Пауза на вдохе

Тот вечер в гримерке после съемок «Контактов» Антон помнил до мельчайших деталей. Запах дешевого лака для волос, смешанный с ароматом дорогого парфюма Арсения, и приглушенные голоса за тонкой перегородкой. Шастун просто хотел забрать забытый браслет, но замер, услышав знакомый бархатный голос, который сейчас звучал непривычно сухо. — Арс, ну ты же понимаешь, что фанаты сходят с ума? — это был голос одного из продюсеров. — Ваши «гляделки» с Антоном делают нам охваты. Нужно больше взаимодействия. — Я всё понимаю, — отозвался Арсений, и в его тоне не было ни тепла, ни капли сомнения. — Это отличный коммерческий ход. Мы с Антоном профессионалы. Если для шоу нужно изображать химию, я её изображу. Между нами нет ничего, кроме работы и грамотного маркетинга, так что не переживайте — личные чувства не помешают процессу. Для Антона в ту секунду мир не просто рухнул — он рассыпался в мелкую стеклянную крошку, которая вонзилась прямо под кожу. Он не стал заходить. Он просто развернулся и ушел, оставив в той гримерке и браслет, и свое дурацкое, открытое нараспашку сердце. Полгода спустя. Санкт-Петербург. Арсений стоял у окна, сжимая в руке телефон. На экране светился входящий от «Шаста» — контакт, который он не решался удалить, но и не надеялся увидеть активным. — Полгода... — прошептал Арсений в пустоту квартиры, прежде чем нажать «принять». — Арс, я у твоего подъезда, — голос Антона, долетевший через сотни километров и месяцы молчания, ударил под дых. — Тут код поменяли. Или я просто идиот и всё забыл. Попов закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он знал, что совершил самую большую ошибку в жизни тогда, в гримерке, пытаясь защитить их обоих от слухов и давления сверху. Он думал, что Антон не слышит. Он думал, что «профессионализм» спасет их. — Поднимайся, — бросил Арсений в трубку и нажал кнопку разблокировки двери. Гул лифта в питерском подъезде казался оглушительным. Арсений замер в дверях своей квартиры, вглядываясь в полумрак лестничной клетки. Когда створки разошлись, оттуда вышел не тот «золотой мальчик» импровизации, которого привыкла видеть публика.Антон выглядел хреново. Нет, «хреново» — это было слишком мягкое слово. Огромные синяки под глазами, ввалившиеся щеки, промокшая насквозь черная толстовка, липнущая к худому телу. В пальцах он сжимал измятую пачку «Парламента», а от самого него за версту несло табаком и каким-то отчаянием. Он прошел мимо Арсения в коридор, даже не разуваясь, оставляя на светлом паркете грязные следы. — Уютненько тут у тебя, Арс. Дизайнерски, сука, — выплюнул Антон, обводя мутным взглядом прихожую. — Всё по фэншую, как ты любишь. Чистенько. Не то что в той ебаной гримерке полгода назад, да?Арсений закрыл дверь, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Шаст, ты весь дрожишь. Сними куртку, я сделаю чай... — Заткнись, — резко перебил Антон, разворачиваясь. Его глаза, обычно зеленые и теплые, сейчас походили на два выцветших осколка бутылочного стекла. — Не надо мне твоего чая. И твоей грёбаной заботы тоже не надо. Я приехал просто посмотреть, как у тебя дела. Как там твой «грамотный маркетинг» поживает? Гонорары выросли после того, как ты так технично меня слил? — Антон, ты не понимаешь, я тогда... — Да я всё, блядь, понял! — Антон сорвался на крик, и его голос сорвался, превращаясь в хрип. — «Ничего, кроме работы». «Профессионалы». Ты хоть представляешь, как это — стоять за стенкой и слушать, как человек, ради которого ты готов был в петлю лезть, называет тебя «удачным коммерческим ходом»? Ты же, сука, даже не дрогнул тогда. Голос ровный, манеры безупречные... Настоящий актёр. Оскара тебе, Арсений Сергеевич. Антон вытащил сигарету трясущимися пальцами и попытался щелкнуть зажигалкой, но та лишь бесполезно высекала искры. — Блядство... — прошипел он, едва не плача от бессилия и холода. Арсений почувствовал, как внутри закипает встречная волна. Хватит. Он тоже не спал эти полгода, он тоже превратился в тень самого себя, запершись в этой стерильной питерской квартире, как в склепе. Видеть Антона таким — разбитым, грязным, матерящимся — было физически больно, но слушать эти обвинения, когда за душой у самого выжженное поле, стало невыносимо. — А ты чего ждал, Шастун? — голос Арсения внезапно стал стальным, режущим. — Что я там, в гримерке, перед продюсером на колени упаду и в любви тебе признаюсь? Чтобы нас обоих на следующее утро из эфиров вышвырнули за «несоответствие формату»? Он сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию, и выбил зажигалку из дрожащих пальцев Антона. Та с глухим стуком отлетела в угол. — Ты думаешь, ты один тут страдалец, блядь? — Арсений сорвался на крик, чего за ним почти никогда не водилось. — Легко быть искренним, когда тебе двадцать с лишним и море по колено! А я пытался нас прикрыть! Я врал ему в лицо, чтобы он отъебался от нас, чтобы не лез в то, что происходит, когда камеры выключаются! Антон замер, тяжело дыша, его зрачки расширились от неожиданной ярости Попова. — Прикрыть? — хрипло переспросил Шастун. — Ты меня не прикрыл, Арс. Ты меня похоронил. Заживо. Сказал бы хоть слово потом… Одно слово, сука! «Тош, это для дела», «Тош, я соврал». Но ты же просто уехал. Исчез. Удалил меня из своей «профессиональной» жизни. — Потому что я видел, как ты на меня смотрел на следующее утро! — Арсений схватил Антона за плечи, сжимая пальцы на мокрой ткани толстовки. — Ты смотрел на меня как на личного палача! Я трус, Антон! Да, я испугался, что если открою рот, то вывалю всё сразу — и как я задыхаюсь без тебя, и как я ненавижу эту работу за то, что она заставляет меня так врать! Арсений почти встряхнул его, его голос сорвался на шепот, полный отчаяния: — Я думал, так будет проще. Тебе — ненавидеть меня и жить дальше. А мне… мне просто сдохнуть потихоньку здесь, в тишине. Антон дернулся, пытаясь высвободиться, но силы внезапно покинули его. Гнев, который подпитывал его все эти километры от Москвы до Питера, вдруг лопнул, как перетянутая струна. Он просто уткнулся лбом в плечо Арсения, и его плечи мелко задрожали. — Ты дебил, Попов, — глухо отозвался он в изгиб чужой шеи. — Какой же ты феерический дебил со своей логикой. Антон резко дернулся, упираясь ладонями в грудь Арсения и с силой отталкивая его от себя. Между ними снова образовалась дистанция в пару шагов — звенящая, заполненная тяжелым дыханием и запахом сырости. — Не трогай меня, Арс. Не смей, блядь, делать вид, что тебе тоже было плохо, — прошипел Антон, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты профессионал, помнишь? Ты мастерски съебал в закат. Расскажи мне, как ты жил эти полгода? С кем спал? В каких новых проектах светил своим идеальным лицом, пока я в Москве каждое утро блевал от вида собственного отражения в зеркале? Арсений стоял неподвижно, не пытаясь сократить расстояние. Его руки бессильно повисли вдоль тела. — Я не жил, Шаст. Я функционировал, — тихо, почти безжизненно ответил он. — Театр, репетиции, дом. Стены, которые давят. Я ни с кем не спал. Я даже не заговаривал ни с кем дольше, чем того требовала вежливость. Ты хочешь знать правду? Я каждое утро просыпался с мыслью, что сегодня я тебе позвоню. И каждый вечер засыпал, ненавидя себя за то, что так и не нажал «вызов». Потому что я трус, Антон. Я боялся услышать, что ты меня забыл. Или, что еще хуже — что ты меня презираешь. — Я тебя ненавидел, — выдохнул Антон, и в его голосе «стекло» хрустнуло с новой силой. — Каждую секунду. Каждую сигарету, которую выкуривал, глядя на твои фотки в инсте. Я ненавидел тебя за то, что ты сделал из нас бизнес-проект. Шастун сделал шаг вперед, и теперь в его взгляде не было ярости — только бесконечная, выматывающая усталость человека, который дошел до края. — Скажи мне одну вещь. Прямо сейчас. Без своего актерского дерьма, без пафоса и без оглядки на продюсеров. Ты тогда… когда мы были в той гримерке до этого разговора… Ты хоть раз чувствовал то же самое, что и я? Или я один, как последний мудак, верил, что это по-настоящему? Арсений поднял глаза. В них больше не было льда — только голая, пульсирующая боль. — Это никогда не было работой, Антон. Никогда. Это было единственным настоящим, что вообще случалось в моей жизни. И я испугался этого больше всего на свете. Арсений не выдержал. Вся его хваленая выдержка, все эти маски «петербургского интеллигента» и «профессионала» треснули и осыпались к ногам бесполезным мусором. Он сделал один широкий шаг, сокращая эти проклятые сантиметры, и практически врезался в Антона. Он не стал спрашивать разрешения. Он просто схватил лицо Шастуна в свои ладони — ледяные пальцы коснулись горячей, воспаленной кожи щек — и впился в его губы поцелуем, который больше напоминал попытку выжить. В этом поцелуе не было голливудской романтики. В нем был привкус дешевого табака, соли от невольно выступивших слез и отчаянного, звериного голода. Это был способ заткнуть всю ту ложь, которую они наговорили друг другу за полгода. Способ сказать: «Замолчи, просто будь здесь». Антон на секунду замер, ошарашенный этим напором, а потом сдавленно всхлипнул прямо в губы Арсения и ответил. Он вцепился в плечи Попова так сильно, что на завтра наверняка останутся синяки, буквально врастая в него, пытаясь компенсировать каждое мгновение этой долгой разлуки. — Больше… никогда… — выдохнул Антон, когда они на секунду оторвались друг от друга, соприкасаясь лбами. Его дыхание обжигало. — Слышишь, Попов? Если ты еще раз решишь меня «защитить» таким образом, я тебя сам пришибу. — Слышу, — Арсений прижал его к себе так крепко, что, казалось, ребра вот-вот хрустнут. — Больше никакого маркетинга, Тош. Только мы.