Забота

Это было обычное утро, обычный день. Будильник прозвонил ровно 7:15, Капитан открыл глаза и понял: что-то не так. Он лежал ровно, в позе солдатика. Обычно он просыпался рывком, готовый к бою, еще до того, как звук успевал войти в полную силу. Привычка организма и все такое...Сегодня же он лежал и слушал. Звук будильника был где-то далеко, будто за стеной воды. Капитан попытался пошевелить рукой, чтобы нажать кнопку, но рука не слушалась. Точнее, слушалась, но с задержкой. Как будто сигнал от мозга шел по плохому проводу. Он все-таки дотянулся. Выключил. В комнате стало тихо. Потолок над кроватью был белым, чуть тронутым утренним светом, пробивавшимся сквозь щель между шторами. Капитан смотрел на этот свет и пытался понять, что именно изменилось. Тело казалось чужим. Налитым свинцом. Даже веки было тяжело поднимать. Сколько он так пролежал? Минуту? Пять? И ещё этот страх. Он пришел откуда-то изнутри, из-под ребер. Беспричинный, липкий. Капитан лежал и чувствовал, как сердце колотится быстрее, чем нужно. Чего он боялся? Он не знал. Просто боялся. Того, что в комнате кто-то есть. Того, что он не сможет встать. Того, что мир больше не будет прежним. Он заставил себя сесть. Голова отозвалась глухой пульсацией где-то в затылке. Он поставил ноги на пол—паркет был холодным, но этот холод показался ему почти обжигающим. Встал. Подошел к окну. Резко раздвинул шторы, будто ожидал увидеть за ними что-то ужасное. За окном был все тот же город. Серые крыши. Антенны. Где-то лаяла собака. Автобус отъезжал от остановки. Обычное утро понедельника. Ничего страшного. Сзади него на кровати лежала девушка, она крепко посыповала во сне. Капитан повернулся к ней чтоб увидеть ее, Роза лежала колачиком в одних трусах и в майке которая задралась выше живота. Капитан долго разглядывал ее тело, и как мирно посасывает его девушка. Он мягко улыбнулся и подойдя к ней накрыл одеялом, после посмотрел на часы. Время на часах 7:27 надо собираться. У него нет привычки опаздывать. В ванной он долго смотрел на свое отражение. Щетина. Темные круги под глазами. Глаза красные, с лопнувшими сосудами. «Недосып»,— подумал он. Но отражение смотрело на него как-то странно. Чуть насмешливо. Капитан моргнул—отражение моргнуло с задержкой. Еле заметной, но она была. —Не выдумывай,—сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим. Он умылся холодной водой. Долго тер лицо, пока кожа не начала гореть. Вытерся полотенцем. Вышел. На кухне он сварил кофе. Пока зерна мололись в кофемолке, он стоял и слушал этот звук. Ритмичный, резкий. Потом кофе закапал в турку. Капитан считал капли. Двадцать семь капель, прежде чем он отвёл взгляд. Если бы он считал дальше, случилось бы что-то плохое. Он знал это. Знал что такими темпами опоздает на работу. Кофе на вкус был металлическим. И чуть сладковатым. Капитан понюхал кружку. Обычный кофе. Нечего такого. Он заставил себя сделать глоток. Потом еще один. Одевался он вяло и очень долго. Вещи падали из рук, долго сидел с одним носком в руке, а другой на половину одет на ногу. В чем смысл жизни? Зачем встать так рано? Чтоб работать и получать деньги. Капитан мысленно кивнул свой мысле. А зачем? Мы же все умрем. Так стоп. Капитан посмотрел на часы, время 7:39. —Твою мать!—Выругался он и второпях начал одеваться. Перед выходом он три раза проверил, выключил ли утюг. Выключил. Проверил газ. Выключен. Проверил, заперта ли дверь. Заперта. Отошел к лифту. Вернулся. Проверил снова. Заперта. Хотя зачем он проверяет? Роза же всеровно через час проснется. Он фыркнул. В лифте пахло чужими духами и сыростью. Капитан прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Всего на секунду. Он слушал шум лифта, как тот медленно едет вниз. Когда открыл лифт уже приехал. Улица встретила его ветром. Ветер был теплый, почти летний, но Капитан поежился. Странно. Он поднял воротник и пошел к метро. Люди шли навстречу, обгоняли, текли мимо. Их лица сливались в одно. Капитан ловил себя на мысли, что не может сфокусироваться ни на одном из них. Все размыто. И еще ему казалось, что на него смотрят. Со всех сторон. Из окон. Из машин. Из толпы. Он ускорил шаг. В метро было душно. Вагон качало сильнее обычного. Или ему только казалось. Капитан держался за поручень и смотрел в темноту тоннеля, мелькающую за стеклом. В стекле отражался он сам и пассажиры за спиной. Один из них — пожилой мужчина в сером пальто — смотрел прямо на Капитана в отражении. Капитан обернулся. Мужчина читал газету. Капитан отвернулся. Но краем глаза все время следил за отражением. Мужчина не поднимал головы. Но Капитан чувствовал его взгляд. Знал, что чувствовал. На станции «Технопарк» вышло полвагона. Капитан вышел тоже. Мужчина в сером пальто остался. (Слава богу, нет ну а что? Мало ли.) Эскалатор поднимал его наверх медленно, слишком медленно. Он считал ступеньки. 123. На 123 он споткнулся. Сердце ухнуло вниз. На секунду показалось, что эскалатор сейчас поедет обратно, утащит его под землю. Он вцепился в поручень. Дотерпел до верха. Когда он вышел с эскалатора он направился к выходу, сердце ещё бешено билось.

***

В офисе работал кондиционер. Воздух был сухой, прохладный, пахло кофе и пластиком. Капитан сидел в кресле, обвел взглядом офис. Все на своих местах и занимались своими делами. Не кто не подошел к нему не поздоровался, и даже не посмотрел. Это было утро понедельника, когда все еще не полностью проснулись. Он включил компьютер. Пока система загружалась, смотрел на монитор. Черный экран сменился синим. Рабочий стол. Значки. Папка «Проект_43». Вчера он закрыл ее в час ночи, не дописав кусок кода для авторизации. Сегодня код надо было дописать. Капитан открыл файл. Строки побежали перед глазами. Он читал и не понимал. Нет, он понимал каждую функцию, каждый оператор, но они не складывались в общую картину. Как будто смотришь на отдельные слова в книге, но не можешь уловить смысл предложения. Или понимаешь, но не понимаешь. Он потер виски. Пульсация в затылке усилилась. И страх вернулся. Он сидел где-то в затылке и пульсировал вместе с болью. Из за этого шли в голову всякие глупые, но страшные мысли. Он потряс головой дабы избавиться от них, но они только усилились. —Кофе будешь?—спросил кто-то сзади. Капитан вздрогнул так, что чуть не упал со стула. Резко обернулся. Сзади стоял Бан из отдела тестирования с пустой кружкой. —Ты чего такой дерганый?—Спросил он. —Нормально,—выдохнул Капитан.—Не, кофе не буду. Я уже пил. Тот пожал плечами и ушел. А Капитан еще минуту сидел и приходил в себя. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел это состояние. Ненавидел, что кто-то может подойти сзади и напугать его. Ненавидел, что не контролирует свое тело. Он снова уставился в экран. Пытался заставить себя работать. Пальцы лежали на клавиатуре, но не нажимали кнопки. Где-то внутри, под ребрами, разрасталась пустота. Он смотрел на курсор, который мигал в такт сердцебиению, и думал: «Я не справлюсь. Я никогда не допишу этот код. Я ни на что не годен». В 10:30 пришло смс от Розы. "Как ты?"—Два слова. Он не ответил. Положил телефон экраном вниз. Потом подумал и перевернул экраном вверх. Вдруг пропустит что-то важное? Потом снова перевернул. Так и сидел, то переворачивая телефон, то возвращая обратно, пока не поймал себя на этом дурацком занятии. К 11 часам Капитан понял, что не написал ни строчки. Он просто сидел и смотрел. Иногда моргал. Иногда пил воду из бутылки. Вода была комнатной температуры и казалась безвкусной. В 11:30 он пошел в туалет. Умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел человек с серым лицом и лихорадочно блестящими глазами. Человек улыбнулся. Капитан не улыбался. И вообще что за глюки?! Он отвернулся. Вытер лицо бумажным полотенцем. Бумага была шершавой, оставляла мелкие ворсинки на коже. Он долго их снимал, разглядывая лицо в зеркале боковым зрением. Человек в зеркале больше не улыбался. Но Капитан знал, что стоило ему уйти — и он снова начнет. В коридоре, по пути обратно, он услышал смех. Женский смех. Он остановился. Прислушался. Смех доносился из переговорной. Сразу стало не интересно. Он пошел дальше, к своему столу. Сел. Уставился в монитор. Смех все еще звучал где-то на фоне. Как радио, которое не можешь выключить. Когда Капитан вышел из стеклянных дверей офиса, его встретил тот особенный, ни на что не похожий мартовский воздух — тот самый, в котором зима уже сдается, но весна еще не победила окончательно. Воздух был влажным, тяжеловатым, но при этом удивительно мягким. Он пах талым снегом, мокрым асфальтом, автомобильными шинами. Он посмотрел на часы на телефоне, было 17:23 на три часа раньше он освободился. Капитан никогда такое себе не позволял, всегда уходил ровно 20:30 но этот день исключение. Отпросился по состоянию здоровья. Капитан остановился на верхней ступеньке лестницы. Сделал глубокий вдох. Небо над городом было низким, тяжелым, свинцово-серым, но где-то на западе, над крышами, оно разрывалось — и оттуда пробивался тот особенный мартовский закатный свет: бледно-розовый, почти акварельный, размытый по краям, будто кто-то небрежно провел кистью по мокрой бумаге. Асфальт блестел—черный, мокрый, зеркальный, отражающий огни фонарей и витрин. В этих отражениях огни расплывались, дрожали, тянулись длинными желто-оранжевыми полосами, создавая на мокрой поверхности иллюзию какой-то другой, параллельной, текучей реальности. Лужи стояли повсюду—большие и маленькие, глубокие и мелкие, круглые и бесформенные. В некоторых из них отражалось небо — серое, тяжелое, с розовыми разрывами. В других— только фонари. В третьих —ничего, только мутная, непрозрачная вода с пузырьками воздуха на поверхности. С крыши офисного здания, с козырька над входом, с водосточных труб— отовсюду капало. Капли падали ритмично, с ленивой мартовской неторопливостью: кап... кап... кап... Разбивались об асфальт, оставляя на нем темные, влажные следы, расходясь кругами по лужам, создавая тот особенный, успокаивающий, почти медитативный звуковой фон, который бывает только в такие вечера. Машины проезжали мимо — медленно, осторожно, потому что мокрый асфальт был скользким, опасным. Фары светили ярко, но мягко, рассеиваясь в влажном воздухе, создавая вокруг каждого автомобиля золотистый, дрожащий ореол. Шины шуршали по мокрой дороге—тем особенным, шипящим, влажным звуком, который бывает только после дождя. Запахи—отдельная вселенная. Капитан стоял и вдыхал их, сам не замечая этого. Пахло мокрым камнем, мокрым деревом (где-то рядом были скамейки), выхлопными газами (но слабо, приглушенно), жареной едой из маленького кафе напротив, и над всем этим — тот самый, неуловимый, пьянящий запах тающего снега, оттаивающей земли, приближающегося апреля Квартира встретила его тишиной. Не той тишиной, которая бывает уютной, машней, успокаивающей. А той — густой, тяжелой, давящей, которая наваливается разу, как только закрывается дверь. Которая заполняет уши ватой, давит на барабанные перепонки, проникает внутрь, в грудь, и там разрастается, становится еще больше, еще плотнее. Капитан стоял в прихожей и слушал эту тишину. Она была абсолютной — ни часов, тикающих в комнате, ни холодильника, гудящего на кухне, ни воды, капающей из крана. Просто вакуум. Просто пустота. Просто огромная, бесконечная, ничем не заполненная пустота, которая, казалось, ждала его здесь все те часы, пока он был в офисе. Розы не было. Он был один. Он медленно разулся. Движения были вялыми, заторможенными, какими-то механическими. Он наклонился, расшнуровал ботинки—пальцы слушались плохо, будто ватные. Снял их. Поставил на полку. Ровно. Аккуратно. Как всегда. Но внутри этого "как всегда" уже не было—был только бесконечный, выматывающий автоматизм. Куртка. Он стянул ее с плеч—мокрую, тяжеловатую, пропитанную тем мартовским воздухом, который еще несколько минут назад казался таким живым, таким настоящим. Повесил на плечики. Разгладил складки. Тоже машинально. Тоже без мысли. В прихожей горел только один светильник — слабый, желтоватый, дающий ровно столько света, чтобы не споткнуться о порог. Этого света было недостаточно, чтобы прогнать тьму из углов, из коридора, из комнат. Тьма оставалась там, ждала, дышала. Капитан прошел в комнату. Здесь было темно. Совсем темно— только бледный, призрачный свет уличных фонарей просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, ложился на пол длинными, косыми, холодными полосами. В этих полосах кружилась пыль—медленно, лениво, бесконечно. Капитан смотрел на эту пыль несколько секунд, завороженный ее бессмысленным, успокаивающим танцем. Потом разделся. Свитер—через голову, медленно, осторожно, чтобы не задеть больное горло. Футболка— следом. Джинсы— расстегнул, стянул вниз, бросил на стул. Остался в одних трусах. В комнате было прохладно. Батареи уже не грели так сильно, как зимой, — мартовская экономия тепла чувствовалась во всем. Воздух был сухой, спертый, пах пылью и затхлостью — той затхлостью, которая накапливается в квартире, если долго не открывать окна. Капитан не открывал их сегодня. И вчера. И, кажется, позавчера тоже. Он подошел к кровати. Кровать была большой, пустой, не заправленной с утра. Простыня сбилась, одеяло валялось комом в ногах, подушка лежала криво, помятая, хранящая следы его беспокойного утреннего сна. Капитан смотрел на этот беспорядок и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, липкая, изматывающая волна. Он сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули — этот звук был единственным, что нарушало абсолютную тишину квартиры. Скрип прозвучал громко, неестественно громко, будто кто-то закричал в пустом зале. Он встал, направился на кухню. Из аптечки достал таблетки. Выпил. Снова направился в комнату. Он лег. Тело коснулось холодной простыни, и Капитан вздрогнул от этого холода. Простыня была ледяной — казалось, он лег не на кровать, а в сугроб. Он подтянул ноги к груди, свернулся калачиком, натянул на себя край одеяла. Одеяло пахло им самим. Тем запахом, который накапливается, когда долго живешь один. Никаких чужих духов, никаких следов другого человека. Только он. Только его запах. Только его пустота. Капитан лежал в темноте и смотрел в потолок. Потолок был белый, ровный, без единой трещины. Ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Ничего, что отвлекло бы от мыслей. Мысли текли медленно, тягуче, как холодный мед. Он думал о сегодняшнем дне, о том что завтра опять на работу. Снова код. Снова люди, которые будут улыбаться и говорить ни о чем. Снова вечер, и снова метро, и снова эта пустая квартира. О том, что он устал. Бесконечно, безнадежно, до самого дна устал. Не от работы. Не от болезни. От всего. От себя. От этой пустоты внутри, которую ничем не заполнить. Глаза слипались. Веки тяжелели, наливались свинцом. Сознание начинало плыть, проваливаться куда-то в темноту, которая была уже не страшной, а почти желанной. Последняя мысль перед сном была странной, обрывочной, почти бредовой: "Как Лермонтов стихи писал? Почему Печорин такой критин?" Он уснул. Откуда такая мысли в голову пришла он не понимал, откуда он вообще знает о Печорине? Он ведь даже "Герой нашего времени" не брал в руки... Ебать он философ. Ааа, в каком месте он философ? Почему мы об этой теме? Ладно. Сон пришел сразу — тяжелый, черный, без сновидений. Просто провал. Просто отсутствие. Просто ничто. В комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном где-то далеко, за несколько кварталов, проехала машина. Как где-то наверху, у соседей, скрипнула половица. Как в холодильнике на кухне что-то щелкнуло и загудело. Капитан не слышал ничего. Он спал. Лицо его во сне было спокойным — впервые за весь этот длинный, тяжелый, странный день. Без страха. Без тревоги. Без пустоты. Просто лицо спящего человека, который на время забыл, что он один. За окном догорал мартовский вечер. Розовая полоса на западе совсем погасла. Небо стало черным, глубоким, бесконечным. Где-то зажглись первые звезды — бледные, едва заметные в городском зареве. Весна приближалась. Медленно. Неотвратимо. Равнодушно. А Капитан спал. И во сне ему ничего не снилось. Принцепе как и всегда, ему редко снились сны. Хотя может и снились но он их не запоминал. Зачем если там нет ничего интересного. Сон нужен для того чтоб мозг и тело человека отдыхало, и чтоб избавиться от проблем в реальности. Это да, но проблем у Капитана не было. Значит подходит и первое. Так, а может и второе? Ведь проблемы у него тоже есть. А может и нет, а может и да. Кто знает...кто знает... Вы чего молчите? Ай, ладно. Знаете, Капитан тот человек который ставит перед собой цель и всегда до нее доходит. Но порой, он мечтает о чем то большем, серьезным которое в дальнейшем повлияет на его жизнь, но он пока что не понимал как до этого достичь. Мысли он редко слушал, я имею ввиду про жизнь, про бред. Он редко переживал, редко был уязвимом. Вот смотришь на него, и думаешь: "Вот это да! Какой он крут, красив и такой сильный. Хочу походить на него!" Таких людей полно, если не полно до достаточно. Если вы видите таких людей, то знайте одно. Такие люди слабые и им нужна душевная поддержка, солумейт. А найти родственнцю душу найти трудно, знаете ли...

***

Было поздно десять часов вечера—Мартовский вечер окончательно превратился в мартовскую ночь — сырую, холодноватую, бесконечную. Роза стояла у квартиры и заметила что дверь приоткрыта. Она мысленно сделала заметку сделать замечания на счет этого. Роза толкнула дверь. Она открылась легко, без скрипа, без сопротивления. Просто поддалась легкому нажатию и впустила ее внутрь. В прихожей было темно. Это было странно. Он первый ушел с работы, не встретил ее и было до жути тихо. Обычно в такие моменты Капитан всегда был занят делом. Она увидела его куртку, его обувь— ботинки, ровно поставленные на полку. Она разделась и прошла в комнату. На кровати скорчившись в три погибели, натянув одеяло до самого подбородка, лежал Капитан. Он спал. Девушка застыла, во сне он выглядел совсем иначе. Исчезла та постоянная, напряженная, настороженная складка между бровей, которая делала его лицо вечно озабоченным, вечно закрытым. Исчезла жесткая линия губ, готовая в любой момент сжаться в недовольную гримасу. Исчезла та невидимая броня, которую он носил всегда, как вторую кожу. Осталось просто лицо. Усталое. Измученное. Бледное до синевы, до прозрачности, до той болезненной белизны, которая бывает у людей, которых болезнь выжала до дна. Щетина — неровная, запущенная, колючая. Темные круги под глазами — глубокие, фиолетовые, как старые синяки. Губы — сухие, потрескавшиеся, обметанные лихорадкой. И тихий, едва слышный, прерывистый хрип при каждом выдохе. Роза стояла и смотрела на него. И чувствовала, как внутри поднимается что-то странное, незнакомое, давно забытое. Не жалость — жалости в ней не было, Капитан ненавидел жалость, и она это знала. Что-то другое. Более глубокое. Более тихое. Более страшное. Она подошла ближе. Пол скрипнул под ногой — противно, громко, неестественно громко в этой абсолютной тишине. Роза замерла. Капитан не пошевелился. Спал мертвым, тяжелым, беспробудным сном. Она присела на край кровати. Пружины жалобно скрипнули снова. Роза закусила губу, но не встала. Смотрела на него. На его лицо в полумраке. На его руки, сжимающие край одеяла. На его грудь, которая поднималась и опускалась слишком часто, слишком неровно, слишком тяжело. Осторожно, почти не дыша, она протянула руку и коснулась его лба. Кожа была горячей. Обжигающе, пугающе горячей. Не той температурой, которая бывает при легкой простуде, а той — опасной, тяжелой, выматывающей, которая выжигает организм изнутри. Роза убрала руку. Посидела секунду. Потом встала, достала градусник из аптечки стряхнула, поднесла к его лицу. —Капитан,—позвала она тихо.— Капитан, проснись. Надо температуру померить. Никакой реакции. Он даже не пошевелился. —Капитан,—позвала она громче. Тишина. Роза взяла его за плечо. Потрясла легонько. —Проснись. Ну же. Он застонал во сне— глухо, беспомощно, по-детски жалобно. Отвернулся, спрятал лицо в подушку. Но не проснулся. Роза вздохнула. Осторожно, стараясь не напугать, откинула край одеяла. Взяла его руку — тяжелую, безвольную, горячую. Засунула градусник под мышку. Прижала его локоть к телу, чтобы не выпал. И стала ждать.

***

Она достала градусник. Поднесла к полоске света от фонаря. Вгляделась в тонкую красную линию, застывшую на цифре. Тридцать восемь и восемь. Роза выдохнула. Не сорок, уже хорошо. Но все равно много. Очень много для человека, который и так еле живой. —Эй,—позвала она снова. Громче, настойчивее. —Просыпайся. Надо таблетку выпить. Он дернулся во сне. Замычал что-то невнятное. Открыл глаза. Секунду он смотрел в темноту, не понимая, где находится, что происходит, кто эта женщина, сидящая рядом. Глаза были мутными, затуманенными, невидящими — глаза человека, которого вырвали из глубокого, тяжелого, беспробудного сна. Потом моргнул. Еще раз. Еще. — Ты кто?—голос был хриплым, чужим, почти неузнаваемым. Сорванным. Пустым. —Я это. Я.—сказала она тихо. —Кто я?—Переспросил парень приподнимаясь на локтях. И вдруг узнал.—Роза? Девушка фыркнула. Он смотрел на нее. Долго. Не мигая. Как будто пытался понять — реальность это или продолжение сна. Как будто боялся, что она исчезнет, растает, растворится в этом сером, призрачном, полосатом свете. Капитан молчал. Смотрел на нее. Потом перевел взгляд на градусник в ее руке. —Сколько? —Тридцать восемь и восемь. Он поморщился. Попытался сесть — и не смог. Руки подломились, он упал обратно на подушку. Из горла вырвался глухой, беспомощный, раздраженный стон. —Лежи,—сказала Роза твердо.—Недергайся. Я сейчас таблетку принесу. Вода есть? —На кухне,—выдохнул он. Роза встала. На секунду задержалась, глядя на него сверху вниз. На этого странного, закрытого, упрямого человека, который сейчас лежал перед ней такой беззащитный, такой уязвимый, такой — живой. —Я быстро, — сказала она. — Не засыпай. Она вышла. Капитан остался один в темноте. Смотрел в потолок. Пытался понять, что происходит. Но мозг отказывался о чем либо думать. В груди шевельнулось что-то теплое. Слабое, робкое, почти забытое. Капитан закрыл глаза. Всего на секунду. Когда Роза вернулась с водой и таблеткой, он снова спал. Она поставила стакан на тумбочку. Села рядом. Посмотрела на него. На его лицо, такое бледное, такое измученное, такое—свое. —Да ты издеваешься.—Пробурчала она но в ее голосе не было злости или раздражение.