Помни меня, если даже забудешь

В плену чужого отражения «Память — это не то, что хранит разум. Память — это то, что не может отпустить сердце. И если любовь была настоящей, ей достаточно одного взгляда, чтобы вернуть человека… из небытия». Самое страшное одиночество — не тогда, когда ты один, а когда тот, кто является твоим дыханием, решает, что тебе больше не нужен воздух. Тэхён бежал. Это не был побег труса — это была попытка спасти остатки рассудка. Сеул душил его воспоминаниями о последней ссоре, которая оставила на душе ожоги. Месяц в США с Минхви казался ему долгой ссылкой в безвоздушное пространство. Без Чонгука мир обесцветился. Тэхён чувствовал себя засушенным цветком между страниц старой книги: формы те же, но жизни и аромата больше нет. Гук не звонил. Его молчание было громче любого крика, оно резало по живому, заставляя Тэхёна каждую ночь сворачиваться клубком от фантомного холода. «Он остынет. Он поймет», — шептал Тэхён самому себе, как молитву. Но пытаться объяснить что-то Чонгуку в порыве его ярости было всё равно что доказывать штормовому морю, что ты не умеешь плавать. Чонгук был стихией — неуправляемой, сокрушительной и бесконечно любимой. Родители встретили их в Штатах холодно-вежливо, как досадный пункт в плотном графике своей сверхуспешной жизни. Пара дежурных улыбок, короткий ужин — и они снова исчезли, пытаясь прожить десять жизней одновременно, забыв о том, что их собственным детям нужно простое тепло. В день отъезда, когда они с Минхви возвращались домой, чтобы собрать вещи, Тэхён чувствовал, что предел достигнут. Внутри него зрело решение: он вернется, он запрёт этого ревнивого «идиота» в комнате и не выпустит, пока тот не выслушает правду. Минхви — сестра, просто сестра. Глупая ревность Чонгука травила им обоим сердца, превращая любовь в поле боя. Машина мягко скользила по шоссе. Тэхён был погружен в мысли о Гуке, когда реальность внезапно деформировалась. Сначала он почувствовал чужое дыхание — слишком близкое, слишком горячее, пахнущее приторными духами Минхви. А затем её ладонь легла ему на бедро, опаляюще близко к паху. — Тэ-тэ… — её голос стал тягучим, как ядовитый мед. — Отпусти себя. Пойми наконец: лучше меня у тебя никого не будет. Мир за лобовым стеклом на мгновение замер. Зрачки Тэхёна расширились, впитывая этот противоестественный ужас. В голове набатом забили слова Чонгука, которые он тогда счел бредом: «Она не воспринимает тебя как брата!» Это было не просто предательство. Это было осквернение самой сути их родства. Тэхён почувствовал себя олененком, чью шею уже сжали челюсти хищника. Оцепенение сковало мышцы, превращая их в камень. Когда твой родной человек делает такое, реальность рассыпается на атомы. Руки на руле ослабли. Машина вильнула, теряя сцепление с асфальтом, но Тэхён даже не попытался выровнять курс. В его сознании билась одна-единственная, темная и ясная мысль: «Пусть эта машина уничтожит всё. Пусть она сожжет эту грязь вместе с нами». Фары встречного потока превратились в ослепительные звезды. Последнее, что он почувствовал, — это ледяной ветер из разбитого окна и тишину, которая наконец-то стала абсолютной. Когда чистое смешивается с порочным, спасение видится лишь в разрушении. Иногда нужно разбиться вдребезги, чтобы осколки больше никогда не смогли причинить боль. Тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, осязаемой, как черная вода, в которой Тэхён тонул долгие месяцы. Без снов, без звуков, без самого себя. Когда он впервые открыл глаза, мир встретил его слепящей стерильностью больничного потолка и едким запахом антисептиков. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Длинные, изящные пальцы казались чужими инструментами. Кто он? Как звучит его смех? Какого цвета его любимое небо? Пустота внутри была такой огромной, что в ней можно было закричать, и эхо никогда бы не вернулось. Дверь распахнулась с резким, тревожным звуком. В палату влетела девушка — воплощение боли и преданности. Разбитые губы, багряные ссадины на тонкой коже, гипс на руке. Она выглядела как хрупкая птица, пережившая крушение. — Тэ… — выдохнула она, и в этом звуке было столько отчаяния, что Тэхёну стало физически больно. Она схватила его ладонь своей дрожащей рукой, и он почувствовал тепло её кожи, но внутри не отозвалась ни одна струна. — Кто… ты? — его голос был сухим, надтреснутым, как старая бумага. Её глаза мгновенно наполнились слезами, которые покатились по порезам на щеках. — Я… твоя жена. Так родилась Иллюзия. Она была выстроена безупречно, кирпичик за кирпичиком. В уютном доме в США всё кричало о «их» жизни: глянцевые фотографии на камине, где они смеялись в объятиях друг друга, но как брат и сестра . Хотя эти фото уже стояли на камине как память о счастливой паре . Кольцо, идеально обнимающее его палец, одежда, пахнущая кондиционером и домом. Минхви была воплощением заботы. Она учила его ходить заново, когда мышцы отказывались слушаться, она кормила его с ложечки, когда боль от реабилитации застилала глаза. Но по ночам, когда она засыпала рядом, Тэхён смотрел в окно на чужие звезды и чувствовал холод. Он целовал её в ответ на ласку, но эти поцелуи были лишь данью благодарности. В его груди вместо сердца словно тикал пустой часовой механизм. Он ощущал себя вором, который занял чужое место в чужой постели, и эта «правильная» жизнь ощущалась как тесная, колючая одежда, которую невозможно снять. «Ложь может построить целый мир, но она никогда не сможет вдохнуть в него жизнь. Имитация тепла греет лишь кожу, оставляя душу замерзать в вечной зиме».