Жизнь, которую я выбрал

Каэдэ поднимает на него глаза — широкие, блестящие от слёз — и качает головой. Её голос едва слышен: — Мы не нашли никаких ягод. Тобирама глубоко, прерывисто выдыхает — облегчение накрывает его с головой. Впервые с тех пор, как он оказался в прошлом, напряжение в груди немного ослабевает: они ничего не ели. Он всё ещё на взводе, но, по крайней мере, этой опасности удалось избежать. — Сейчас не сезон, — говорит он уже мягче, стараясь сохранять спокойствие. — Сегодня может быть тепло, но сейчас только март. Ягоды появляются не раньше мая. Каэдэ моргает, глядя на него с недоумением. Её взгляд перемещается на Хашираму, словно она проверяет, правда ли это. Брови хмурятся в раздумьях. Тобирама мгновение смотрит на неё, и тут его осеняет. Прежде чем он успевает сдержаться, с губ срывается тихий смешок, удививший даже его самого. Ну конечно. — Дядя Хаши не ходит в лес за ягодами, — объясняет Тобирама с лёгкой улыбкой. — Он выращивает их с помощью Мокутона. Так что для него сезон не имеет значения. — О… — выдыхает Каэдэ, и её глаза снова расширяются, на этот раз от восхищения. Словно этот простой ответ перевернул её представление о мире. Она смотрит на Хашираму с неподдельным благоговением. Тобирама протягивает руку и взъерошивает её волосы. Пальцы нежно проводят по неровно остриженным прядям. На мгновение тяжесть этого дня отступает. Он рад, что она хоть ненадолго отвлеклась от пережитого кошмара. Но затем, когда его рука замирает, в памяти всплывает то, что она сказала. Сомнение закрадывается в душу. — Какие дела по дому вы делали? — мягко спрашивает он, стараясь говорить спокойно и осторожно. Он не помнит, чтобы давал им какие‑то поручения, но для него этот день был давно — десятилетия назад. Может, он что‑то забыл? Возможно. Но что‑то в её словах кажется… странным. — Мы помыли энгавы, — гордо отвечает Каэдэ. Голос всё ещё тихий, но уверенный — словно она хочет, чтобы он знал: она старалась быть полезной. Брови Тобирамы хмурятся. Мысли начинают складываться в единую картину. Обе энгавы? Их дом немаленький. Это резиденция главы клана — большой традиционный дом, который многие назвали бы особняком. В нём два этажа, длинные деревянные энгавы опоясывают большую часть здания. С одной стороны они выходят на просторные сады. В центре — цубо‑нива, где Хаширама выращивает свои бонсаи. Дом прекрасен: комнаты с татами, длинные коридоры, которые, кажется, тянутся бесконечно. Уборка занимает много времени. Даже мытьё одних энгав потребует нескольких часов. Именно поэтому они наняли Усами. Она отвечала за поддержание порядка, пока Тобирама и Хаширама были заняты делами клана. Детям никогда не поручали убирать такие большие площади. Мысль о том, что их попросили помыть энгавы, не имеет смысла. Если бы Каэдэ сказала, что они убрали свои комнаты или помыли посуду после завтрака, он бы не задумался. Он учил их отвечать за свой беспорядок. Они могли даже считать это обязанностью. Но уборка обеих энгав? Это работа Усами. Холодное подозрение зарождается в душе Тобирамы. Взгляд становится острым. Сердце бьётся быстрее — в нём крепнет глубокая потребность защитить. Зачем Усами поручила им это? Он снова изучает лицо Каэдэ, на этот раз с другим вниманием. Не потому, что сомневается в ней, — а потому, что всё больше убеждается: что‑то серьёзно не так. — Кто велел вам мыть энгавы? — спрашивает он спокойно, но твёрдо. Он не хочет её напугать. — Усами‑сан, — тут же отвечает Каэдэ. Подозрения Тобирамы обретают твёрдую почву. Мысли несутся одна за другой, каждая тяжелее предыдущей. Зачем Усами дала им такое большое задание? Зачем занимала их так надолго? Чем она занималась, пока они работали? В памяти вспыхивает разговор со старейшиной Казуто — как тот пытался его задержать. Было ли это частью одного плана? Ощущение предательства становится ещё глубже. Он сохраняет спокойное выражение лица ради Каэдэ, но внутри всё встаёт на свои места. Что‑то не так. Происходит что‑то тёмное. И он должен был заметить это раньше. Его брови хмурятся ещё сильнее, когда его внимание привлекает ещё одна деталь. Мысли путаются, становится не по себе. — Почему вы не попросили у Усами перекусить или пообедать пораньше? — спрашивает он. Тон остаётся ровным, но в нём ясно читается подозрение. Это было бы логично. На кухне всегда оставались продукты, сохранённые с помощью его печатей для сохранения пищи. Если они были голодны, могли просто поесть этого. Тайком пробираться в лес за ягодами не имело смысла. Каэдэ отвечает просто, не понимая, насколько тяжело бьют её слова: — Усами‑сан не готовит нам еду. Тобирама замирает. Что? Мысли останавливаются, ошеломлённые. На мгновение ему кажется, что он ослышался. Его острые чувства притуплены шоком. Может, Усами просто ленилась, пропускала обязанности по готовке и тратила деньги, которые Тобирама давал ей на продукты, на готовую еду? Но в глубине души он понимает: дело не в этом. Всё гораздо хуже. Он подавляет гнев и заставляет себя задать следующий вопрос: — Усами когда‑нибудь готовила для вас? — голос низкий и напряжённый, едва сдерживаемая ярость звучит в каждом слове. Руки слегка сжимают плечи Каэдэ, но он старается не причинить ей боли. — Что вы едите на обед или ужин, когда я не успеваю вернуться домой вовремя? Ответ Каэдэ тихий, но ранит его, словно клинок: — Ничего. Слова эхом отдаются в его сознании — «Ничего». Снова и снова, с каждым разом громче, пока всё тело Тобирамы не начинает дрожать от едва сдерживаемой ярости. Месяцами этой женщине — Усами — доверяли заботиться о его семье, о людях, которых он любит больше всего. А она оставляла их голодать. Она бросала их на произвол судьбы, стоило ему отвернуться. Как она посмела? Если бы его ноги не дрожали — если бы Каэдэ не сидела, свернувшись, у него на коленях, — Тобирама уже был бы на полпути к двери, выслеживая Усами. Он разорвал бы её голыми руками, если бы пришлось. Его чакра вырывается наружу — яростная, неукротимая, заставляя воздух вокруг содрогаться. Но он не двигается. Пока нет. Каэдэ всё ещё дрожит в его объятиях, и ради неё он сдерживается. Вместо этого он стискивает челюсти и превращает ярость в нечто холодное и острое. Голос становится ровным, лишённым эмоций, когда он произносит: — Тоука. Ему не нужно оборачиваться. Он уже знает, что она в комнате — её чакра стабильна и рядом. Как глава службы безопасности клана, она редко отходит далеко. Его чувства фиксируют её присутствие, его намерение ясно ещё до того, как с губ слетают слова: — Арестуйте Усами и всех, кто с ней связан. Высшие камеры безопасности. Никаких посетителей. Круглосуточная охрана. Приказ звучит как удар — жёсткий и окончательный. В комнате воцаряется тишина, напряжение натягивается, словно тетива лука. Остальные обмениваются тревожными взглядами. Старейшина Казуто, лицо которого уже исказилось от беспокойства, начинает что‑то говорить. Но Тоука перебивает его: — В чём обвинение? — спрашивает она спокойно и уверенно, хотя Тобирама замечает проблеск подозрения в её взгляде. — Измена, — отвечает он. Голос похож на клинок — холодный, чёткий и непреклонный. Теперь в нём нет сомнений. Правда проникла в самую глубину его души. Казуто взрывается от ярости, чакра вспыхивает: — Как ты смеешь?! Я бы никогда…! Тобирама оборачивается к нему с ледяным презрением: — Если бы ты не знал, что делает твоя внучка, ты бы не мешал мне вернуться домой во время перерыва, — говорит он тихо и резко. — Скажи мне, почтенный старейшина: если бы я успел вернуться домой, что бы я там нашёл? Помимо пропажи моих детей? Он на мгновение закрывает глаза и расширяет свои ощущения. Усами нет в доме, как он и ожидал. Но место, где он её находит… разжигает его ярость ещё сильнее. Казуто всё ещё кричит, голос становится громче, но Тобирама уже не слушает. Его внимание возвращается к Тоуке. Слова звучат тихо, но падают, словно гром: — Расширьте расследование на Каяму и всех, кто с ним близок. Усами спит с ним. Она сейчас у него дома. В комнате становится абсолютно тихо. На мгновение никто не произносит ни слова. Старейшина Казуто заметно вздрагивает — его реакция выдаёт вину. Старик знал — и всё равно позволил этой женщине оставаться в их доме, заботиться о его детях— и всё это время предавала их доверие. По комнате начинают распространяться шёпоты — приглушённые, но быстро нарастающие. Каяма — помолвленный с другой — оказывается в центре всего этого. Скандал разрастается, как пожар, втягивая в себя всё новые имена. Тобирама наблюдает за происходящим с холодным отстранением. Его гнев не утих — он просто превратился во что‑то более твёрдое. Более холодное. Тоука не колеблется. Она отдаёт ему честь с чёткой точностью, затем поворачивается к стражникам. Быстрый сигнал — и они окружают старейшину Казуто. Его протесты раздаются, пока его уводят; чакра вспыхивает слабыми, гневными всплесками. Но уже слишком поздно. Ничто из того, что он скажет, не остановит то, что уже началось. Тобирама готовится к тому, что Хаширама вмешается. Остановит его. Проявит милосердие к людям, которые его не заслуживают. Его брат добр — слишком добр, особенно когда дело касается семьи, клана или какого‑нибудь Учиха. Но, к удивлению Тобирамы, Хаширама молчит. Его голова опущена, плечи напряжены, выражение лица невозможно прочесть. Тишина тревожит. Тобирама бросает на него взгляд, чувствуя беспокойство. И именно тогда он ощущает это — как раз вовремя. Чакра Хаширамы меняется. Сначала глубокая, мучительная печаль… а затем — решимость. Опасная, сосредоточенная решимость. Инстинкты Тобирамы срабатывают мгновенно. Он в одно мгновение создаёт водяной барьер — как раз вовремя, чтобы не дать Хашираме перерезать сонную артерию Харуки.