У «Радуги» в четверг

      Динамики премиального Porsche грохотали с ошеломляющим задором, будто каждая вибрация стремилась донести простую истину: «Родной, ты бы прикрутил громкость, а то мы не ручаемся за сохранность твоих и без того раздолбанных перепонок!» Мужчину за рулем, казалось, нисколько не волновала перспектива остаться без слуха. Отбивая пальцами некий ритм по рулю, он лукаво улыбался мыслям, вальяжно маячившим где-то на подкорке: сегодняшний вечер обещает быть очень интересным.       Подъезжая к приметному зданию, переливавшемуся как минимум десятью цветами — семь из которых гордо входили в состав радуги, — он быстрым движением метнул взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в собственной сногсшибательности. «Желательно, чтобы при виде меня колени невольно подгибались к полу… но сейчас не об этом», — подумал он, прежде чем виртуозно вписаться в размеченную зону, отведённую исключительно для VIP-персон.       — Вы только гляньте, понарисовали всякого! Вот же крохоборы! — как бы невзначай раскритиковал «нововведение», едва приблизившись к вышибалам, что без устали пасли вход. Те уставились на него во всю ширь глаз, что была им доступна, — точь-в-точь безмозглые бугаи. Один — лысый и весь в наколках (живого места, ей-богу, не найти!), второй — бородато-волосатое нечто, которое, по всей видимости, мутировало из тех волос, что «услужливо» застревают в сливной перегородке. Тот, что волосатее, словно по заранее заготовленной шпаргалке, вопросил с осязаемым нажимом:       — Если что-то не устраивает — руки в ноги и катись отсюда. Понял?       — Ты это кому? Мне, что ли? — лучезарно улыбаясь, пролепетал мужчина. — Прости, чувак, ты так пыхтел, что, кроме соплежуйства, я ничего толком и не разобрал.       «Йети» (так он окрестил амбала, состоявшего на девяносто процентов из волос) насупился, явно недовольный тональностью ответа, но ничего больше не сказал. Промолчал он, конечно, весьма выразительно — да что там, даже многословно! Скривившись так, будто ему за щеку запихнули член, предварительно сдобренный лимонной кислотой, он смотрел со сокрушительным негодованием: «Гребаная, блять, субординация, будь она трижды клята!»       Прежде чем скрыться за дверью «Rainbow», наш герой — этакий похититель анальной девственности — «ободряюще» просиял напоследок: мол, не грусти, а то бородка не будет расти. А что такого? Он ведь само очарование.       «Rainbow», безусловно, поразительно выделялся среди бесконечного однообразия ночных клубов, которых за последние несколько лет понастроили столько, что это стало походить на планомерную оккупацию. Однако не всегда он сиял в завидном свете.       Это заведение предлагало всё и сразу — либо ничего. Иронично, не правда ли? Главное — платить, да как можно больше и чаще, и тогда, поверьте, может даже почудится, что весь мир у ваших ног. Правда, эта навеянная помпезность испарится, глазом не успев моргнуть; развеется в лучших традициях — не бесследно: в подарок останутся неутешительные сообщения от банка, гласящие о бесполезно промотанных накоплениях. Исходя из этих прискорбных фактов, стоит придерживаться определённой стратегии, чтобы и язык не повернулся сказать, что потраченные средства вылетели в трубу зазря. План, несомненно, был, поэтому первым, что сделал мужчина, — направился к барной стойке. Любой хороший вечер начинается с алкоголя, а чем он закончится — одному Богу доподлинно известно.       «Беспроигрышная стратегия», — пронеслось в голове, пока он юрко маневрировал, огибая людей всех сортов, что заполонили танцпол. Потрясающе! Клуб ещё толком не открылся, а это непробиваемое стадо баранов, что образует основной пласт здешнего контингента, уже тут как тут. Они, вероятно, ночуют где-то поблизости, чтобы, едва продрав глаза, ворваться в новый вечер, наполненный потными мужскими телами, заходящимися в героиновом угаре. Убойный секс и героиновые реки стали некими опознавательными знаками, заставляющими вновь возвращаться в этот откровенный гадюшник.       Кстати, было бы вполне резонно задаться вопросом в духе: «Так, а хули ты тут забыл, если клуб этот — натуральный "гадюшник" для натуральных ненатуралов?» Джейк и рад бы, вот только поздно уже — мы вам перезвоним, как говорится. На горизонте тем временем призывно поблёскивали бутылки с дорогим пойлом, которые, по ощущениям, сам Бог выставлял «на витрину» — до того лаконично они вписывались в общую картину, что долгое и упорное разглядывание было чревато посторгазмическим припадком.       Последние два метра Джейк не просто прошёл — пролетел, подхваченный весной в сердце, что расцветала всякий раз, стоило оказаться в опасной близости с горячительными напитками. В животе что-то скручивалось в тугой узел, не давая нормально дышать. Джейк любил это нервное напряжение, расходившееся волной от пупка по всему телу.       Однако длилось это недолго — узел тотчас же слабел, оставляя на память приятное покалывание на кончиках пальцев. Шальной задор, что бился внутри необузданным зверем, неминуемо затухал.       Пару лет назад, когда Джейк впервые прикоснулся к неизведанным землям — клубам и закрытым тусовкам, — он открыл в себе зависимость от вещей, способных даровать сиюминутное забытие. Это, безусловно, будоражило — его колотило от предвкушения, как того наркомана, надыбавшего дозу после месячного застоя. Ну, что было, то прошло — сейчас он, конечно, не дрожал, да и дух не захватывало, но привычка расслабляться таким способом осталась.       Ладно-ладно, кое-что было неподвластно изменениям: безусловная любовь к алкоголю — аж, блять, до мурашек. Другие вещи — наркота, курево да изощрённый секс — уже не бередили разум и душу так, как прежде.       Джейк пришёл сюда с чётким пониманием своих потребностей: ему нужно расслабиться, напиться, забыться, а утром обнаружить себя в постели, полной тел — хрен проссышь, где заканчиваются твои части тела и где начинаются чужие. И не потому, что ему нравятся беспорядочные связи — ни в коем случае. Просто по-другому он уже не может — или, возможно, не хочет.       Нужно расслабиться. Определённо нужно. Блять, даже срочно! Джейка аж передёрнуло от воспоминаний, отложившихся в памяти с плашкой «не открывать — ебанёт».       Неделя выдалась воистину адской: на работе — очередной Армагеддон, который, по хлёсткому замечанию Пасифики — наглой суки-секретарши, приставленной в качестве надзирательницы по назиданию отца, — «без непосредственного вмешательства вице-президента не разгрести». А значит, без него. Без Джейка Книгсли это дерьмо не разгрести. Потому что кто, если не он.       Было ясно как день, что Пасифика откровенно потешалась, приводя отцовские отмашки «свыше» в действие. Джейк прекрасно знал, что в отчётностях по крупной сделке — полный штиль. Никаких тебе пробуксовок, заторов и несостыковок. Уж он-то постарался, чтобы такой прожжённый педант и скупердяй, как его отец, не смог вырвать его из водоворота тусовок.       «Праздник жизни» — традиция, сложившаяся, можно сказать, ещё со времён студенчества. «Праздник», венчающий целый майский месяц, когда деньги — неважно чьи — летят по ветру, принося лёгкое удовольствие. Удовольствие, в котором он нуждался не меньше, чем в еде, воде и воздухе. И всё бы ничего, если бы на его долю не выпала наглухо отбитая мразь. Хватало небрежно мазнуть взглядом по её лицу, чтобы укрепиться в мысли: эта женщина — Сатана в юбке. Если Джейк не попадёт в Ад (что маловероятно), то Ад лично для него разразится на Земле.       Пасифика — дама статная, фигуристая и вся та лабуда, которой «нормальные» мужики осыпают противоположный пол. Впрочем, Джейк — увы и ах — к «нормальности» и не стремился. Возможно, стоило обойтись с ней мягче, а не бросать ироничное: «Ты бы лучше с бумажками так резво управлялась, как комментируешь чужие хуи. Боюсь, член — это единственное "существо", которое будет радо тому, что ты открываешь рот», — на её заигрывания, фамильярность и напористость которых не знали границ.       Подорвавшись ни свет ни заря от оглушительной трели, которой разразился лежавший около уха телефон, Джейк вымученно простонал, нашарил рукой «нарушителя спокойствия» и взглянул на экран.       — Блять... — замогильным голосом протянул Джейк. — Да что ж ей не имётся-то? Даже немцы так не издевались.       Ему хотелось волком выть от вмиг захлестнувшего отчаяния. Право слово, эта женщина была вездесуща и неотвратима, как смерть.        Надпись, высветившаяся на экране, не казалась Джейку обычными буквами — это были инфернальные загагулины, несущие смертный приговор.       Пасифика. Злоебучая Пасифика.       Давно такого не было: всё плохое забылось, развеялось прахом по ветру, жизнь впервые за долгие месяцы била ключом, по облакам скакали пони, а у основания радуги действительно сиял горшок с золотом — и вот тебе на: протеже Дьявола собственной персоной. Ничто так не выбешивает, как звонки по работе с утра пораньше, особенно этот, ведь он гораздо хуже прочих. Звонок от Пасифики в шесть блядских утра ощущался как официальное объявление войны. Ну, если бы он нормально выспался, то, скорее всего, смог бы пережить намечающуюся перепалку. Сейчас же, когда пользы от лобной доли было не больше, чем от этого звонка, Джейк рассчитывал только на удачу.       «Вот бы она ненароком споткнулась и пересчитала рёбрами пару-тройку лестничных пролётов», — мелькнула на периферии сознания шальная мысль.       Ставки зашкаливают, и на кону, судя по всему, свобода. Ну, в физическом смысле. Джейку многое сходило с рук, потому что отец у него, как ни крути, — грёбаный биржевой магнат. Вот только Джейк не уверен, что тот согласился бы замять убийство одной бесчеловечной особи.       Склока, начавшаяся в шесть утра, длилась относительно недолго. Джейку, если не кривить душой, хватило одной встречи с Пасификой, чтобы понять чуть ли не прописную истину — от этой женщины тошно будет всем, кто с ней столкнётся. Всегда удивлялся, как она не задыхается от самой себя, потому что такой уровень токсичности должен быть попросту смертельным. Подступиться к ней было непросто, однако даже это не помешало ему несколько раз предпринять недвусмысленные попытки наладить коммуникацию. Помогло ли? Хуй там! Пасифика, росшая, судя по всему, среди упёртых баранов, джейковских стремлений к «миру во всём мире» не разделяла. Так и повелось с недавних пор — зубоскалит он ровно в тон.       Иногда его даже забавляло, что со стороны они с Пасификой походили на кровных родственников, где секретарша-злыдень — старшая сестра со стервозным характером, а он — младший брат, неуёмность которого должна проходить по отдельной статье Уголовного кодекса.       Посабачились, конечно, знатно, плюясь с обеих концов провода слюной, как дикие гиены, благо всё-таки разбежались. Перед тем как презрительно ударить по кнопке сброса, Джейк успел услышать то, ради чего, собственно, Пасифика и затеяла утренний дебош.       Уже позже, успев порядком остыть и обдумать произошедшее, Джейк обнаружил не самую приятную для себя вещь — наехал он, по сути, с нихуя — зато с уверенностью матёрого бандюгана. Пасифика хоть и была папкиной тенью, бдящей денно и нощно, чтобы Джейк, балагур и обалдуй, ничего не натворил, имела привилегий не больше, чем рядовой офисный сотрудник. Всего-то была в милости — и не больше. Ей тоже пришлось подорваться с первым лучом солнца, ибо горели контракты, а это, пардоньте, дело, не терпящее отлагательств. Логично, что он, занимающий должность исполнительного директора, должен был принимать непосредственное участие во всём, что касалось судьбы компании. Должен был. Но как же ему, чёрт возьми, до фонаря — кто бы только знал!       Стоит признать — он сегодня мальнеко облажался, действительно не стоило закатывать концерт, портя настроение и себе, и, так уж и быть, ей. Он обязательно извинится, но потом, когда его снимут с куртуазной должности.       «То есть никогда?» — мелькнул в голове елейный голосок Пасифики, которую подобное заявление искренне позабавило бы.       Пусть это и были проделки вспухшего мозга — хотелось огрызнуться в ответ, да так, чтобы не в бровь, а в глаз. Отношения не клеились даже с воображаемой Пасификой. Что ж, это весьма прискорбно. Им, как двум одноимённым зарядам, не было суждено сойтись характерами — минусы ведь всегда отталкиваются. Они с Пасификой как раз из этой касты.       Не подумайте, что он, будучи откровенной шалупонью, гордился рядом выдающихся недостатков, естественным образом прилагавшихся к дрянной душонке. Да, не архангел Михаил, но хотя бы не отрицал наличие некоторого количества шероховатостей в своей личности — в отличие от Пасифики, которая словно нарочно строила из себя «святую непорочность», незапятнанную грязью джейковского общества. Какова чертовка — сама, мать её за ногу, доброта! Ага, как же. Мать Тереза, например, прикидывалась чуть ли не преподобной мессией — вот только наскоро выбеленные стены «чище» от этого не становятся. Косметический ремонт никогда не заменит основательной реконструкции. Мораль сей басни такова: сперва стоило заняться «выселением» тараканьих полчищ, коих наберётся в каждой головушке, а уже потом наводить марафет — на лице или где угодно, — потому что для начала всё-таки нужно разрулить беды с башкой. Джейк, как не самый плохой человек и порядочный начальник, желает всем сотрудникам избавиться от проблем, годами терзающих бедную голову, но одной конкретной даме — в особенности.       На автопилоте перетекая от одного стола к другому, попутно обмениваясь приветствиями и рукопожатиями со всеми, кого вовремя вспомнил, он не заметил, что большую часть времени этих побегушек провёл за размышлениями о — боже ж ты мой — Пасифике. Где это видано, чтобы он, стойкий орешек, раскис из-за пустяковой перебранки? Подумаешь, снова повздорили — с кем не бывает? Как будто никогда такого не случалось. Случалось, еще как случалось — и ничего, живой же. Джейк, как представитель этиловой формы жизни, видимо, порядком притомился из-за рабочей недели, отличившейся нескончаемым потоком мозговыносящих происшествий. Вследствие этого утренняя баталия с Пасификой запустила какой-то неведомый механизм, что всё это время тихонечко ожидал своего звёздного часа.       Ну, ничего. Главное сейчас — не нарваться на шумную компашку Дилана. Уж кто-кто, а этот невыносимый мудозвон спуску не даст. Почти все посиделки в его «скромном» обществе негласно скатывались в игры разума: этот недошерлок на полставки пытался прощупать деловую почву для своей змеюки-мамашки, которая спит и видит, как бы подобраться к TJ Capital & Media Holdings поближе, а затем наотмашь ударить, окончательно сметая ненавистных конкурентов с биржевого рынка. Сучка и её выродок-сучонок, явно обделённые чувством меры и умением считывать атмосферу, безобразно путали команду «нельзя» с «можно».       Сегодня не хотелось ни людей, ни разговоров. Хотелось по-свински затариться бухлом, оставив на баре пару-тройку тысяч баксов, отсидеть пятую точку на новых пижонских стульях у стойки, дождаться, когда она начнёт ощущаться бетонным кирпичом, а затем завалиться в не менее франтоватые опочивальни на верхнем этаже, отведённые для венценосных особ, благоразумно купивших членство в клубе.       Клуб — не абы какой, а элитный. Настолько элитный, что вышеупомянутые мажоры, в числе которых Джейк прозябал с каким-то извращённым самодовольством, могли давать волю не то внутренним демонам, не то бешеным белкам, которые от безделья сгрызли большую часть хозяйского мозга, и при этом не бояться, что наутро у входа в клуб нарисуется полицейский конвой. Вся херня, творящаяся здесь, не имела привычки просачиваться наружу неугодным потоком слухов и сплетен. Всё было законно ровно до тех пор, пока подробности бесовских похождений не находили своего, так сказать, слушателя.       Джейк сегодня был не в том настроении, когда хочется сбацать брейк-данс на пару с Дьяволом пред лицом закона, поэтому решил, что обойдётся банальной компанией из себя, алкоголя и — если повезет — Пента.       Жаль только, что они не договаривались о встрече...       Пент был буквально единственным человеком, кого хотелось от радости встречи расцеловать, а не выбить зубы. Джейк, признаться честно, до последнего не хотел задумываться о том, что, кажется, только Пент был тем самым другом — да что там, человеком с большой буквы, с которым можно было реализовать потребность в чисто человеческом общении без перехода к горизонтальному положению. Мысли об этом были уж слишком удручающими, поэтому пресловутое «кажется» имело место быть. Пусть и дальше кажется, что среди его многочисленных «друзей-товарищей» есть кто-то ещё, кому можно без последствий излить душу.       Порой, что ни в коем случае не противоречит человеческому фактору, Пент нестерпимо бесил, из-за чего идея организовать ему поездку в травмпункт не казалась такой уж бесчеловечной. Подумаешь — помучился бы недельку-другую. Ему не помешало бы отлежаться, думая о своём поведении; глядишь, обнаружил бы в себе талант к здравомыслию. Ему ой как пригодились бы новые нейронные связи. Это всё, конечно же, лирическая ремарка. Если смотреть на ситуацию без помпы и драматизма, то Пента он ценил больше жизни. Дружба с ним была дороже всего, что было, есть и будет в жизни Джейка.       Закончив обмен преувеличенно дружелюбными фразами с людьми, которых знал без году неделю, Джейк танком попёр к бару. Погуляли — и хватит, пора бы перейти к основной части.       На секунду ему подумалось, что сегодняшний поход в клуб похож на странный многоуровневый квест, состоящий из головоломок-препятствий на пути к «священному Граалю» в лице Macallan 25: то прицепятся неотёсанные амбалы, то вспомнится вездесущая Пасифика, которую впору поселить на необитаемом острове, чтобы не докучала лишний раз, то безжалостно преградят путь невесть откуда взявшиеся «друзья» — триста лет они ему не снились.       Куда ни плюнь, куда ни глянуть — сплошной геморрой.       И ведь мимо не пройдёшь, потому что все они — вертлявые мрази, тесно связанные с миром бизнеса. Одно неосторожное слово или действие, которое легко можно исковеркать или превратно понять, — и они помчатся шерстить каждый закуток, стремясь нарыть рекордное количество компрометирующих материалов. Ты либо с нами, либо против нас. «Выбирай не хочу», как говорится. Вот Джейк и выбрал «дружить» во имя высшей цели.       Цель целью, но как же он, сука, обрадовался, когда на горизонте, переливаясь всеми оттенками шоколадного в свете клубных огней, показалась родная макушка. Господи... он всё-таки здесь. Шикарно!       Только гляньте на него! Ебать, чем не жених на выданье? Сегодня Пент казался неприлично притягательным. Боже... о чём он думает? Это же Пент — брат, если не по крови, то хоть по призванию. Хорошо-хорошо, сойдёмся на том, что смотреть можно. Правда ведь?       Тот был в дорогущем костюме, который, если не лукавить, сидел на этом дьяволе как влитой, совершенно бесстыдно обтягивая все прелести, доставшиеся, очевидно, по блату от матушки-природы. Словно богатая тётя, что приезжает редко, но метко, она вручила ему выигрышный лотерейный билет, поцеловала в лобик и с любовью отправила покорять не только людские сердца, но и пробуждать потенциал досыхающего либидо. До того, чертяга, красив, что порой становилось грустно от их крайне «не привилегированного» положения.       Джейк был уверен: в их случае поговорка «хорошим сексом дружбу не испортишь» сработала бы с точностью наоборот. Поэтому вся та похабщина, кипящая внутри, подобно вулканической магме, была обязана сгнить вместе с ним в могиле. Проще сдохнуть, чем дать Пенту понять, что их дружбе угрожает вспухшая боеголовка одного конкретного педика. Да не в жизнь! Благо мозг был на месте, в критические моменты функционируя на все сто. Каждый раз, когда в голове звучал бесовской голосок, шептавший манящее «а что если?», тот вываливал на голову Джейка тысячу и один сценарий, где это грёбаное «если» оборачивалось масштабной катастрофой. Пент не должен был ни видеть того, что творилось на дне пьяных джейковских глаз — пьяных далеко не от алкоголя, ни слышать постыдных слов и фраз, которые нередко вертелись на языке при взгляде на этот сосредоточенный очаг греховности.       Пент был греховно привлекателен — по-другому этого змея-искусителя не описать.       Между ними было не больше метра, когда Джейк, наконец, решил обозначить своё присутствие:       — Эй, Пент, — не размениваясь по пустякам вроде дежурного обмена любезностями, Джейк дерзко окликнул мужчину, облюбовавшего один из стульев у барной стойки. Джейк прекрасно знал, что его желание присесть на уши не расценится как прелюдия к тому, что обычно происходит за дверью VIP-комнаты после пары-тройки особо крепких напитков. Пент был из числа тех людей, которые не велись на его томный взгляд и кошелёк, доверху забитый банкнотами крупного номинала. Ладно-ладно, упоминание «толстенького кошелька» было не то что чрезмерным, а буквально неуместным хотя бы по той причине, что Пент, дражайший наследник NTA, уж точно не претендовал на статус содержанца.       Вышеупомянутый «Пент» никак не отреагировал: музыка на фоне орала нетипично громко, что значило лишь одно — «сегодняшний» диджей, герой-любовник Тони, в том настроении, когда даже у космической бесконечности найдётся предел. Герой‐любовник, который, пока ловил очередную белочку, умудрился оказаться на пересечении миров и там имел честь умаслить «потусторонние силы». Те, окончательно размякнув, сжалились над собратом по духу и взяли негодяя под свою эгиду — иначе его живучесть и способность каждый раз выходить сухим из воды объяснить решительно невозможно.       Он, видать, наконец-то оклемался после трагичного расставания с Мэл. Раз очухался, то почему бы не отметить это дело нечленораздельным грохотанием вместо нормальных треков, не правда ли? Страдает он — значит, страдают все.       Подойдя вплотную, Джейк почти невесомо прикоснулся рукой к плечу Пентагона, надеясь тем самым привлечь внимание к своей августейшей персоне. Пент едва заметно напрягся.       — Тони, как я погляжу, сегодня в ударе. Недолго ему осталось — ещё день-два побеснуется, а потом зароется в свою берлогу и месяц киснуть будет, — Джейк скорее сухо излагал печально известные факты, чем выказывал искреннюю обеспокоенность состоянием приятеля.       — Это да-а-а-а, — дурачливо протянул Пент, — его внезапная оживлённость ничего хорошего не сулит. Знаем, плавали.       — Ещё б не плавали! Этот обалдуй уже в четвёртый раз проёбывается. Пора бы запомнить: либо девки, либо таблетки. Третьего не дано.       Пент, предчувствуя долгую тираду, без лишних уточняющих вопросов заказал коктейль для разогрева, чтобы дальнейший диалог шёл не так уныло.       Уж он-то знал: Джейк без «допинга» — сгусток соплей, который чем больше причитает, тем сильнее растекается бесформенной лужей. Если даст волю чувствам, будет нудеть до скончания веков, чего Пент, как хороший друг, не помог допустить — приходилось ненавязчиво пичкать его алкогольными коктейлями, чтобы Джейка поскорее переклинило и потянуло на очередные приключения. Благо, не на его задницу. Пент, разумеется, как хороший друг, был нескончаемо рад тому, что трахался Кингсли исключительно в активной роли. Он, как хороший друг, непременно дождётся момента, когда неприступная крепость сдаст позиции и откроется для штурма.       Он, конечно, хороший друг... но ничего не может с собой поделать. Джейк как был вусмерть привлекателен — так и остался. Пент надеялся, что это чудовищное помутнение, преследующее его с незапамятных времён, когда-нибудь рассосётся, оставив после себя горькое послевкусие, но не тут-то было. «Помутнение» трансформировалось во что-то страшное и практически неконтролируемое: Пенту, как истинному хорошему другу, только и оставалось, что перейти в режим «ожидания». Всё ещё ждёт. Какой там годок пошёл? Четвёртый... вроде бы.       — Тони — пропащий нарколыга. Сам виноват, что позарился на цветочек благородной Девы Марии в лице Мэл. Она-то дама пиздец принципиальная... — Пент взял паузу, отхлебнул треть своего Old Fashioned и продолжил: — порой — до усрачки. Говорила же, мол, до замужества — ни-ни, а Тони, утырок, накидался и в таком состоянии пошёл к ней в гости. Потискаться он, видите ли, захотел. Ну не уёбок?       — Уёбок, — патетичным тоном подытожил Джейк. Его, честно говоря, не сильно парила узколобость Тони, который, по ощущениям, имел скрытую страсть к коллекционированию проёбов разной степени тяжести. Для справки: эта «шалость» занимала чуть ли не позорное последнее место, если сравнивать с предыдущими факапами.       — Это для него, можно сказать, типичный понедельник. Перебесится.       Джейк больше не хотел перебирать «грязное бельё» Тони, которое тот носил «на голове», то есть совершенно беззастенчиво кичился его наличием, время от времени лично подпитывая сплетни, прославляющие его больную голову. Джейк чудом удержался от того, чтобы завалиться на столешницу, попутно скуля, как пёс, которого запрягли в сани и заставили ебашить за тридевять земель в пургу, поэтому просто утомлённо поинтересовался:       — Ты мне лучше скажи, что там за карапуз на входе? Впервые эту рожу вижу.       — Какой «из»?       — Йети, блять. Господи, не тупи, Майка-то несколько раз видел, не спросил бы про него.       — А-а-а, ты про волосатого, что ли? Так Стэн в котолашку загремел, точно не скажу, что натворил. Поговаривают, спалили его за «этим» делом. Ты вроде не дурак, так что объяснять, что там за «дело», не буду. Кстати, волосатик без пяти минут сотрудник, а уже успел поднасрать. Что стряслось?       Трактовка у «этого дела» была весьма тривиальная и до смешного однозначная — бедолагу повязали по глупой, но счастливой для псов закона случайности. Не нужно быть шибко умным, чтобы понять: Стэн был наркокурьером. Грёбаный Олимпийский призёр в области идиотизма. Эту несусветную тупость даже комментировать не хотелось.       Он, имея вполне приличную работу (ладно, не сказать, что стоять на страже покоя лакшери-притона — охренеть какая престижная должность, но не суть) и достаточно стабильный доход, мог жить прекрасной жизнью среднестатистического класса, иногда позволяя себе непредвиденные траты на странные, но дорогие прибамбасы. Возможно, ему просто захотелось более острых ощущений, но опять же — чем не ощущения, когда тебе по несколько раз на день приходится сталкиваться с зубодробящими и мозговыносящими потасовками? В одной из таких Стэн чуть не распрощался с ухом, что, как кажется Джейку, тянет на целый спектр самых противоречивых, но отнюдь незабываемых эмоций. Нравился он Джейку — классный мужик, жаль, что недалёкий, раз пошёл на поводу у столь примитивного желания, как жажда приключений, исход которых отличался заурядностью: тюрьма либо морг.       — Да эта мутация вшивая наехала на меня. Вот думаю, сколько времени и денег потребуется, чтобы организовать если не депортацию, так хоть увольнение.       — Я тобой, господин Кингсли, поражаюсь — улыбаясь так лукаво, как только умел, Пент мерзенько спародировал Пасифику. Обращение «господин Кингсли» успело набить такую нещадную оскомину, что Джейк научился за секунду достигать точки кипения.       — Это ж надо быть настолько желчной хуйнёй. Расслабься и кайфуй. Либо, будь другом, съеби в закат, пока не обломал хорошее настроение.       Пент, пожалуй, обзавёлся лишней жизнью, раз решился на пренебрежительный тон в отношении Джейка. Блядский язык — хоть бери да отгрызай, ей-богу! Пент, в последний момент поймав озарение за хвост, понял, что рискует прозябать в эпицентре «смотреть можно, трогать — нельзя» всю оставшуюся жизнь. Дабы избежать столь заурядной участи, он решительно вознамерился сгладить углы.       Как раз вовремя, потому как Джейк, отошедший от эмоции, сравнимой разве что с всеобъемлющим ахуем, зыркнул с таким укором, что Пенту захотелось сползти с грёбаного стула, на котором он вальяжно развалился, упасть Кингсли в ноги и прямо здесь, у всех на виду, загладить вину самым непотребным способом. Он, поверьте, был горазд и на куда большую грязь, вот только подобные «опции» не были предусмотрены в их нынешних отношениях. Дружба как дружба — никаких тебе излишеств и пресловутых «привилегий».       «Жри, чё дали, пока в ебло не прописали», — замученной процессией курсировали слова, пропитанные годами воздержания. Вяленькая мантра, до того заезженная и изношенная беспрестанным повторением, справлялась с одной-единственной функцией «экстренного отрезвителя» с натяжкой — да что там, со скрипом!       — Да ладно тебе, шучу, просто шучу... Будто ты не знаешь: тусовка без тебя — считай, и не тусовка вовсе, — Пент старался держаться особняком, но выходило из рук вон плохо. Господи, лишь бы Кингсли не подумал, что он тут решил к нему подмазаться, а то светит тебе, дурак, нечто пострашнее френдзоны — лицо, полное отвращения, означающее лишь одно: на этой трагичной ноте их пути разойдутся. Джейк не любил много вещей, но больше всего — тех, кто подхалимничал, пытаясь оказаться в милости, а затем, соответственно, предложить чисто дружеский вклад в уменьшение суммы на его банковском счёте. Всё это так «волнительно» — разделять, так сказать, не только быт, но и заводить совместную историю банковских операций.