Not so bad KCD2 trip

Устал как собака. С самого утра ни присесть толком, ни пожрать, а ведь солнце уже за верхушки деревьев нырнуло. Ладно хоть конь плетётся сам, дорогу знает, даже понукать животинку не приходится лишний раз. Курва, хорошо этот пан засранный там окопался. Полдня я в кустах бока отлёживал, пялился на эту каменную дуру – и чем дольше пялился, тем тоскливее становилось. Стены толстенные, ров, мост подъёмный. Стражи дохера, на целую деревню хватит: по гребню снуют как муравьи, одни сменяются – другие уже заступают, щели между дозорами не сыщешь. А лаз, которым Индро с Ведьмой в прошлый раз пролезли, заложен намертво. Я не представляю, как мы собираемся Бергова оттуда выковыривать. Эту крепость можно взять только измором или большой кровью, а у нас ни времени на первое, ни людей на второе. Жижка с Чёртом что-нибудь скумекают, конечно. Должны. Просто… не по себе что-то. В логово я въехал уже в сумерках. Нарастающий шум выдрал из невесёлых мыслей – показались белые палатки у ристалища, а следом и корчма. Хотелось три вещи: жрать, в баню и чтоб никто не трогал. А лучше всё разом да побольше. Я потянул повод, собираясь спешиваться, и тут же взглядом споткнулся: сидит на длинной лавке моя Ведьма, вертит в руках какую-то чурку, нож так и мелькает, стружка летит, а рядом Козлик пристроился, коршун недоделанный. Ну что, лавок вокруг мало свободных? Что ж ты ей сразу на колени не присел? Объясняет ей что-то, тычет пальцем в заготовку, а потом и вовсе – гляди-ка какой шустрый – взял её руки в свои и давай показывать, как лезвием водить. Чувствую, как моё настроение, и без того паршивое, с каждой грёбаной секундой ещё хуже становится. Вот ведь засранец! Ведьма тоже хороша, конечно. Видать, спорится у неё что-то: лица под маской не разглядеть, а всё одно ясно, что лыбится – глаза перевёрнутыми мисками выгнулись, морщинки в уголках так и играют. А пижон этот довольный, румяный, телок телком. У этого влюблённого дурня дел других нет, что ли? Тьфу, ты! – Комар! – окликнул Жижка от крыльца, мотнул в сторону внутреннего двора и скрылся за углом, не дожидаясь ответа. Дадут, сука, человеку в этом месте хоть немного дух перевести, нет? Ещё яйца от седла отлепить не успел, а уже делать чё-то надо. Тяжело вздохнув, я спешился. Ноги после долгой скачки держали плохо, спина ныла при каждом движении. Кое-как привязал кобылу к коновязи и привычным движением ослабил ремни подпруги, потянулся было к сумкам, как за спиной услышал тихие шаги – Ведьма подошла и остановилась на расстоянии широкого шага с кружкой наперевес. – Привет, – сунула мне её в ладонь, чуть задержалась в касании. Руку приятно обдало прохладой. Чёрт, а ведь и правда в горле сушняк такой, что песок скрипит с каждым вдохом. Ты всё на свете знаешь, да, Ведьмочка? Ну, пожалуй, кроме того, как правильно строгать. Усмехнувшись сам себе, я запрокинул голову и жадно отхлебнул раз, другой. Вино, разбавленное ледяной колодезной водой, свело зубы, но упоительно пролилось внутрь потного и онемевшего тела. Блаженство. Не заметил даже, как выцедил за один подход всё до последней капли. Довольно крякнув, утёр рот рукавом, передал пустую посудину обратно в протянутую ручку. – Лучше? – спросила Ведьмочка, поудобнее укладывая мои седельные мешки у себя на плече. – Ага. Обслуживание по высшему разряду, я прямо чувствую, что меня тут любят и ждут. Не корчма, а настоящий… «курорт»? – У-ля-ля, у пана талант к языкам, вон как резво забугорские словечки ввинчивает, – рассмеялась так звонко, словно связка ключей забренчала, а с башлыка осыпалось древесное крошево. – Я сумки занесу внутрь. Прихватить тебе чего-нибудь по пути? – Не, вроде, и так нормально, – протянул руку, вытащил здоровенный кусок щепы из её косы. – Ты вся в стружке, между прочим. – О, и правда! Кажется, увлеклась слегка, – улыбнулась она и пошла в корчму, по пути отряхиваясь, скидывая с рубахи и штанов сор, а я поплёлся во внутренний двор. Небольшой пятачок промеж сараев и хозяйственных построек стремительно заполнялся людьми, и вскоре народу натекло порядком – свои вперемешку с десятком незнакомых рож, навербованных под это дело. Чёрный капюшон промелькнул и исчез где-то позади, в стороне дровяника, оставив в моих ладонях вновь заполненную до краёв кружку и здоровенный шмат колбасы. Сказал же, что ничего не надо. Но как же я иногда рад, что она мою чушь мимо ушей пропускает. Подыхаю с голода. Когда во дворе собрался весь костяк, я, наконец, приступил к докладу. Янош пристроился у плеча, взявшись по обыкновению работать толмачом, но толку от него было чуть: он то безбожно перевирал слова на свой лад, то просто испуганно хлопал глазами, не в силах разобрать, что именно я мычу с набитым ртом. Приходилось раздраженно повторять по два раза. Чтобы дело пошло быстрее, я подобрал какой-то черенок, прислоненный к лавке, и принялся чертить прямо на земле план местности – отмечал прогалинки, возвышенности, расположение деревенских дворов и то, что удалось уловить в самой крепости, особенно места, где стены были пониже. Жижка сначала слушал молча, задумчиво сложив ладони у рта, но вскоре от него посыпались вопросы. На что-то я отвечал сам, где-то подключались Птачек с Индро, уже бывавшие в Малешове, а потом палка из моих рук и вовсе перекочевала к Атаману, и на нашей набросанной в грязи схеме стали один за другим появляться новые жирные крестики и пометки. Я рассказал всё, что знал, а дальше пускай головы поумнее думают. Место под навесом нашлось само – встал у поленницы, опёрся о сваю. Отсюда весь двор как на ладони: Жижка с Индро склонились над клочком земли, Птачек с Катериной на лавке под деревом, Чёрт у дальней стены сарая пиво сосёт, Сэм ножичек в воздух подкидывает, ловит, повторяет. Подробностей в плане прибавлялось, в отличие от моего желания в него ввязываться. Но что толку спорить – командиры через такое прошли, что если говорят «зайдём», значит, знают, где дверь. Просто надеюсь, что завтра нас не перебьют как курей. А вот Ведьма меня беспокоила. Сидела рядом, на горке поленьев, в самой тени – тихая, как неродная. Капюшон надвинут, пол-лица под тёмной тряпицей – она и среди своих эту сбрую не снимает, одни глаза наружу. Обычно ж её не заткнёшь: тут своё «фи» вставит, там Жижку подъебнёт или Чёрта передразнит. А сейчас – молчит. Застывшим взглядом смотрит перед собой, на двор, да только сдаётся мне, двора она не видит. Пальцы знай перекатывают что-то маленькое туда-сюда. Это дурная примета. Когда девчонка так выглядит, вечно потом хуйня какая-нибудь случается. Жижка распрямился, повёл глазом по двору и упёрся в наш угол. Глянул на Ведьму, потом на меня, бровь вопросом изогнул. Не смотри так, Атаман. Я и сам нихера не знаю, что с ней. Совет наш тем временем выдохся. Стая поднялась, потянулась кто куда – кто к котлу, кто к лошадям. А возле меня выросли Сэм с Яношем, оба с кислыми рожами. – Та ещё ночка предстоит, – вздохнул Сэм. – Угу, – Янош поскрёб загривок. – Права Катя, что нонче мы сами руку в логовище барсучье соваем. Помолчали. Три пары глаз сами собой сползли в тень навеса, где Ведьма всё так же сидела на дровинах – монетка перекатывается между пальцев, ни звука лишнего, ни движения. Будто нас и не слышит. Янош вздохнул, хекнул и развернулся к ней всем туловом, укладывая руку на плечо. – Ну, хватит сидеть тут сычами, пошлите вечерять! Дивчинка, я тебе сочней с творогом раздобыл, нарочно берёг. – Янош, ты просто волшебник, знаешь? – медленно задрав голову, ухмыльнулась та. – Спонсор моего гастрономического счастья. Чего сказала – одному богу ведомо, но усы у Венгра польщенно дрогнули. Убрала серебро в кулак, поднялась с поленьев, отряхнула штаны. – Вы лучше сами сходите, поешьте. Комар вон, наверняка, не откажется от чего-то посочнее куска сухомятки. А я хочу одна прогуляться, подумать немного. Шагнула прочь, и мы с парнями переглянулись – ну, а что тут скажешь? – да повернулись было к корчме. – Янош, дорогой! – долетело через плечо. – Сочень всё же прибереги для меня, хорошо? И пошла себе в сторону стрельбища. Голова опущена, широкие половецкие шаровары шуршат, большие пальцы заправлены за кушак. Я смотрел ей в спину, пока не скрылась за забором, и жрать расхотелось напрочь. *** Баня – вот единственное место на этой грешной земле, где человеку хорошо. Я стянул с себя задубевшее тряпьё, кинул кучей у входа и залез в бадью, пока вода не остыла. Горячая, аж кости заныли. Откинул башку на край, закрыл глаза. Сейчас придёт какая-нибудь из девчат, спинку потрёт, польёт макушку. Думать ни о чём не хочется, но мысли кишат в черепушке точно мухи над падалью, перебивая друг друга. А заводила во всём этом балагане – то самое зудящее предчувствие, что весь день под рёбрами ворочается. Моя задница не только чистая услада для прекрасных дам, но ещё и предсказывает похлеще любого колдовского амулета: если уж беду чует, то осечек не даёт. Эх, лучше б погоду вычисляла или кусты, под которыми серебро прикопано. Полог палатки качнулся, коротко плюнув дождливой прохладой, и в бадью с глухим плеском обрушилась крынка свежего кипятка. За спиной послышались лёгкие, босые шаги. Ну, наконец кто-то соизволил вспомнить про своего лучшего посетителя. Зашуршала ткань, а затем воздух заполнился прогорклым мыльным запахом с медовым, чуть пряным следом каких-то полевых трав. Ветошь грубо, с оттяжкой прошлась по распаренной коже, соскабливая остатки грязи и пота. На плечи легли руки. Не нежные ладошки банной купальщицы, а цепкие, покрытые такими же оружейными мозолями, как и мои собственные. Пальцы приятно сжали скованные мышцы, прошлись по шее, медленно раздавливая напряжение. – Закончила на сегодня со своими палкостроганиями? – Угу. Это сложно, оказывается. Ведьма надавила куда-то на загривок, и по телу растеклось приятное чувство боли и облегчения одновременно – ноющие мускулы шеи начали потихоньку отпускать. – О, вот тут ещё... Ммм, как хорошо, – простонал я. – Есть успехи в обучении? – Не особо. Пока из больших сучков у меня получается делать уродливые сучки поменьше. К тому моменту, как смогу вырезать хотя бы рогатку, уж корчма будет стоять на лысой просеке – пеньки одни останутся. Она хрипло усмехнулась, и этот знакомый звук щекочущим коготком спустился по позвоночнику. Пальчики ласково зарылись в мои пыльные, колтуноватые патлы, бережно распутывая пряди и принимаясь упоительно тереть кожу головы. Тело напряглось от удовольствия, готовое вот-вот заурчать по-кошачьи, но перед глазами стояла её отсутствующая мина на совете. Я знаю ответ наперёд, но не задать вопрос не могу. – На завтра какие планы? Мне есть смысл надеяться, что ты прижмёшь свою аппетитную задницу и не полезешь в самое пекло? – Ни малейшего, – хмыкнула без тени сомнения. – Так и думал. Ведьма снова взялась за тряпку, принимаясь шоркать мне грудь и шею. Я ещё сильнее откинул голову за край бадьи, подставляясь под её руки, приоткрыл глаза и уставился снизу вверх. Ни хрена не изменилось: всё та же глухая отрешённость, взгляд сверлит пустоту где-то над моей макушкой, а нижняя губа добела закушена. Не выдержав, мокрой рукой провёл по её щеке, а затем мягко надавил большим пальцем на подбородок, заставляя отжать зубы и оставить несчастную губу в покое. – Что тебя так грызёт? – Ничего особенного, всё в порядке, – отчеканила так быстро, словно фраза наготове лежала. Даже для приличия секунды не потянула. – Ага, не чеши мне тут. Я ж не слепой, вижу, что на тебе весь вечер лица нет. Выкладывай, давай. – Да так. Ерунда. У тебя тут дохлый жук в бадье, кстати. Утопился, – выудила плавуна двумя пальцами, протянула, пытаясь улыбнуться. – Во-первых, это клоп, – дохлятина полетела куда-то в сторону. – Во-вторых, не меняй тему. Хоть бы раз взяла и просто ответила на вопрос. Вместо этого мшистым своим взглядом блуждает по моему лицу, словно подсказку ищет. Рот приоткрыла было, но тут же проглотила звуки обратно. Сел в бадье поудобнее, обнял её щёки – горячие, почти лихорадочные. Снаружи кто-то распевал пьяные песни, хихикали женщины, в грязи с чавканьем тонули сапоги мимопроходящих, а у нас в палатке стояла такая плотная тишина, что слышно было каждое дыхание, каждую каплю, что срывалась с мокрых локтей в лохань. Повернула лицо, уткнулась в мою ладонь, надолго прижалась губами. Девчонка явно увиливает, отвлекает привычной лаской, да только поцелуй этот пахнет отчаянием. Может переживает перед завтрашним днём? Так правильно делает, затея в этот раз очень уж дурная. – Если дело в вылазке, и от этого зависят наши шкуры – я должен знать. Прикрыла глаза, вдохнула глубоко, будто пытается запомнить мой запах на всю оставшуюся жизнь. Так, соскочить со штурма она не планирует. Что тогда? А может что-то стряслось, пока меня не было? Последний раз, когда у Ведьмы было такое лицо, она воняла гарью и палёной плотью, а наутро сквозанула без всякого «счастливо оставаться». И вот опять. Понятия не имею, когда мне стало не плевать на то, что у неё в голове, но внутри как-то противно сосёт. – Если нет – тем более хочу знать. Снова приоткрыла рот, и снова ничего. Видно, так и просижу тут до утра, в обнимку с немотой. Не выбивать же из неё это силой, ей-богу. – Лешек, мне так… Чёрт! Мне страшно. Если б я её не знал, сказал бы, что сейчас зарыдает. Так дико думать, что она вообще реветь может. Злиться, тумаки раздавать, на пики кидаться – это да, это пожалуйста. У этой безумицы ж вместо крови порох в вены засыпан. Но чтоб слёзы. Я уже всякого себе понапридумать успел, а на деле-то вот оно что. Иногда забываю, что она всего лишь женщина. – Страшно? Тебе-то? Я думал, у тебя страшилка вместе с пуповиной отсохла. Коротко хмыкнула и тут же спрятала влажные глазища, снова замерла носом в моей пятерне. Каждое слово даётся ей с таким трудом, будто тащит в гору телегу, груженую брёвнами. – Кажется, я до трясучки… – глухой шёпот обжёг и без того разгорячённую кожу, – боюсь, что ты умрёшь у меня на руках. И ведь она это серьёзно. Вот же глупая! Одна моя рука с твоё лицо размером, женщина. Это ТЕБЯ я выносил на себе полумертвую! Разве не я должен тут страдать и гадать, не приласкает ли тебя завтра стрела шальная? – Ну ты чего, Ведьма? Даже обидно немного. Я же сталь в руке держу дольше, чем годов без неё прожил, а вот ты саблей без году неделя машешь, толком о войне ничего не знаешь. Ты меня вообще видела? Глаза-то разуй – я ж здоровый! Смотри мышцы какие! А это видала? – я ткнул пальцем в старый шрам на плече. – Мужик один из Жатеца за мной гонялся с топором, ревнивый, аж жуть. Царапнул только, а кровища хлестала, ух прям! Перебрался выше, под самую челюсть. – А вот тут, от Кубенки на память. Этот дебила кусок по пьяной лавочке на охоте меня в кустах за дичь принял. Чуть не пришиб же, падла. Ведьма тихонько фыркнула, губы дрогнули в слабой улыбке, а я разогнался дальше, взял её пальчик в свои руки и повёл ниже, к рваному следу на рёбрах. – Этот уже честно был в бою заработан. Бердыш лишь слегонца чиркнул, а вон чё осталось. Не всё ж от мужей да друзей пиздячек отхватывать. Видишь, какой я везучий? Любимец женщин и судьбы! Что-то я разболтался тут, обычно о таком чесать меня за уши не вытащишь. Развернулся и сел обратно в воду. – А если смерть меня прибрать захочет, так тут уж ничего не поделаешь. Коли суждено, то не повоюешь особо – все помирают, а разбойники чаще прочих. Так чего толку раньше времени хандрить? Мерзкое ощущение обдало изнутри – будто кожа вдруг стянулась и стала мала, хоть ногтями сдирай. Ведьма молчала. Та слабая улыбка, что цеплялась за уголки губ, пока я трепался, стекла куда-то совсем. Пересела сбоку, снова потянулась за ветошью, опустила взгляд и принялась тереть – размеренно, безмолвно, будто меня тут и не было вовсе. Движения дурманные – умом опять куда-то улетела – но всё равно приятные: мнёт, трёт голени, перебирается выше, к бёдрам, и усталое гудящее тело млеет под пальцами. Опять чё-то не то ляпнул? Или она просто сегодня такая – на расстоянии в пол-локтя, а всё равно далеко. Подтянул ей мокрый рукав, что сполз с плеча, а оттуда сам не заметил, как сдвинул прядь со лба. Нащупал косу ниже, и пальцами стал лениво перебирать кончики волос, пропуская меж собой. Прикрыл глаза и почти провалился в сонную муть, когда сквозь шелест воды услышал какое-то гудение – рваное, без всякой мелодии, будто кошку за хвост через каждое слово дёргают. – Это песня такая странная? Кивает, не отрываясь от своего занятия. Лицо всё такое же угрюмое, влажная прядь прилипла к виску. – О чём? – Про нас. Вообще, это песня из моего детства. – Ну-ка! Ведьма прочистила горло, откашлялась, дёрнула уголком рта, набрала воздуха в грудь, а когда посмотрела на меня, показалось, что в глазах её снова пьяная дурь плещется. А потом запела… С выражением, старательно играя лицом и голосом. Хммм… А кто увидит нас, тот сррразу ахнет. Хммм… И для кого-то жаррреным запахнет. Хммм… А кое-что за пазухой мы деррржим, К нам не подходи, к нам не подходи, к нам не подходи... а то зарррежем! Хриплое и низкое рычание, то и дело сменялось почти визгливыми высокими выкриками. Плечи дурно и комично подпрыгивали в такт. Первое время я ещё усиленно старался и разбирал слова, но чем дальше, тем больше хохот разрывал изнутри. Мы ррраз – бобо – ойойники! Разбойники, разбойники! Пиф-паф! И вы покойники! Покойники, покойники. Что за тупая песня такая? Чистая ж нелепица! И эта прибабахнутая тоже ржёт так, что голос петуха даёт, половину слов уже просто съедает, и мне остаётся только догадываться, о чём кусок. – Святые яйца! Ну и суровое детство у тебя было, наверное. Ведьма смеётся, утирая выступившие слёзы, пытается отдышаться. – Ууф… да, вроде, как у всех. Раскраснелась вся, растрепалась, закатанные по самые плечи рукава совсем намокли, на груди тоже влажное пятно расползается. Сидит на полу у бадьи со скрещенными ногами, босые ступни на колени сложила. Минуту назад почти рыдала от страха, и вот уже икает от гогота, песню какую-то дурацкую поёт, как пьяный побирушка-трубадур за пару грошей на сельской ярмарке. – Поцелуй меня, – вырвалось прежде, чем успел подумать. Ведьма приподнялась на коленках, склонилась. Мягкие губы только клюнули мои, а шерсть уже сразу дыбом встала. Поверхностный поцелуй продержался недолго – она раскрылась навстречу, выпивая дыхание, как всегда. Усталость будто корова языком слизала. Привстал в бадье, притянул её ближе – вода плеснула через край, окатывая рубаху да шаровары. Забрался ей под закатанный рукав, и голое плечо под пальцами обсыпало крупными мурашками. Курва, аж самого пробрало. Шаловливая мысль мелькнула, и рот тут же расплылся в плотоядной ухмылке. – Залезай ко мне, красавица, погрею. Ведьма тут же широко вылупилась, упёрлась ладонями в край лохани, но не успела и слова вставить. Я уже целовал её взахлёб: губы, скулы, веки, спустился ниже, царапнул щетиной шею, прихватил мочку зубами. Руками пытался подгрести её к себе и затащить через край – только поза у меня хуже некуда, сидя в бадье особо не размахнёшься, того и гляди сам через борт вывалюсь. – Лешек, не полезу. Ну, постой ты! Ай! Щекотно же, ну, Лешек! Хватит! – пищала она, хохоча, упираясь руками мне в плечи, извиваясь, не давая толком ухватить. Рубаха давно промокла насквозь, прилипла прозрачным лоскутом, и под ней с каждым рваным вдохом ходил вверх-вниз тёмный металл корсета. – Ах, божечки-кошечки! Баста!  А потом она вдруг вывернулась и поцеловала так грубо, что я опешил и забыл, на чём вообще остановился. Крепко голову держит, даже двинуться не даёт, сама меняет угол, вжимается так сильно, что в глазах темнее становится. Ммм, воздуха, дай вдохнуть... Отстранилась медленно, и в тусклом свете каганца я залип на вязкую блестящую нить слюны между нашими губами. Ведьма тоже скосила на неё глаза, оторвала мою руку от своего бедра и потянула выше. Эта женщина бесстыднее любой самой отъявленной блудницы, с которой я когда-либо бывал. Сакра, ну как можно так соблазнительно причмокивать, густо облизывая мои пальцы до самых костяшек? Даже сглотнуть ведь не даёт, резким рывком откидывает мне голову назад, и я слепо хватаюсь второй рукой за обод, чтоб не опрокинуться навзничь. Кончиками моих влажных пальцев касается ямки под кадыком – жилка там часто-часто их подкидывает – и ведёт ниже. Её рот будто везде и сразу – губы на желваках, язык на ухе, зубы на шее. Плечо загорелось в месте, где она с хлюпающим звуком оторвалась, оставляя засос. Ммм... Сука, уже весь лагерь слышит, наверное, как я тут выстанываю. Правит моей же рукой всё ниже, кружит по мышцам груди, сдвигается вбок, медленно обводит сосок, марая слюной и напоследок зажимая меж пальцев. Твою ж матерь в душу! Вообще там никогда ничего не чувствовал, откуда... Прошибло до самого седалища, ахаю как раненый. В ушах шумно от её горлового дыхания, от звуков этих слюнявых и похабных, уже голова кружится. – Лешек... Меня плавит. В голове пусто и шумно разом, будто вся кровь отхлынула. Не пойму уже, то ли с ног валюсь, то ли просто не соображаю, где верх, где низ. Ещё. Сделай так ещё, и я точно взвою в голосину. Будто мысли читает – языком широко возвращается к моему судорожно глотающему воздух рту, направляет ладонь с нажимом ниже, считает каждое ребро, спускается на живот... Слишком уж невинный «чмок» в щёчку. Погодите-ка! Э, блядь! Кулак сжался на пустом воздухе. Вот же стерва! Башку мне задурила и ноги делает? Ну, кто ж так жестоко поступает? Отскочила, дышит загнанно, лыбится, поправляя разбитую косу. Из-под ворота на коже багровые следы выглядывают – по моим плечам и шее, наверняка, такие же расплываются. Смотрю на неё, и от злости и утробного голода аж скулы ломит. Сука, до чего же хороша такая живая и настоящая. Словно весь этот паршивый день наконец встал на место, а я сам – именно там, где должен быть. Но, курррва, как же хочется поймать и заставить заплатить за этот фокус. – Вот же холера бездушная! – в сердцах хлопнул ладонью по воде, обдав всё вокруг мокрым веером. – Тебя за такие выкрутасы надо здорово выпороть. Это ж охуенно бесчеловечно! – Выпорешь позже, любовь моя, – со смешком отпарировала негодяйка, даже не подумав смутиться. – Кто знает, может нам обоим понравится. А в бадью не полезу – тут сегодня целый табор народу, кто угодно войти может. Наклонилась к какому-то мешку на полу, достала тёмную сухую одежду и начала переодеваться. Пока голова её запуталась в прилипшей мокрой ткани, я рванул вперёд, свешиваясь наружу, и сомкнул пальцы на тонкой щиколотке. Ведьма с трудом устояла, выпуталась из сукна и скинула его на пол. – Иди сюда, кому говорят! – тяну, и она потешно скачет на одной ноге, отчаянно пытаясь впрыгнуть в рубаху на мокрое тело, та упрямо не лезет, цепляется за плечи. – Не, не, не! Даже не думай одеваться! Это что ещё за наебалово такое? Сдавайся, подлая трусиха! Брыкается, силится вырвать ножку, лягается, а сама знай натягивает шмотки, вся трясётся от смеха. Большим пальцем прохожусь по середине стопы, и её неконтролируемый хохот взвивается звонким залпом. Движения и звуки становятся совсем уж бестолковыми и дёргаными, и я наконец слышу, как сам от её беспомощного хрюканья ржу в голос. Чистая гонка: кто кого быстрее – она рубаху на себя, или я её в бадью. – Кхм, кхм, – послышалось со стороны. Да чтоб вас всех там дрищ раздавил! Ну чего ещё кому понадобилось? В проёме стоит Агнешка с ковшом да вехотками, оглядывает наш забавный натюрморт, и брови её набирают высоту. Похуй, если честно. Чай, не первый раз меня в банях застаёт в каком-нибудь дурацком положении. Ведьма мигом взяла себя в руки, выпрямилась, насколько это вообще возможно, балансируя на одной ноге. Поспешно затянула тугие узлы, плотно смыкая ворот. Дернула ступнёй, да куда там – хватку я не ослабил ни на палец. – О, Несс! Ты уже закончила? – бодро прощебетала, будто и не застряла в лапах мужика, который полуторчит из корыта, освещая округу голым задом. Как она сказала? Несс? Эти двое подружки что ли? – Ага. Подзадержалась немного. Мы нынче тут как ужаленные носимся – мужики словно все разом на свидания собрались, целая очередь выстроилась, чтоб пёрышки почистить. – Я заметила. Сегодня у всех куча работы и приготовлений. У меня и самой забот в аптекарской невпроворот. – Кстати, тебя там снаружи тоже «гость» дожидается. – Правда? – просияла Ведьма, – Там дождик гремел. Он под крышей хоть? – Да. В аптекарской, как обычно. Это ещё что за новости такие? Что ещё за гость? С каких пор моя зараза тут услуживает? Снова дёрнул её ногу, но Ведьма зыркнула резко – в глазах всё ещё смешинки лучатся – шлёпнула звонко по руке, и я отпустил. – Побегу тогда. У него ночью жар был, не стоит мёрзнуть лишний раз, – схватила свои пожитки с пола и сапоги, и как есть босиком направилась к выходу. – Беги, дорогая, я тут управлюсь, – сказала Агнешка, и мы оба проводили мою зазнобу взглядом. – Ох, и избалует она этого мелкого. Захворал вчера, а всё равно пришел опять её дожидаться. Большой ведь уже, мог бы и полезным чем заняться, а весь день слонялся тут с соплями по колено самое. Не мамка же она ему. Ааа, Шустролап. Ну, конечно. Мало ей забот – нет чтобы перед штурмом выспаться как следует, она этого доходягу обхаживает. Скоро всех сирых, убогих и дворняг бродячих соберёт под бочок. Девушка повернулась ко мне и расплылась в знакомой улыбке. – Давненько ты к нам не заглядывал, Комарик. Дела? Кивнул слегка и плюхнулся обратно в бадью. Вода остыла, да и половина во время наших игрищ за борт ушла. Агнешка, причитая, подлила свежего кипятка, проворчала что-то про лужи на полу и что теперь всю палатку убирать ей. – Всё у тебя хорошо, как погляжу. Балагуришь, как обычно, ручки блудливые распускаешь, – заявила, отвечая на свой же немой вопрос, и взялась за мытьё. – Да вот только не в твоём пруду она рыбку ловит, Комарик. Кажется, ей девчата более любы. Недавно к Доротке нашей так и ластилась. Пан Птачек со святошей вашим сидели тогда красные как раки от этой картины. Повернись-ка немножко, сладенький. Да, да… Какие только пересуды здесь про мою Ведьму не ходят. Моя любимая сплетня, мол, чародейка людей насквозь видит, прямо через гамбезон – у кого портки дырявые, а у кого хозяйство подкачало. А ещё кровью девственниц втихаря лакомится, куда ж без этого. Смешно, конечно. Но зато всякая тупорылая шваль её за версту обходит. – ...в старой Кутне дьяволова выползня вытащили… Болтает и болтает. Сегодня даже больше обычного, перескакивает с одного на другое, будто остановиться боится. Мотает меня туда-сюда: поднимись, повернись, наклонись. Эх. Как там было? Хммм… А как все знают мы народ кусючий. – ...проповедь Яна Гуса... И не выносим... рож мы этих сучьих. – ...ну который со стрелой во лбу... Но любим мы зато девичьи уши… – …хозяйкой меня в дом зовёт, женой… Любим пить винцо и бить баклуши! Вообще не то, но тоже вышло недурно, я считаю. Агнешка наклонилась, и тут же ойкнула – из глубокой ложбинки что-то выпало с тяжёлым плеском и провалилось промеж моих ног. Нашариваю пропажу в мыльной воде и извлекаю на свет крупный огненно-малиновый гранат в толстой оправе на серебряной цепочке. – Отдай! – девушка смотрит испуганно и тут же тянется забрать украшение, но я отвожу руку назад. Тяжёлое. И если посмотреть через камень на огонёк каганца, то гранат внутри наливается густой, перезрелой вишней, искрится чисто, без мути и пузырей. Сука, настоящий ведь. На такую цацку обычный смерд полжизни батрачить будет, а любой меняла отвалит грошей сто-полтораста, не меньше. А это, на секундочку, пара боевых коней со сбруей. Или месяцы беспробудного пьянства для всей нашей стаи. Банщицы такое не носят. – Я не украла, правда! – быстро говорит Агнешка, хватаясь за цепочку. – Ты где это взяла? – прозвучало резче, чем самому хотелось бы. – Тебя же за эту висюльку тут прирежут как нехуй делать! – Комарик, я не понимаю польский, ты же знаешь. Верни, пожалуйста. Это подарок. Чего, блядь? У нас тут где-то в Чёртовом месте сам срущий гранатами король проездом побывал, а мы и не заметили? Кто в своём уме такие подарки делает? Но не похоже, чтобы Аська врала. – Ти сама дала. Как я обратно не совала, а она велела оставить на приданое, чтоб в новую жизнь не с пустыми узлами идти. Ти? Из того схрона в подземельях умыкнула? А если и так, она головой что ли стукнулась, такие деньжищи раздаривать? Точно ведь знала цену этой блестяшке, недаром в кузнице пропадает. Так нахера? Могла ведь жить нормально, в приличном месте по меньшей мере. Ну или хотя бы проклятым тюфяком тут разжиться. А вместо этого с нами в глухомани по вечерам дешевое пойло хлещет. Агнешка протягивает руку, и я медленно опускаю кулон ей в ладонь. Та старательно прячет его поглубже в вырез, туже завязывая шнур на вороте. – Ты б не носила на себе, лучше спрячь куда понадежнее. А то приданое до свадьбы не доживёт. – Так я об этом тебе и гов… Постой! Ты говоришь по-нашенскому? Я лишь кивнул коротко, сделал жест, чтоб продолжала. Мол, чё хотела-то. – Я это... ты только не серчай сразу, – руки её замерли и сжались на ткани платья, но она тут же расправила плечи и взглянула прямо. – Тут ко мне посватался один. Перевела дух и затарахтела поспешно, но голос её не дрожал: – Плотник из Горжан. Он вдовец, не то чтоб красавец, обычный мужик. Но справный. Дом у него свой, хозяйство, скотина есть... Сколько ходил сюда, к нам в бани, никогда меня ни словом не обидел, ни делом. Повезло тебе, Аська. Только в толк не возьму никак, зачем ты мне это рассказываешь, да ещё и с лицом таким скорбным. Агнешка присела ближе, накрыла мою руку. Пальцы чуть трясутся, огромные глаза поблёскивают, а сама вся как тетива натянута. – Да вот только... голова моя совсем другим забита, – выдохнула она, сжимая мои пальцы. – Если ты захочешь... если скажешь мне только, я ему «нет» отвечу. Я-то тут причем? С чего бы мне вообще вмешиваться? – Потому что люблю я тебя, Комарик. И вижу ведь, что и ты дышишь неровно. Ты же из всех девчат местных только меня раз за разом привечал нежно. Я же чувствую, что ты обо мне заботишься… Ну ёб твою мать! Вот и приехали, опять двадцать пять. Я уже закатил было глаза и раскрыл рот, чтобы сказать своё «не люблю» и остановить всё прямо здесь, но её взгляд – трезвый и гордый – заставил осечься. Она продолжила, не отводя глаз: – Я спросить хочу прямо. Мне тебя ждать, Комарик? Наши дороги связаны? Или я ошибалась крепко, и мне стоит начать строить свою жизнь, пусть и без тебя? Ты только скажи мне честно… Смотрю на женщину – пригожую, ласковую, что всю душу наизнанку вывернула, – и злюсь, сам не знаю на кого: то ли на судьбу дурную, то ли на себя, что не умею отказать по-доброму. Врать ей не хочу, а надежду давать пустую – тем более не стану. Только внутри от её слов – пусто, как поле после жатвы. Те же самые, но из других уст, потроха во мне узлом завязывали, под кожей разряд бегал. А тут – хоть бы рябь пошла. И теперь ясно, что дело тут не в речах вовсе. Дело во мне. В том, как я к той, что эти слова говорит, отношусь. И не Аськина в том вина, что полюбила. Я осторожно высвободил свои пальцы из её ладони, перехватил руку повыше, за запястье, коротко и крепко сжал. По тому, как сдались её губы, по взгляду и дрожащим ресницам вижу, что она и сама уже всё поняла, прежде чем я хоть слово выронил. Аська вообще мне всегда башковитой казалась, и ум у неё цепкий и догадливый. – Такое не каждый день предлагают. Если мужик он хороший, то иди за него, Ася. Ты достойна большего, чем самоубийца с пустыми карманами. Аська смотрит мне в лицо, взгляда не прячет. Лишь бы не зарыдала только. Я к женским слезам никогда привыкнуть не смогу, пугают они меня похуже любой сечи. Но вопрос её спокойным голосом уж совсем неожиданный. – У тебя появился кто-то, так ведь? Кто-то действительно важный. Никакой истерики, просто спокойно ждёт ответа. И ведь в самую точку – не просто «кто-то»… а… Курва, на что это похоже-то? Пожалуй, как чистая повязка на гниющую рану: пахнет лесом, жжёт до мата, но вся эта ржавчина внутри вдруг перестаёт смердеть. Хочется впервые за долгое время рассказать, поделиться тем, что накопилось. Только слова не идут, и я просто коротко киваю. – Надо же… – девушка выглядит потрясённой. – Так значит, ты и правда влюблён. Просто не в меня. Снова медленно склоняю голову, и уголки губ у обоих по-дурацки тепло ползут вверх. – Кто б мог подумать. Вот же везучая сучка! – ухмыльнулась она. – Ну, что ж, Комарик, тогда я желаю тебе это чувство сберечь, и надеюсь, что у вас всё получится. Агнешка вытерла глаза подолом и поднялась на ноги. – Ася! Будь счастлива, ладно? Я правда тебе этого желаю. А коль обидит тебя жених, пусть лучше сразу в лесах ховается, так и скажи ему. Улыбнулась, подняла полог, но задержалась в проходе, словно поймала себя на мысли. – Я ведь думала, что немножко чувствую тебя, Комарик. Но, кажется, ошибалась. Хах! Так глупо. Я ведь… я ведь даже имени твоего не знаю. – Так это… Лешек я. – Лешек… Вот чёрт, даже имя у тебя красивое, – Ася шагнула наружу, и последние слова потонули в гулком шуме разгулявшегося ливня. Курва, со мной такое впервые. В банях сижу один, скукожился в остывшей воде, ни разу не приласканный, зато дважды до скрипа отмытый. Хах! Бывает же… Ха-ха… Ха… аааа... ... ... Да чтоб тебя! Каждый синяк ведь на теле помню, но... как же всё-таки её зовут по-настоящему?