Not so bad KCD2 trip

– … хватает его за рога и давай по земле волохать да так мутузить, что с чертяки только шерсть клочьями летит! Ахах! Ха-ха-ха! Павел заливается смехом так, что слюни во все стороны хлещут, словно он рассказывает эту «уморительную» историю впервые, а не в сто первые. Каждый божий день одна и та же байка, а всё сам себе покатывается. Мужик он неплохой, свойский – то куском запечённого окорока втихаря поделится, то порванную сбрую помочь починить вызовется, – да только чувство юмора подкачало знатно, и за последние дни его хохма про чёрта уже сидела у меня в печёнках. А сегодня раздражала пуще прежнего. Пару дней назад я хоть и оставил записку у ручья, а на всякий случай попытался и с Ведьмой новостями поделиться. Орал так, что голова до сих пор болит, чуть глаза не повыскакивали. Только вот не узнаю ведь, пока всё не случится. Надеюсь, Жижка получил донесение, и всё пройдёт по плану. Сотник Катц словно что-то чувствовал, или знал, – усилил отряд группой людей прямо перед выездом. Теперь трясусь тут на телеге в окружении… шесть, семь… пятнадцать… двух, мать его, десятков солдат, слушая тухлые шутки Павлика и гадая, сколько людей поляжет в этой заварухе. Если заваруха вообще будет. Что-то неспокойно мне. Я нервничаю, прислушиваюсь, поглядываю по сторонам, пытаясь высмотреть что-то в кустах, за деревом, за тем огромным валуном, может. – Ну чё, зелёный, ссышь? Голос Збынека скрипучий и высокий, словно всё еще ломается, а ведь мужику за сорок уже. – Да, не дрейфь! Если чо, я-то в отличие от тебя драться умею. Защитю тебя, моя панночка. Ха-ха-ха! Ни о чём не беспокойся, ехай удобненько на козлах. Аха-ха-ха. За эти несколько дней я уже привык к мужикам в лагере: мы ели из одного котла, спали на одинаковых тюфяках, одинаково по загривку получали за провинности. Но Збынек… Вот уж по кому скучать точно не буду. Если большинство парней в солдаты подались славы да богатства снискать, то этот – идейный. Будь его воля, он бы Сигизмунду гузно лобызал, да только кто ж такого тупореза к узурпаторской заднице-то подпустит. Вот и остаётся ему только что кичиться опытом, молодых задирать, да на звездюли напрашиваться. Этот мужик, нищий, как мышь церковная, с удовольствием коротал дни в наёмниках и умудрялся бахвалиться какими-то там благородными предками. Только от этого «панского» происхождения смердело до рези в глазах – застарелым потом, дерьмом конским, гнилыми зубами и тухлой немытой кожей. Из тех людей, которых за версту чуют и в купальнях тройную цену заламывают. Мой пан с таким «экземпляром благородства» даже бы в одном поле нужды справлять не сел. Ян-то настоящий, не то что этот убогий. У пана моего и манеры истинно княжеские, и пишет он – жуть, как красиво, и на латыни знает всякое. Да он даже выглядит так, что издалека видать – кровь голубая: стан прямой, плечи гордые, несгибаемый совершенно, словно клинок лучшего мастера. А руки… руки до того ладные, изящные, но полные силы. Перед таким паном оруженосцу и на колени бухнуться не зазорно вовсе… тем более, что сейчас, видит бог, безумно хочется. Изголодавшийся мозг, устав отбиваться от приличных воспоминаний, услужливо подкидывает картины одна другой горячее. Помню ведь, как выносил Яна на себе со стрелой в заднице, как тащил его, совершенно пьяного, обхватив поперек талии и отчетливо чувствуя, как напрягаются мышцы его живота под моей ладонью. Помню, как в банях вместе кутили. Перед глазами так ярко встаёт образ светлокожего Птачека в одних только холщовых брэ, и уже вместо телеги покачивающейся я коленями деревянный пол чувствую и запах мыла и мяты на кончике языка. Зачем-то представляю, как эти длинные панские пальцы путаются в моих волосах, а сам Ян… тихонько, на самом выдохе, имя моё шепчет. От этих шальных мыслей дышать – и то выше сил стало. Всё тело сковало такой теснотой, что я нервно ерзаю на козлах, пытаясь умоститься поудобнее и унять предательскую дрожь.  С такими думами я точно свои дни несчастные на виселице окончу. Совсем умом тронулся. Нет чтобы настороже быть, утопаю тут в срамоте несусветной. Одернув себя, я судорожно сглатываю и из последних сил переключаю внимание – снова принимаюсь шарить глазами по пробегающим мимо кустам да деревьям, молясь, чтобы засада началась поскорее. Что-то мелькнуло, коротко и неявно, но уголком глаза я успел заметить. Кажется, оттуда… Не знаю, кто из вас, придурки, решил надраить свой шапель до сияния, но я рад вас видеть! Конвой остановился резко, Павел покрепче натянул поводья. – Какого х… Перебивая Збынека, раздался выстрел пищали, а затем поднялся шум, гам, крики, зазвонил металл. Кажется, Павлик ещё хохотал, когда я засадил ему локтем в лицо, лишая сознания и заглушая поток тупых шуток хоть ненадолго. Такая суматоха мне привычна, сейчас главное – не получить от своих же, ведь на мне всё ещё красный лагерный ваффенрок. Тут вообще много красного, но пёстрая разномастная братия сражается куда яростнее. В этом закатном море, канареечный пурпуэн Яна горит маленьким агрессивным солнышком. *** – Сивушка. Скучала по мне, милая? Ну-ну. О тебе хорошо заботились, вон грива как лоснится. – Конечно о ней хорошо заботились! Я за этим следил лично! Не мог же я позволить, чтобы кобыла моего оруженосца выглядела как облезлая кляча. Хотя давеча, поехали мы с ней прогуляться… Бог свидетель, как же я скучал по его трескотне! Судя по тому, сколько слов в минуту выдаёт, мой пан весьма бодр, весел и в прекрасном расположении духа. Слава Господу, с ним всё хорошо. Вообще все в стае выглядят необычайно живыми и довольными, особенно вон та странная троица. Сэм и Комар едут по обе стороны от Ведьмы, что-то бурно обсуждают, сестрица и поляк хохочут в голос, удивительно одинаково закидывая головы. Когда она успела научиться разбирать его болтовню? Сэм, кажется, тоже немного соображает. Комару иной раз приходится повторять некоторые слова, чётко их проговаривая, пока Шмуэль не кивает с пониманием, ещё яростнее споря, на что получает от поляка совершенно неприличный жест, и дебаты разгораются с новой силой. Видимо, Комар сказанул что-то абсолютно умопомрачительное, потому что сестра прыскает со смеху так, что тряпичная затычка из её носа выскакивает, снова открывая путь кровавой струйке. Я невольно морщусь, когда Ведьма равнодушным жестом вытирается и тут же засовывает обратно в ноздрю кусок ветоши, такой же как у меня сейчас. Пекло! Так и не отчитал её за тот раз. До усрачки меня напугала. Мне ведь тогда показалось, что я её услышал, только так тихо, что не разобрать. Просто повезло, что я наткнулся на Чакана, который с какими-то новостями спешил доложить командиру. Я так быстро не бегал никогда. Предчувствие беды гнало меня почище пылающей сраки. А уж когда я в удивительно безжизненной и тёмной деревне услышал вопль, а затем резко оборвавшийся крик, меня чуть наизнанку не вывернуло. Чёрное пятно, два склонившихся тела, а напротив, словно моё отражение, такой же вздыбленный, как и я сам, Комар. Меч тогда рассёк чью-то спину неощутимо, словно по воде прошёл. Она точно была там, вот только…  Не хочу снова видеть, не хочу слышать свой истеричный ор, не хочу чувствовать, как хрустнула под руками шея вопящего мужика, что лежал в кустах, схватившись за собственные окровавленные муди. Не хочу вспоминать, как безжизненно закрылись тогда её глаза. Разум вернулся ко мне гораздо позже, уже спустя несколько часов, в лагере. И я с тех пор каждую свободную минуту гадал, что там всё-таки произошло, и какая нелёгкая понесла этих двоих в самое сердце куманского наёмного сброда. На довольной физиономии сестры и сейчас видны тумаки - губа разбита, бровь рассечена, на лбу шишка здоровенная наливается. Странно, я этого ничего на себе не ощущаю, только нос разбитый. – Братец, я так рада тебя видеть невредимым и одним куском! Ты отлично выглядишь! – чрезвычайно счастливо прогундела она. – А ты какого рожна выглядишь хуже? Ты мне, кстати, ещё должна очень подробный рассказ про Опатовицы, сестрица. Я знатно тогда обалдел и всё ещё ни черта не понимаю. – Ну, полно тебе, Индро. Не заводись! Обошлось же. А это… – Ведьма показывает пальцем на своё лицо, – я вообще сама виновата, глупо получилось. – No właśnie, Wiedźmo! Po jakiego czorta tak tymi łapami wywijać? Żeby wróg był żwawszy, całą gębę by ci rozkwasił. – Лешек, ну только ты не начинай, а. Ну, затупила, с кем не бывает. Я понял, дай Бог, четыре слова из ругачки Комара, но уверен, что он тоже поведением сестрицы недоволен. Отчитывает её, словно кошку нашкодившую. Только вот ей это даже не в тягость, кажется, отшучивается и зубоскалит, будто так и надобно. – Примечательная парочка, не считаешь? – замечает Птачек вполголоса. – Так и есть, пан Ян. Я смотрю, они сдружились. – Ты даже не представляешь насколько, – хмыкает в ответ. – Никогда б не подумал, что у сестры с Комаром много общего найдётся, раз так крепко заякшались. Пан Птачек в ответ только глубоко вздохнул и закатил глаза. Кажется, я всё же чего-то не понимаю. Даже интересно стало. А это что такое? У Ведьмы из-за пазухи торчит какой-то плохо строганный кусок деревяшки. Сам-то я никогда таким не увлекался, так что этот навык она точно не у меня переняла. – Ты резьбой по дереву занялась? – спросил, ткнув в корявый обрубок. Ведьма улыбается совершенно глупо и по-детски смущается, мямлит что-то про «просто решила попробовать». – Ты не сердись на меня, nešomele, – аккуратно встрял Шмуэль, – но это мал-мало на рогатку походит. Надо ещё будет потренироваться, если не хочешь ерунду подарить. – Что? Подарок? А кому ты хочешь подарить рогатку, Ти? – Przyprowadziła ci darmozjada i teraz obsypuje go prezentami i smakołykami. – довольно зевая, протянул Комар. Ведьма в ответ лишь цыкнула громко, да пальчиком ему погрозила. – Эмм… я не совсем понял тебя, Комар. – Он сказал, что я красотка и вообще талантище, каких свет не видывал, – перебила сестра поляка, уже было открывшего рот. – И с рогаткой он мне помочь обещается. Тот лишь посмеялся в ответ, балакнул опять что-то на своём, это подхватил Сэм, и вся троица вновь утонула в дружеской перепалке. Меня ж всего чуть больше недели не было, а столькое произошло! Поляк обрёл еще двух людей в стае, которые разбирают его балабольство, недоверчивый Сэм проникся теплом к сестре, да и пан Птачек, кажется, тоже нашёл с ней общий язык. У людей за стенами лагеря жизнь всё это время шла своим чередом. Даже не шла, а неслась с бешеной скоростью, будто обезумевший жеребец, не чувствующий удил. Как мир мог так измениться? *** Военные палатки возле ристалища я приметил ещё с дороги – лица незнакомые, кони чужие, и Жижка уже куда-то несётся, едва соскочив с седла. Птачек потянул носом воздух и тут же скривился. Этот мужчина только что рубился в бою, а сейчас потешно морщит нос от запаха грязного тела как капризная барышня на рынке. Это так… по-птачековски. – Уф! Ну, и душман! Знаешь, Индро, я смекаю немножко про войну, бой и тяготы похода, но смердеть вот так – это уже слишком. С тем же успехом мы с тобой могли б в конюшне ночевать. Я собираюсь в баньки заглянуть, что скажешь? Да уж, тут есть с чего побрезговать после сегодняшнего утра. Я и сам пахну как потная скотобойня. Ян вытянул руки над головой, разминая спину после дороги на коне – весь камзол в кровавых пятнах, покрыт грязью с ног до самой головы, где солнце играет в светлых скомканных волосах. Бани – это замечательно, конечно, я бы прямо обеими руками «за». Да ведь слов подходящих не найдётся, чтобы достойно и достаточно культурно объяснить, что я хочу в отдельной палатке мыться, потому что нынче боюсь поддаться желанию посмотреть и дотронуться до своего пана так, как приличному оруженосцу совершенно не пристало.  Во дворе мелькнула уже знакомая маленькая фигура, пробежала чёрной тенью и скрылась в сарайке в углу. – Это дело хорошее, пан Ян. Ты иди вперёд, а я вот только с сестрой словечком обмолвлюсь, да тоже загляну пёрышки почистить. – Ну, как знаешь, – буркнул Ян, и поплёлся к белым палаткам. Не успел сделать и двух шагов, как перед глазами откуда ни возьмись возник боевой товарищ. – Индро! Живой, чертяка! Да дай обниму тебя, мать честная! – Кубенка навис надо мной со всей своей широкой душой и ещё более широкими объятиями, от которых пахло так, будто он уже успел где-то приложиться. – Так рад тебя видеть, дружище! Нам непременно надобно отметить твоё возвращение. Мы как раз там откупорили. Я честно отбрехивался, клялся что сейчас приду, сослался на нужду и улизнул. Добежал до сарайки – пусто. Ведьма растворилась, как и не было. Ну и ловкая же, плутовка! Сунулся было обратно в корчму, так уже в дверях меня поймал Жижка, уволок в сторону и начал долгий и обстоятельный разговор про лагерь, про передвижения, что слышал, что видел. Я отвечал, вспоминал, старался не упустить ничего важного. У Атамана тоже было чем поделиться. Он рассказывал сжато – про слухача, про Опатовицы, про Катерину. Когда я нашёл весточку «К. покинула лагерь» с одной стороны стало легче, что она в безопасности, с другой стороны – обуяла тревога. Что же такого случилось, что посреди задания Катерина сорвалась и убежала из лагеря? Теперь почти всё на свои места встало. Я слушал и понимал, что той ночью в деревне всё было куда серьёзнее, чем мне казалось с той стороны забора. Когда наконец спустился вниз, Птачек уже вернулся, переоделся в чистое и сидел за столом вместе с мужиками. Я вздохнул и потащился в бани сам. Плюхнулся в горячую воду и завис, разглядывая потолок. Хотел ни о чём не думать. Получалось плохо. Снаружи послышался голос сестры – разговаривала с Агнешкой, смеялась над чем-то, что-то ей передавала. Я уже тянулся за портками, уже почти выбрался – тишина. Только девчата шушукались меж собой вполголоса, охая да похихикивая. – … кожа мягкая словно шёлк и светлая-светлая. – … сложён-то как! Ммм… хоть картину пиши. – А руки такие, что смотришь и думаешь – зачем такому красавцу меч. И не лапает грубо, что уж совсем удивительно для мужика. Тьфу, ты! Ну, кто б сомневался! Мой благородный пан, конечно, не такой ходок как Комар, но своим шармом и влиянием на женщин может с поляком потягаться. И девки-то правы – чудо ж как хорош, чтоб его. Настроения для мыться совсем не осталось. Закатив глаза к небу и вздохнув тяжело, я вернулся в палатку, натянул шмотки на влажное тело как попало и направился в корчму, мысленно пережёвывая только что пойманные слова. Воспоминания мелькали в голове, перемежаясь с картинками менее реальными, утягивая меня всё глубже во влажные фантазии, пока я едва не столкнулся с их причиной лоб в лоб на лестнице. – Жижка собирает всех. Надо обсудить план, – сказал Птачек и пошёл вниз. Кажется, сегодня день не мой вовсе: часами гонялся за двумя зайцами – ни одного за хвост не поймал. Проклятье! *** Дверь за мною закрылась тихо, и я привалился к ней спиной, вдруг накатила страшная усталость. Пан Птачек остановился посреди наших покоев, беспокойно о чём-то думая – его брови изгибались, взлетали вверх, тут же собирались в кучку и расслаблялись снова. – Ян, тебя что-то беспокоит? – Не знаю, Индро. Всё это… Я, конечно, был внутри, но думал, что… ну, что у страха глаза велики, и я преувеличиваю, понимаешь? Но ты же слышал Комара после разведки – крепость очень хорошо укреплена, полна стражи. И теперь я думаю, что никогда раньше не видел столь хорошо организованных самоубийц, как наша шайка. На что мы с тобой подписались? Ян наворачивал круги по комнате, размахивая руками, прожигая взглядом пол. – Не тревожься, мой пан. Если бы нас ждало что-то поистине ужасное, сестра бы сказала. Но на собрании она выглядела спокойной и не проронила ни слова. – Слушай, Индро. Я понимаю, что вы близки и всё такое, не хочу грубить, но… откуда ей хоть что-то знать о замках и военных операциях? – О войне она, может, знает не очень много, – аккуратно начал я, отлепляясь от двери и делая шаг вперед, – но вот о будущем ей ведомо гораздо больше нашего. Ян замер, поднял на меня усталый и непонимающий взгляд. – Будущее? – вполголоса произнёс он, улыбаясь нервно уголком губ, – Индро, ты хорошо себя чувствуешь? Его руки легли на мои плечи и легонько их сжали, словно он проверял, что я не рухну в горячечный обморок прямо сейчас. Я лишь улыбнулся, зеркально поднимая ладони, укладывая их ему на плечи. – Я, мой пан, в своём уме. Ведьма немного знает события, которые ещё не случились. Не все подряд, но некоторые. Я поначалу и сам не верил, но Жижка к ней прислушивается, а уж он не из тех людей, что на слово верят. – Атаман знает? – Ян попятился, облокотился бёдрами на стол, опёрся в него руками. – Кто ещё? – Думаю, только мы с ним. Это не то, о чём со всеми подряд болтают. Так что, не волнуйся, Ян, сестра бы не стала такое скрывать. – Эмм… Индро, а насколько доверительные меж вами отношения? – Думаю, между нами нет больших секретов. Птачек замолчал, склонил голову, смотря куда-то в пол, поднёс руку ко рту, что-то беззвучно бубня. Он всегда так делает, когда мысли в голове роятся и покоя не дают – постукивает пальцем по губам, прикусывает нижнюю так, что кончик носа подрагивает. Мои шаги остаются незамеченными. Крадусь ближе, затаив дыхание, словно боясь спугнуть само это мгновение. Внутри всё ноет от глухой, застарелой тоски – я так долго не видел его, так долго запрещал себе даже думать о нём. Оруженосцу не положено смотреть на своего пана так, как это делаю я. В грешных снах, что только мои, он был близко, но наяву меж нами целая пропасть из титулов и сословий. Никогда не смогу ему открыться. Лучше уж так – быть другом, быть рядом, в двух шагах – чем совсем никак. Увлечённый своими мыслями Ян, позволяет мне встать почти вплотную, любоваться им, запоминать каждую чёрточку. Я всё это знаю наизусть – длинные, опущенные вниз ресницы, которые дрожат, когда он смеётся, эту складку в уголках глаз, что появляется, когда щурится на солнце. Жилка на его шее пульсирует быстро, совсем не в такт спокойному лицу. Строгая, точёная кисть сжимает край стола, костяшки чуть побелели. – Что тебя заботит, Ян? Я и сам не заметил, как потянулся рукой к его плечу, смахивая несуществующую пылинку. Пальцы едва ощутимо коснулись дорогой ткани пурпуэна, и это мимолётное прикосновение отозвалось в груди такой острой сладкой судорогой, словно я совершил святотатство. Вздрогнул, когда услышал его тихий голос. – Я… не получается найти слова. Почему-то все неподходящие какие-то. – Ишь ты! Чтоб мой пан да за словами в карман полез. Это что ж такое у тебя на уме? – Индро… А ты тоже можешь показывать через эту вашу связь? Взгляд у Яна сейчас такой… незнакомый что ли. То блуждает по моему лицу, то отскакивает куда-то за спину. И в словах его столько и сразу. Сестра рассказала ему про связь, или показала, он ей доверился. Почти уверен, что эта способность принадлежит только ей, и у нас ничего не выйдет. Но это же не повод отказываться, правда? Могу ли я… хоть так… тронуть его сердце? – Хочешь попробовать? – хрипло спрашиваю я, рашнуровывая ворот. Ян бегло расстегивает верхние пуговицы, громко выдыхая, решительно хватает мою ладонь, просовывая в оттянутый разрез рубахи, второй рукой касаясь меня. Руки его горячие и немного влажные, а сердце стучит так сильно и быстро, словно спешит куда-то. Мы уставились друг на друга, что-то выискивая в глазах. Конечно, у нас ничего не получается, и пан снова закусывает губу, прячет взгляд. Наверное, ему это всё ужасно неудобно. – Кажется, я всё-таки не умею так же, – сиплю я, отнимая руку. Ян чертыхается, убирает свою и крепко хватает меня ею за затылок. – Индро, ты же помнишь главное правило, да? Тронешь благородного пана – тебе и руку отрубить могут. Не казнит же он меня за это, ей Богу? Он же сам просил. Тем более, мы с ним уже давно прошли этап дружеского мордобоя, а мои конечности ещё на месте. Я нервно усмехнулся. – Помню, но при чём… Э? Договорить Ян мне не дал: зажмурился сильно, глубокие лапки основались в уголках глаз, и нырнул вперёд, с размаху приложив свой шляхтецкий нос прямо в мою разбитую утром переносицу так, что в глазах полыхнули дурные искры. Губы его – сухие, горячие и пахнущие вином и паникой – впечатались в мои с оглушительным «чмок», замирая на миг. А я так и застыл с остатками глупой улыбки. Из-за ушибленного носа брызнули слёзы, но боль тотчас растворилась. Сердце понеслось быстрее ускользающей в камыши щучки, и тут же встало намертво, пока, не смея даже моргнуть, я ошарашенно таращился на жмурящегося Яна.  Думаю, я помер. Или меня разморило от горячей воды в бадье, я уснул, потонул и теперь лежу на дне корыта, пуская последние пузыри, и разум милосердно подсовывает мне самый сладкий и запретный грех в оставшиеся мгновения жизни. Это не может быть правдой, чтобы в звенящей секунде длиною в вечность мир перевернулся и рухнул – мой обожаемый и столь недосягаемый пан, только что сам разбился о мои губы. Он отпрянул нерешительно и не сразу разжал веки. Поначалу смотрел куда-то вниз, на моё горло, а я лишь пытался дышать, пытался остаться в живых. Его глаза встретились с моими – блестящие, мельтешат и бегают из стороны в сторону, кожа пылает, я почти слышу как пульсирует его кровь. Ян выглядит словно вот-вот сорвётся и сбежит от меня через окно. Останься… Если это сон – пусть. Если вскоре ты решишь, что это ошибка – пусть. Прикинусь наутро слабоумным, помешанным, потерявшим память, только... останься. Прежде чем Ян в бега пустится, притягиваю его ближе, слыша, как под рукой трещит лен рубахи. Это не сладкая кража поцелуя, больше похоже на бесстыдный грабёж – я тесно прижимаюсь губами раз, другой, третий, пыхча в нос, сминая его мягкие своими сухими и потрескавшимися. Не могу остановиться… и не хочу. Губы чувствуют, но сердце не верит… Замерший и ошалевший пан вдруг подаётся вперёд всем телом. Загривок стягивает болью сначала ноющей, и тут же острой, отрезвляющей, когда короткие ногти вгрызаются в кожу. Мёртвые боли не чуют. Сжав любимое лицо в ладонных объятиях, я отстраняюсь, но лишь едва размыкая близость, лишь чтобы убедиться, что это не сон. Ресницы Яна всё так же дрожат, рука сжимает мою рубаху, сквозь припухшие приоткрытые губы вырывается придушенное «Индро?», что точно кнутом из пламени вдоль спины проходится. Он словно ищет меня ладонями, нерешительно открывая глаза. Если бы моё сердце могло бежать ещё быстрее, его бы уже в стране не было. Большие пальцы выписывают круги на его пылающих щеках. – Ян… я умирал от тоски. Расстояние вдоха между нами – это бесконечно много сейчас. – Я рад, что ты вернулся. Касания, такие явные, но невинные, прожигают насквозь. Мы встречаемся снова и снова, подкрадываясь, изучая, словно выжидая чего-то. Голова кружится, и мне уже кажется, что из лёгких украли весь воздух, или это просто счастье его вытеснило. Стоит разжать губы в поисках вдоха, как Ян тут же берёт нижнюю в плен, скользит по ней языком, касается зубов, в конце концов приникая вновь, выпивая моё дыхание до донышка. И я его встречаю с удовольствием, глотая мятный дух, ощущая гладкость мышц. Ян прижимается всё теснее, словно грудью в гости стучится, согревает горячим животом, упираясь явным желанием. Это совершенно сводит с ума и опьяняет. Я пьян в дрова, а жажда не отступает – целую рьяно и настойчиво, отрываясь только когда удушье уже подступает к горлу. Не могу насытиться им – внутри всё взрывается. Хочу вырезать это чувство на рёбрах, что сейчас изнутри ломаются, распираемые сердцем. Хочу этот приглушённый стон Яна спрятать за пазухой, чтобы в любое время доставать и слушать снова и снова. Хочу сохранить на языке это ощущение лихорадно бьющейся жилки на его шее и пятерни на макушке у самых корней. Носом провожу по гладкой шее, тихонько её касаясь, и кажется, будто мир наполнился солнцем. Хочется смеяться и прыгать… Я не слышал стука. Дверь открылась, скалясь темнотой. Пальцы с силой сжались в моих волосах, откидывая назад, придавая ненужное ускорение – ноги действовали вперёд мыслей и уже находились в полёте. За спиной оказался абсолютно некстати оставленный стул, который с грохотом повалился на пол, увлекая меня за собой. Я завалился как нагруженная торба, хватаясь рукой, пытаясь устоять. Картина посетительнице, надо признать, открылась расчудесная. Я раскорячился, упав мимо кровати – один из локтей на матрасе, а остальное тело зависло в воздухе, опираясь на согнутую в колене ногу, вторая как палка в воздухе застыла, выпрямленная, чтобы баланс удержать. Красный словно рак Птачек, выпрямившись лопатой, стоит у стола. Но как бы он ни старался напустить виду, а взъерошенные волосы, оттянутый ворот рубахи и красные следы от поцелуев на шее не оставляют ни шанса – сразу видно, чем мы тут занимались. Глаза сестры широко раскрылись, но с каждой секундой её замешательство уступало место чему-то иному – тёплому и обладающему шальной улыбкой. – Эмм... Окей. Ух! Сорямба, мальчики. Я... это... только шмотки заберу. Вы, это… ёбушки… не отвлекайтесь, пожалуйста. Ведьма нашарила взглядом какой-то куль недалеко от двери, словно воровка шмыгнула на корточках, схватила его и тут же исчезла в проёме, притворив дверь. Ни один из нас не двинулся с места, слушая как тишина сменилась тихим клацанием – кто-то ковырялся в замке, запирая его – а потом удаляющимися шагами. Ян зарылся лицом в руки, плечи его заметно подрагивают в приступе смеха: – Слава и вашим, и нашим, что это сестрица твоя, а не кто другой к нам ввалился. – Вот, курва. Прости, я должен был засов запереть, – ною я, усаживаясь на полу и потирая ушибленную ногу. Кажется, Ян не сильно грустит из-за внезапного вторженца, все так же бесшумно смеется, долго выдыхая в потолок. – Надо бы, – кидает пан, сдвигая засов на двери, прикладывается к ней спиной. Вид у него сейчас… притягательный. Улыбка глупая на всё лицо, глаза горят, одежда неприлично измята и расстегнута наполовину. Глаз не отвести. – Больно? – спрашивает, подплывая и усаживаясь на пол рядом. – Ерунда! Ты это… не волнуйся, Янек. Она не из болтливых, никому не расскажет. – А… – отмахивается он, – для неё это вряд ли откровением стало. Я… в общем, я ей случайно показал. А вот тебе, наверное, стоит с ней обмолвиться. – Зачем? – хмыкаю я. – Ничего нового я ей не расскажу. Ян касается моих волос аккуратно, словно сломать боится. Я перехватываю его руку. – Может нам стоит… Даже на руках его кожа под моими губами мягкая словно шёлк. – …вытащить одну из кроватей наружу?... Ян впился взглядом, следя за каждым моим прикосновением к его костяшкам, дальше, к запястью, под рукав, губы приоткрытые, такие манящие. Скользнув вверх, встретился глазами со мной, на лице появилась усмешка. – Или хотя бы шкуру Ведьмочке оставить? Я улыбнулся и дёрнул благородную руку, притягивая его ближе, роняя на колени, почти укладывая на себя. Мой несгибаемый пан стоит на полу на коленях, с блестящими шальными глазами, что сейчас почти чёрные, с припухшими губами, по которым он то и дело пробегает кончиком языка. Ничего нет сейчас более важного, пусть хоть потоп там, снаружи. А здесь… Слишком много… на кой ему вообще столько застёжек? Пуговицы пурпуэна кажутся бесконечными, пальцы робко расстёгивают их одну за одной сверху, под его звуки – как тяжело дышит, как сглатывает слюну, тут же вновь приоткрывая рот. Взгляд цепляется за пульсирующую вену на шее и не отпускает, пока снизу не появляются его руки – Ян двигается навстречу, быстрее, увереннее. Встречаемся на последней. Он откидывает полы в стороны, и я ловлю отчётливое желание ниже пояса. Рукой опускаюсь на живот, и Ян выдыхает рвано с тихим звуком, чуть выгибаясь навстречу. Так мало… Рубаха собирается в моей руке, выскальзывая из брюк. С каждым движением пальцев ткань поднимается выше, к груди, понемногу открывая кусочки светлой кожи – сначала идеальную косточку над штанами, словно величайшим мастером из мрамора высеченную, потом подрагивающие мышцы живота и дорожку светлых волос, что бежит от пупка и теряется за поясом. Когда Ян выдыхает моё имя, как сейчас, внутри всё переворачивается, дыхания становится мало и одновременно слишком много. И я тянусь к нему… всегда тянулся. Но сейчас, могу коснуться. Лишь кончиками пальцев. Пробежаться по коже, ощущая, как он вздрагивает даже от этой невесомости, обвести аккуратный пупок, следуя за кудрявыми волосками ниже, пройтись по краю ткани, до косточки… Где ладонью сжать тонкую талию, с нажимом всей пятернёй двинуться вверх, к рёбрам, залезая под смятую ткань. Только когда рука исчезает под рубахой, я осмелюсь поднять лицо, уткнувшись в пылающего Яна, что следил за каждым моим движением. – Думаю, она и без нашей помощи придумает, где ночь скоротать… мой пан.