Пауза на вдохе

Идея была красивой на бумаге, но реальность встретила их запахом плесени и холодным бетонным полом. Ребята нашли репетиционную базу в подвале бывшего завода на Электрозаводской. Это была тесная комната, обклеенная старыми яичными лотками для звукоизоляции, где тускло горела одна-единственная лампочка. — Пиздец, — выдохнул Антон, ставя свой диджейский контроллер на шаткий деревянный стол. — Мы из прайм-тайма федерального канала переехали в гараж к подросткам-панкам. — Зато здесь нас никто не услышит, Шаст, — Арсений пытался сохранять бодрость, но его пальцы, сжимавшие микрофонную стойку, заметно дрожали. Репетиция не клеилась с первой минуты. Дима, который не садился за установку профессионально уже пару лет, постоянно сбивался с темпа. Гул барабанов в тесном пространстве бил по ушам, превращаясь в кашу. — Стоп! Стоп, сука! — Дима бросил палочки, и те с грохотом отскочили от бетонного пола. — Антон, ты задираешь бас так, что я не слышу бочку. Ты можешь просто дать ровный квадрат, а не этот свой кислотный хаус? — Поз, это не хаус, это бит! — огрызнулся Антон, срывая наушники. — Под твою «ровную» долю только в очереди в Сбербанке стоять. Мы рейв делаем или похороны Котова? — Мы делаем дерьмо, вот что мы делаем! — выкрикнул Дима, вытирая пот со лба. — У нас нет структуры. Арс, ты стоишь как истукан. Ты должен вести толпу, а ты читаешь стихи под бит. Это не работает! Арсений побледнел. Похвала всегда была его топливом, а критика друга, да еще и в такой момент, ударила по самому больному. — Я пытаюсь найти форму, Дима. Мы не группа «Звери», мы — импровизаторы в музыке. Если тебе не нравится моя поэзия, может, сам выйдешь и будешь шутить про тещу под прямой бит? — Да пошли вы оба! — Серёжа со звоном отбросил бас-гитару на диван. — Вы ведете себя как дети. Полгода не общались, накопили обид, а теперь вымещаете их на инструментах. В подвале повисла тяжелая, душная тишина. Было слышно только, как гудит усилитель. Антон стоял, опустив голову, и его длинные пальцы мелко дрожали, перебирая провода. Все то «стекло», которое они пытались склеить в Питере и в машине Позова, снова начало трескаться. — Я просто… — голос Антона надломился. — Я просто хочу, чтобы это получилось. Потому что если это не получится, у нас вообще ничего не останется. Ни работы, ни репутации. Только иски и эта конура. Арсений медленно подошел к нему. Он проигнорировал присутствие Димы и Серёжи. Он просто положил руку Антону на затылок, притягивая его ближе, заставляя уткнуться лбом в свое плечо. — Получится, Тош, — прошептал Арсений так, чтобы слышал только он. — Просто мы все на взводе. Дима, наблюдая за этой сценой, тяжело вздохнул и поднял палочки. — Ладно. Простите. Я старый ворчливый дед. Шаст, давай свой бит. Арс… просто говори то, что чувствуешь. Не Чехова, а то, что у тебя в голове сейчас. Прямо сейчас. Антон выпрямился, вытер ладони о джинсы и нажал «плей». Тяжелый, пульсирующий ритм заполнил подвал. Серёжа подхватил его низким, утробным басом. Арсений закрыл глаза. Он подошел к микрофону и, вместо заготовленных текстов, начал просто набрасывать слова — рваные, честные, о боли, о молчании, о том, как страшно терять себя. — «Пауза на вдохе… полгода в пустоте… мы меняли правду на цифры на листе…» — его голос вплетался в музыку, становясь её частью. Антон за пультом замер, глядя на Арсения. В свете одной лампочки Попов казался каким-то неземным. Это было оно. То самое живое чувство, которое невозможно прописать в контракте. — Вот это оно, — прошептал Дима, не сбавляя темпа. — Это, сука, оно. Они репетировали до четырех утра, пока охранник завода не пришел выгонять их, угрожая вызвать полицию. Выходя на ночную улицу, пропахшие табаком и дешевым кофе, они чувствовали себя абсолютно вымотанными, но впервые — свободными.