теория вероятности счастья

Антон проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине. Он сел на кровати, вглядываясь в серый утренний свет, и попытался вспомнить, что ему снилось. Не вспомнил. Только осталось липкое ощущение ужаса и чувство, что он падает в бесконечную темноту. — Твою ж... — выдохнул он, растирая лицо ладонями. Телефон показал половину седьмого. Можно было поспать еще часа два, но Антон знал, что не заснет. Он всегда просыпался после таких снов и дальше просто лежал, глядя в потолок. Иногда ему казалось, что он уже умер, просто тело еще двигается по инерции. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Пальцы, ладони, запястья. Они двигались, когда он хотел. Брали телефон, умывали лицо, держали микрофон. Функционировали. Как у живого. Но внутри... Антон давно перестал пытаться описать, что у него внутри. Пустота? Темнота? Холод? Это были просто слова, слишком слабые, чтобы передать то состояние, в котором он существовал последние... сколько? Год? Два? Он уже не помнил, когда в последний раз просыпался с чувством, что день что-то принесет. Что ему хочется встать. Раньше, в школе, он просыпался и сразу думал о куче дел. О встрече с друзьями, о новой игре, о глупых планах на выходные. Потом появилась сцена, и первые годы он летел в клуб как на крыльях. Ему нравилось смешить людей. Нравилось видеть их глаза, слышать аплодисменты. Это было похоже на наркотик — эта эйфория, это чувство нужности. А потом что-то сломалось. Антон не мог назвать точную дату. Не было никакого трагического события, которое все изменило. Просто однажды он вышел на сцену, отшутил, ушел за кулисы и понял: ничего не чувствует. Аплодисменты стихли, и внутри снова стало пусто. Как будто кто-то выключил звук. Сначала он думал — усталость. Надо отдохнуть пару дней. Потом — неделя. Потом он взял отпуск на две недели, съездил к морю, валялся на пляже, пил пиво, знакомился с девушками. Должно было помочь. Не помогло. Он вернулся в Москву, вышел на сцену, улыбнулся, пошутил, ушел — и снова ничего. Только гул в ушах и желание лечь и не вставать. С тех пор прошло много времени. Антон научился жить с этим. Научился не обращать внимания на внутренний вакуум. Научился делать вид, что все нормально. Потому что если перестать делать вид — придется признать, что жить, в общем-то, незачем. А признавать это было страшно. Поэтому он вставал. Умывался. Ехал в клуб. Улыбался. Шутил. Возвращался домой. Ложился. И каждую ночь надеялся, что следующий день будет другим. Он никогда не был другим. Душ немного привел в чувство. Горячая вода смывала остатки ночного кошмара, но вместе с ней утекало и то немногое спокойствие, которое удалось накопить за ночь. Антон смотрел, как вода закручивается в сливном отверстии, и думал. Он всегда много думал в последнее время. Слишком много. Мысли были как сорняки — лезли отовсюду, заполняли голову, не давали дышать. Особенно по утрам, когда еще не включился режим «я в порядке». О чем он думал? Да ни о чем конкретном. Просто прокручивал одно и то же: зачем я встаю? Зачем я иду в этот клуб? Зачем я вообще что-то делаю? Ответов не было. Он перестал задавать эти вопросы вслух после того, как Димон однажды посмотрел на него с испугом и спросил: «Ты чего, Шаст? Чернуху какой-то начитался?» Тогда Антон засмеялся, отшутился и больше никогда не подпускал Димона к своим мыслям. Потому что Димон хороший. Димон не заслуживает тащить этот груз. У него девушка, работа, ипотека — ему своих проблем хватает. Антон привык быть один со своей пустотой. Она стала почти другом — эта тишина внутри. По крайней мере, она не требовала улыбок. Сегодня предстояло знакомство с новенькими. «Два пацана», — сказал Димон. Антон попытался представить их, но картинка не складывалась. Какая разница, кто они? Придут, посмеются, уйдут. Как все. Он посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Зеленые глаза, темные круги под ними, бледная кожа. Лицо человека, который спит по четыре часа и ест раз в день. Лицо, которое через пару часов превратится в маску жизнерадостного комика. — Справимся, — сказал он отражению. Отражение, как всегда, промолчало. В клуб он приехал за час до назначенного времени. Хотел спокойно подготовиться, собраться с мыслями, надеть маску. Но, как обычно, все пошло не по плану. В гримерке кто-то был. Антон замер на пороге, услышав голоса. Димон уже пришел — это он узнал сразу. А второй голос был незнакомым. Низкий, с хрипотцой, с непривычными интонациями — питерец, определил Антон. Или много лет там прожил. — …да нет, я серьезно, это лучший вариант, — говорил незнакомец. — У нас в Питере такие схемы давно работают. — Ну, Москва — не Питер, — лениво отвечал Димон. — Тут публика другая. — Публика везде одинаковая. Люди хотят смеяться. «Люди хотят смеяться, — машинально повторил про себя Антон. — А я хочу, чтобы они смеялись. Иначе зачем я вообще нужен?» Мысль пришла и ушла, не зацепившись. Он шагнул внутрь и сразу увидел его. Высокий. Очень высокий. Но ниже самого Шастуна, Антон привык быть самым длинным в любой компании. Темные волосы зачесаны назад, острый взгляд, тонкие губы, сложенные в насмешливую полуулыбку. Одет с иголочки — дорогая водолазка, стильные очки в тонкой оправе. Свой. Деньги и уверенность чувствовались в каждом жесте. Антон сразу почувствовал привычный укол. Сравнение. Рядом с такими людьми он всегда чувствовал себя… недостаточным. Меньше. Беднее. Глупее. Неудачником, который притворяется успешным. Он ненавидел это чувство. И ненавидел людей, которые его вызывали. Рядом с высоким сидел еще один парень — попроще, покоренастее, с открытым лицом и короткой стрижкой. Этот улыбнулся Антону сразу, доброжелательно и чуть застенчиво. Такой не будет вызывать комплексы. С таким можно работать. — О, Шаст! — Димон поднялся. — А мы тебя ждали. Знакомься, это Сергей. Коренастый парень встал и протянул руку. Пожатие было крепким, уверенным, но без дурацких попыток передавить. — Матвиенко, — представился он. — Можно просто Серега. — Антон, — кивнул Шастун, натягивая улыбку. «Улыбайся. Будь дружелюбным. Ты профессионал, ты умеешь находить общий язык с людьми. Улыбайся, твою мать». Улыбка получилась. Он всегда умел заставить ее появиться. Как фокусник — раз, и улыбка на лице. Никто не видел, сколько усилий за этим стояло. — А это... — Димон указал на высокого, который даже не поднялся с места, только слегка приподнял бровь. — Арсений, — представился тот сам. Голос был именно таким, как показалось Антону из коридора — глубокий, чуть ленивый, с питерским акцентом. — Попов. Он протянул руку, но как-то нехотя, словно делал одолжение. Антон шагнул к нему, и в этот момент все пошло наперекосяк. Он зацепился ногой за рюкзак Димона, валявшийся на полу, споткнулся и, пытаясь удержать равновесие, схватился за протянутую руку Арсения. Тот дернулся, не ожидая такого напора, и они оба чуть не рухнули на диван. — Осторожнее, — сказал Арсений, освобождая руку и отряхивая рукав водолазки, будто Антон мог его испачкать. — Я, конечно, рад такому теплому приему, но давай без фанатизма. Димон хмыкнул. Сергей отвел взгляд, делая вид, что рассматривает плакат на стене. Антон почувствовал, как краснеет. Сначала щеки, потом шея, потом уши — все залилось жаром. Изнутри поднялась знакомая волна — смесь стыда и злости. На себя. На свою неуклюжесть. На то, что он снова облажался перед незнакомыми людьми. На то, что этот красивый тип смотрит на него как на насекомое. — Извини, — выдавил он. — Тут Димон вечно разбрасывает свои... — Я не разбрасываю, — лениво возразил Позов. — Я культурно складирую. Арсений усмехнулся. Усмешка была недоброй. Снисходительной. Так смотрят на нашкодивших щенков — вроде и не злятся, но и не уважают. — Ничего страшного, — сказал он. — Бывает. Ты, главное, на сцене так не спотыкайся. А то публика решит, что это часть номера. В голосе явно сквозила насмешка. Антон сжал зубы. Улыбка, которую он так старательно натягивал, превратилась в оскал. Внутри вспыхнуло знакомое пламя — злость была единственным чувством, которое пробивалось сквозь пустоту. Злость была почти приятной. Она заполняла вакуум, давала энергию, заставляла сердце биться быстрее. — Не беспокойся, — ответил он максимально ровным тоном. — Я на сцене уже семь лет. Как-то не падал пока. — Первый раз — всегда неожиданно, — пожал плечами Арсений. Повисла неловкая пауза. Димон переводил взгляд с одного на другого, и по его лицу было видно, что он оценивает масштаб будущей катастрофы. Сергей с интересом рассматривал теперь уже свои ботинки. — Ладно, — хлопнул в ладоши Позов, разрубая тишину. — Знакомство состоялось, все молодцы. Теперь давайте по делу. Прогон начался. Сергей оказался нормальным парнем. Его шутки были простыми, понятными, без претензий. Он явно нервничал, но старался — и это вызывало симпатию. Рядом с ним Антон чувствовал себя почти спокойно. Арсений же... Арсений вышел на сцену, и пространство вокруг него изменилось. Он двигался иначе, говорил иначе, смотрел в зал (пусть и пустой) так, будто видел каждого зрителя насквозь. Его монолог был странным — не типичные шутки про жен, тещ и соседей, а что-то интеллектуальное, с философским подтекстом, с неожиданными метафорами. Антон стоял в кулисе и слушал. И чем дольше слушал, тем сильнее внутри разрасталась знакомая пустота. Только сейчас она была особенно острой, особенно болезненной. Потому что это было хорошо. Это было чертовски хорошо. Так, как Антон не умел. Так, как он никогда не пробовал. Его собственные шутки казались теперь плоскими, примитивными — для быдла, как сказал бы этот питерский интеллигент. Но дело было даже не в мастерстве. Мастерство можно наработать. Дело было в том, что Арсений верил в то, что делал. Каждое его слово, каждый жест были наполнены смыслом. Он не просто отрабатывал номер — он разговаривал с залом. С пустым залом, с креслами, но разговаривал. Он вкладывал в это душу. Часть себя. А Антон так не умел. Он умел смешить. Умел держать паузу, умел считывать настроение публики, умел вовремя подвернуть шутку так, чтобы зал взорвался. Это был навык, отточенный за семь лет до автоматизма. Как у станка — рука сама знает, куда двигаться. Но внутри за этими шутками ничего не было. Антон вдруг отчетливо осознал это, глядя, как Арсений расхаживает по сцене. За его словами было что-то. Какая-то мысль, какая-то боль, какой-то опыт. Он говорил о сложном простыми словами, и в каждом слове чувствовалась жизнь. А за шутками Антона — только пустота. Стеклянные бусы, которые издалека кажутся драгоценностями. Он просто производил звуки. Просто заставлял людей смеяться, потому что умел это делать. Но сам он при этом отсутствовал. Его не было в его шутках. Давно уже не было. Он провалился в эту мысль, как в открытый люк. Семь лет. Семь лет он выходит на сцену и говорит слова. Чьи-то слова, свои слова, но по сути — просто набор звуков, вызывающих смех. А дальше? Что дальше? Зачем он это делает? Ради денег? Денег хватает, но они не делают его счастливым. Ради славы? Какая слава — клуб на триста мест, где его знают только завсегдатаи. Ради самореализации? А что реализовывать, если внутри пусто? Он не знал. Он давно перестал задавать себе эти вопросы, потому что ответы были слишком страшными. Но сейчас, глядя на Арсения, он не мог от них отмахнуться. Этот человек на сцене — живой. Настоящий. Он есть. А Антона — нет. Есть только тело, которое выходит на сцену и говорит шутки. Есть только маска, которая улыбается и разводит руками. Есть только привычка, выработанная годами. Но самого Антона внутри этой оболочки давно не осталось. Исчез. Растворился где-то между первым успехом и сегодняшним днем. Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то настоящее. Не злость, не раздражение, не усталость — а настоящее, живое чувство. Радость. Интерес. Предвкушение. Не вспомнил. Память услужливо подсовывала картинки: вот он смеется с Димоном после удачного выступления, вот обнимает девушку на вечеринке, вот пьет пиво с друзьями. Но все это было как в кино — он видел себя со стороны, но не помнил, что чувствовал тогда. Эмоции стерлись. Остались только факты. Когда Арсений закончил, Димон зааплодировал. — Шикарно, — сказал он. — Серьезно, Сень, шикарно. Арсений спрыгнул со сцены, прошел мимо Антона и на секунду задержал на нем взгляд. Антон вдруг испугался, что этот взгляд видит слишком много. Что Арсений сейчас заглянет в него и увидит пустоту. Увидит, что за маской профессионального комика ничего нет. — Что скажешь, коллега? — спросил Арсений. В голосе не было вызова, скорее — легкое любопытство. Но Антону показалось, что этот вопрос — проверка. Экзамен, который он должен сдать. И провалится. — Нормально, — пожал плечами Шастун, прячась за привычным равнодушием. — Интеллигентно. Для тех, кто любит думать в клубе. Арсений усмехнулся. На этот раз усмешка была другой — удивленной, что ли. — А ты, значит, предпочитаешь, чтобы не думали? — Я предпочитаю, чтобы людям было весело, — Антон посмотрел ему прямо в глаза. — Без лишних заморочек. — Понятно, — Арсений кивнул, будто услышал подтверждение своим догадкам. — Ну, удачи нам со всеми нашими подходами. Он развернулся и ушел в гримерку. Антон смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает новая волна злости. На этого типа. На себя. На то, что рядом с ним он чувствует себя пустым местом. — Шаст, — Димон подошел сзади и положил руку на плечо. — Ты чего замер? — Да так, — Антон дернул плечом, сбрасывая руку. — Задумался. — Ты это... — Позов помялся. — Не бери в голову. Сенька, он кажется только таким колючим. На самом деле нормальный мужик. Просто у него манера такая — сначала нападать, потом знакомиться. — Я не беру, — отрезал Антон. — Мне вообще плевать. Пойду проветрюсь. Он вышел на улицу, хотя дождь все еще моросил. Стоял под козырьком, смотрел на мокрый асфальт и курил, хотя бросил полгода назад. Сигарету стрельнул у охранника. В голове крутилась фраза Арсения: «Первый раз — всегда неожиданно». Смешно. Если бы этот тип знал, сколько раз Антон «падал» за последние годы. Только падения были другие — внутренние. Когда ты просыпаешься утром и не можешь найти причину встать. Когда выходишь на сцену и не чувствуешь ничего, кроме усталости. Когда смотришь на людей, которые тебя любят, и думаешь: «Вы любите не меня. Вы любите того парня, которого я играю». Он затянулся глубоко, до кашля. Горячий дым обжег горло — приятно, почти больно. Хоть что-то чувствуешь. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Димона: «Через час наш выход. Ты где?» «Иду», — ответил Антон и затушил сигарету о стену. Перед выходом на сцену он заглянул в гримерку. Новенькие сидели на диване — Сергей листал что-то в телефоне, Арсений читал книгу. Реальную бумажную книгу. Антон даже не разглядел названия, но сам факт его добил. Кто сейчас читает книги перед выступлением? Тот, кому есть дело до себя. Тот, кто развивается. Тот, кто живет. А он даже не мог заставить себя дочитать новости в телефоне. Арсений поднял голову, встретился с ним взглядом. На секунду Антону показалось, что в этих светлых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Или на жалость. Он не разобрал. — Удачи, — сказал Арсений просто. Без насмешки, без подкола. Обычное пожелание. — Спасибо, — буркнул Антон и вышел. «Удачи, — повторил он про себя. — А мне зачем удача? Я даже не знаю, зачем выхожу на сцену». Сцена встретила его привычным светом прожекторов. Шум зала, смех, аплодисменты — все было на месте. Антон улыбался, шутил, ловил реплики Димона и отбивал их обратно. Тело работало на автопилоте. Он смотрел на лица в первом ряду. Женщина лет пятидесяти, смеется, запрокинув голову. Мужчина в очках, утирает слезы. Девушка с короткой стрижкой, хлопает в ладоши. Они счастливы. Они пришли сюда отдохнуть, посмеяться, забыть о проблемах. И он им это дает. Молодец, Антон. Хороший мальчик. Развлекай публику. — А вот скажи мне, Димон, — говорил он, разводя руками. — Если у тебя в холодильнике поселился призрак, кто должен вызывать — священника или мастера по ремонту? — Призрака? — Димон делал удивленное лицо. — Священника, конечно. Хотя если призрак жрет твою еду, то лучше сразу МЧС. Зал грохнул. Антон краем глаза видел кулису. Там, в темноте, стояли две фигуры. Одна — коренастая, вторая — высокая, худая. Смотрели. Он заставил себя не думать об этом. Просто делать свою работу. Но внутри, под слоем привычного автоматизма, ворочалась тяжелая мысль: «Они видят. Они видят, что ты пустой. Что ты просто повторяешь заученное. Что тебя самого здесь нет». Он отогнал мысль. Не сейчас. Сейчас надо работать. Когда номер закончился и он ушел за кулисы, первое, что он услышал — голос Арсения: — Неплохо. Энергично. Антон резко обернулся. Арсений стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. На лице — нейтральное выражение. — Ты следил? — спросил Антон с вызовом. В голосе проскользнуло больше раздражения, чем он хотел показать. — Наблюдал, — поправил тот. — Чтобы понимать, с кем работать. — И как, понял? Арсений посмотрел на него долгим взглядом. Слишком долгим. Антону стало неуютно под этим взглядом — будто его сканировали, просвечивали насквозь, видели то, что он так старательно прятал. Видели пустоту. — Понял, — наконец сказал Арсений. Голос его звучал тихо, почти задумчиво. — Ты очень хочешь всем понравиться, Шастун. И очень боишься, что не понравишься. Это выматывает. Он развернулся и ушел, оставив Антона стоять посреди коридора с открытым ртом. Сердце колотилось где-то в ушах. В висках пульсировала кровь. «Ты очень хочешь всем понравиться». Нет. Не поэтому. «И очень боишься, что не понравишься». Тоже не то. Он боялся не этого. Он боялся, что если перестанет стараться понравиться — если снимет маску, если покажет, что внутри — люди увидят правду. Увидят, что там ничего нет. Что нечем дышать, нечем жить, нечего любить. Он боялся, что они увидят пустоту и отвернутся. И тогда он останется совсем один. А в одиночестве с этой пустотой можно сойти с ума. Или хуже. — Да пошел ты... — выдохнул Антон в пустоту. — Ничего ты не понял. Но в глубине души он знал: этот тип с холодными глазами и питерской картавостью увидел слишком много. Больше, чем кто-либо за последние годы. И от этого становилось по-настоящему страшно. Остаток вечера прошел как в тумане. Антон отыграл второй номер, поклонился, собрал вещи. Арсений с Сергеем вышли на сцену, когда он уже сидел в гримерке, делая вид, что читает сообщения в телефоне. Из коридора доносились смех и аплодисменты — публика принимала новеньких хорошо. Особенно Арсения. Антон слышал, как женщины в первом ряду смеялись над его шутками. Слышал, как мужчины аплодировали. Слышал и чувствовал, как внутри разрастается черная дыра. Не от зависти. От понимания. Он тоже так мог когда-то. Мог зажигать зал, мог чувствовать эту связь с людьми, мог уходить со сцены с чувством, что сделал что-то важное. А теперь он просто отрабатывал номер. Как кассир в супермаркете. Как грузчик. Как робот. Он ушел, не дожидаясь окончания. Просто выскользнул черным ходом, поймал такси и уехал домой. Дома было темно и пусто. Как всегда. Антон не стал включать свет. Сел на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. В голове крутилась фраза Арсения: «Ты очень хочешь всем понравиться». Неправда. Он уже не хотел ничего. Никому не нравиться, ничего не добиваться, никуда не идти. Он просто существовал. Потому что остановиться было страшнее, чем продолжать. Он сидел в темноте и слушал тишину. Где-то за стеной работал телевизор у соседей. Где-то лаяла собака. Гул города проникал сквозь стекло — далекий, равнодушный. Антон обхватил колени руками и уткнулся в них лбом. Сейчас можно было не улыбаться. Можно было не говорить бодрым голосом: «Да все норм, Димон, я в порядке». Можно было не притворяться, что ему есть дело до жизни. Можно было просто сидеть в темноте и чувствовать, как пустота заполняет каждую клетку. Как вытесняет остатки сегодняшнего смеха, остатки злости, остатки всего. Он подумал о завтрашнем дне. Опять надо будет вставать. Опять улыбаться. Опять видеть этого Арсения с его пронзительным взглядом. Опять притворяться, что он живой. Зачем? Он не знал ответа. Он давно уже ничего не знал.