Забота

За окном было темно. Включились первые фонари на улице — жёлтые, сонные, какие-то неуверенные, будто сами не знали, зачем горят в этом промозглом мартовском вечере. Свет от них падал на мокрый асфальт, растекался лужицами, дрожал от каждого порыва ветра. Где-то внизу, во дворе, родители звали детей домой. Голоса звучали далеко и приглушённо. А ещё где-то там, внизу, мяукал кот. Настойчиво. Требовательно. Как будто знал, что его обязательно услышат. Она сидела на кухне. Сутулилась—сильно, почти болезненно, потому что спина затекла, а выпрямиться не было сил. Перед ней лежал телефон. В правой руке —сигарета. Тонкая, белая, почти догоревшая. Столбик пепла вырос длинным, кривым, вот-вот готовым упасть. Роза смотрела на пепел и не стряхивала. Почему-то было интересно, сколько он ещё продержится. Она не позволяла Капитану курить в помещении. Никогда. Даже когда он очень просил. Даже когда за окном был ливень или тридцатиградусный мороз. «Иди на балкон», — говорила она твёрдо. И он шёл. Злился, ворчал, кутался в плед, но шёл. Потому что знал: с Розой в этом вопросе не поспоришь. Но сейчас она курила сама. На кухне. В закрытом помещении. Сидела, сутулилась, пускала дым в потолок и чувствовала себя немного виноватой. И немного — нет, не так. Она чувствовала себя странно. И вообще, она женщина ей можно. И тренера не играют. Вот так вот. Она слышала его дыхание через стенку,-хриплое, тяжёлое, но уже спокойное. Роза слушала это дыхание и пыталась понять, что её беспокоит. Всё было так, как должно быть. Он заболел. Она пришла. Он спит. Она сидит рядом. Всё правильно. Всё по плану. Но не так. Что-то было не так. Она не могла объяснить это словами. Просто внутри, где-то под рёбрами, поселилось странное, липкое, невыразимое чувство. Будто она смотрит на знакомую картину — но кто-то повернул её на полградуса. Вроде та же. А не та. А вроде смотришь, и говоришь "Ну и что это за хуйня? Блять." Мысли были вязкими. Тягучими, как резина. Они тянулись медленно, цеплялись друг за друга, путались, возвращались назад. Роза пыталась думать о чём-то конкретном — о работе, о завтрашнем дне, о том, что купить в магазине, — но мысли сползали, скатывались, проваливались куда-то в темноту. И вместо них память включала кино.

Воспоминание пришло само. 10 класс, коридор. Это был 16.05.2006г

Роза стояла у окна на третьем этаже и смотрела во двор. Внизу мальчишки играли в футбол, девчонки сидели на скамейке, листали глянцевые журналы и красили губы. Обычная школьная жизнь. Ничего особенного. Но ей было грустно. Не так, чтобы плакать. А так — тихо, вязко, где-то внутри. Будто кто-то налил в неё тёплого свинца, и он растекался по венам, делал её медленной, тяжёлой, чужой среди всех этих крикливых, весёлых, обычных детей. Она не знала тогда, как назвать это чувство. Теперь знает. Одиночество. Не физическое — вокруг всегда были люди. А внутреннее. Когда ты смотришь на мир через толстое, мутное стекло и понимаешь: ты не такая, как они. Ты слышишь что-то другое. Видишь что-то другое. Чувствуешь то, чего они не чувствуют. Друзья у неё были. Нормальные, обычные друзья. С ними можно было посмеяться, поболтать ни о чём, сходить в кино. Но открыться? То что, ты тревожишься на счёт будущего? на сколько ты любишь общаться по ночам, кладя голову дорогому человеку на плечо? Эти долгие объятия, снимать все что происходит в жизни, путешествовать увидеть глазами то, что объяснить не возможно. Или, ну или, или вот что! Просто сидеть, не важно где, в квартире, дома или на крыше и смотреть на звёздное небо...хотя нет, нет, нет, нет, нет, не это...это не то. Но я считаю чуть вы уловили. Это не важно. Забудьте, забудьте что я говорила до этого! Не важно. Вам не понять. Им не понять. Мальчики обращали на неё внимание. Роза была хорошенькой —тонкая, натуральная брюнетка, с большими глазами, в которых всегда было что-то неуловимое, загадочное. Они дарили ей цветы, провожали домой, приглашали на свидания. Она ходила иногда. Просто чтобы не быть одной. Но никого не подпускала близко. Потому что рядом с ними она чувствовала себя ещё более одинокой. Она не когда не говорила о своих чувствах, и ощущений. Потому что сама понять не могла. Но в один день изменил все. Не сразу конечно, но постепенно. Она училась в одном классе с Капитаном, он был старостой класса; красавец, умный, начинатый, образованный, ему очень подходила фраза "Сын маминой подруги" правда мамы у него не было, но не суть. Она шла домой после школы. В руках — пакет с молоком и хлебом. Тяжёлый, неудобный, пакет резал пальцы, но переложить в другую руку было нельзя—в правой она держала папку с рисунками. На улице моросил дождь. Холодный. Нудный. Не майский — ноябрьский, хотя календарь упрямо показывал конец апреля. Роза злилась. Почти май, а погода как осенью. Та же сырость. Тот же ветер. Те же лужи, в которых отражается серое, недовольное небо. Она промокла насквозь. Потому что зонт сломался ещё неделю назад, ветер вывернул его наизнанку, спицы погнулись, ткань порвалась. Роза попыталась починить, замотала изолентой, но на первом же порыве ветра конструкция развалилась окончательно. Новый покупать было не на что. Мама отдала бы деньги, если бы попросить. Но Роза не хотела просить. И так слишком много тратили на неё. Она шла и смотрела под ноги. На лужи. На своё отражение—размытое, дрожащее, похожее на чужое. Тёмное пальто, мокрые волосы, бледное лицо. Роза бесилась. Не из-за дождя. Не из-за холода. А из-за того, что её задержали после уроков. Учительница по литературе попросила помочь разобрать кабинет после ремонта — на час, не больше. Роза согласилась, потому что не умела отказывать. Ей хотелось провалиться сквозь землю от злости и не справедливости. Она не заметила, как подошёл кто-то сзади. Не услышала шагов — дождь заглушал всё. Просто вдруг капли перестали падать на голову. Стало тише. Суше. Роза подняла глаза. Над ней был зонт. Чёрный. Большой. Самый обычный, но в этот момент — самый красивый зонт в её жизни. А под зонтом — парень. В школьной форме и тёмном пальто, с рюкзаком за плечами. Спокойный. Немного хмурый. С голубыми глазами, которые смотрели на неё без любопытства, без насмешки — просто смотрели. Капитан. Роза никогда с ним не говорила. Даже не здоровалась. Они учились в параллельных классах — он в «А», она в «Б». Их миры пересекались только в столовой и на общих линейках. —Провести до дома?–спросил он. Спокойно. Без улыбки. Как будто предлагал не помощь, а самый обычный, будничный обмен любезностями. Роза не ответила сразу. Смотрела на него, на зонт, на дождь за краем этой чёрной ткани, на свои мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Она хотела сказать «не надо». Хотела гордо уйти, промокнуть до нитки, простудиться, заболеть—лишь бы не выглядеть жалкой в глазах этого серьёзного, спокойного парня, у которого в жизни наверняка всё по плану. Но почему-то кивнула. Молча. Они пошли рядом. Зонт был большим, но под ним всё равно было тесно — их плечи почти касались. Роза чувствовала запах его пальто—влажной шерсти и чего-то ещё, неуловимого, мужского. Она боялась дышать. Боялась задеть его локтем. Шла, сжимая в руках пакет с молоком и папку с рисунками, и смотрела прямо перед собой. Дождь шумел по ткани зонта ровно. Шаги хрустели по мелким лужам, разбивая отражения фонарей. —На кого планируешь идти?—спросил Капитан. Голос ровный, без интонаций. Как будто они уже давно знакомы и идут домой вместе каждый день. Роза вздрогнула. Не ожидала вопроса. Не ожидала, что он вообще заговорит. Она думала, они просто пройдут в тишине — он сделает своё доброе дело, она скажет «спасибо» на прощание, и они разойдутся навсегда. —Я… пока что не знаю…—неуверенно произнесла она.— Я пока что думаю… а ты? — Я иду на менеджера в Москву, — ответил парень почти не думая. Как будто повторял заученную фразу.—Буду работать с документами и цифрами. У меня это хорошо получается. Роза и не удивлялась. Она и не видела Капитана расслабленным— у него всегда был расписан день от и до. Она слышала, как его отец хвастался на родительском собрании, что сын занимается с репетиторами по математике, английскому и обществознанию, ходит на подготовительные курсы при университете и никогда не сидит без дела. — Ооо, в Москву…—протянула она и снова посмотрела под ноги. На лужи. На своё размытое отражение, которое теперь шло рядом с его отражением. —Ага, —сказал Капитан. А ты? Короткая пауза. Роза напряглась. Парень заметил — или почувствовал. Она сжала папку с рисунками так, что побелели пальцы. —У тебя вообще нет никаких целей на жизнь? — он приподнял бровь. — Если честно сказать, я..—слова давались с трудом. Она не говорила этого никому. Даже маме. —Я хочу почти на художницу. У меня хорошо получается писать картины. Она замолчала. Шаг сбился. Пришлось догонять его темп. — Но это не такая хорошая профессия…— добавила она тихо, почти шёпотом.—По этому буду искать варианты… Капитан молчал. Шли под звуки дождя. Роза чувствовала, как горит лицо — от стыда, от неловкости, от того, что она сказала это вслух. Художница. Какая глупость. Он скажет, что это несерьёзно. Что денег не заработаешь. Что надо выбирать нормальную профессию — как менеджер. Или программист. Или бухгалтер. Но он спросил другое. —А сколько рисуешь? Роза подняла глаза. Посмотрела на него. Он шёл, глядя прямо перед собой, но не отстранённо—как будто действительно ждал ответа. —С десяти лет, — ответила она. —А сейчас тебе сколько? Роза нахмурилась. —Шестнадцать. И вообще-то не красиво спрашивать у девушки возраст, — произнесла она ровным и недовольным тоном. — Зачем тебе эта информация? Капитан пожал плечами. Легко, почти незаметно. — Без понятия,—сказал он.—Просто стало любопытно на счёт тебя. Они дошли до её дома быстрее, чем Роза ожидала. Старая панельная пятиэтажка. Ступеньки с отколотым уголком. Облупившаяся краска на дверях. Обычный дом, каких много. Капитан остановился у подъезда. Поднял зонт повыше, чтобы Роза могла выйти из-под него, не задев края. — Спасибо, — сказала она. Смотрела на него, на капли на его пальто, на его спокойное, немного уставшее лицо.—Ты… правда просто так спросил? — Да, — ответил Капитан.—Правда. Он кивнул. Развернулся. Пошёл дальше по улице — один, под чёрным зонтом, в своём тёмном пальто, быстрым, ровным шагом. Не обернулся. Роза стояла в подъезде, смотрела, как он уходит. В руках — пакет с молоком, папка с рисунками. Волосы мокрые. Щёки красные. Они не разговаривали.

***

Первые две недели после того дождя — ни слова. Только короткие взгляды в коридоре. Роза отводила глаза первой. Капитан — нет. Он смотрел спокойно, без улыбки, но и без той холодной отстранённости, которая раньше была на его лице постоянно. Просто смотрел. Иногда кивал. И уходил. Роза не знала, что думать об этом. Ей казалось, что она придумывает. Что он просто вежливый. Что ему всё равно. А потом прошло время, они начали видеться все чаще и общаться. Сначала нейтрально, по делу а после их разговоры стали другими. Не о погоде. Не об уроках. О жизни. О том, что волнует. О том, что болит. Роза рассказывала про маму — как та устаёт, как редко бывает дома, как они почти не разговаривают. Капитан слушал. Не перебивал. Не давал советов. Просто слушал. —А у тебя? — спросила она однажды. —У тебя как с родителями? — Нормально,— ответил он коротко. И замолчал. Роза не настаивала. Поняла: не готов. Или не хочет. Она научилась читать его молчание. В нём было больше смысла, чем в словах других людей. Они гуляли после школы. Не каждый день — иногда раз в неделю, иногда реже. Шли по парку, по набережной, по тихим дворам. Говорили или молчали. Роза замечала, как рядом с ним ей становится спокойно. Не весело. Не радостно. Спокойно. Как будто внутри, где всегда было пусто и холодно, вдруг зажгли маленькую лампочку. Не яркую — такую, ночник. Который не слепит, не греет, но показывает, что ты не одна в темноте. С ним не нужно было притворяться. Можно было молчать. Можно было быть уставшей. Можно было не улыбаться. Он не задавал вопросов «что случилось?», не требовал объяснений. Ну а после девушка поняла, что он ей симпатичен. Каждый день думала, она ложилась и просыпалась с мыслью о нем. Он не был ей безразличный, как и она ему. В том, как он однажды сказал: «Ты рисуешь лучше всех, кого я знаю». Сказал без пафоса, как констатировал факт. Но Роза запомнила эти слова на всю жизнь. В том, как он не уходил, когда она начинала говорить о грустном. Другие — уходили или переводили тему. Он сидел. Слушал. Иногда молчал. Иногда говорил что-то короткое, но такое, что всё становилось легче. Однажды, уже поздней весной, когда школа заканчивалась и они оба сдавали выпускные экзамены, Капитан сказал: —Ты поступишь. —Куда?—не поняла Роза. —На художницу. Поступишь. Я знаю. Она смотрела на него. На его серьёзное, сосредоточенное лицо. На его глаза, в которых не было сомнений. Он верил в неё больше, чем она сама. —Откуда ты знаешь?— спросила Роза. Капитан помолчал. Потом ответил: — Просто знаю.—И улыбнулся. Первый раз — за всё время, что они знали друг друга. Не хмыкнул. Не дрогнул уголками губ. А улыбнулся — открыто, тепло, по-настоящему.

***

Наше время

Роза проснулась от того, что кто-то стонал. Сначала ей показалось, что это сон — тот самый, вязкий, предрассветный, из которого не хочется выходить. Тот, в котором всё непонятно, но хотя бы не больно. Стон повторился. Громче. Надрывнее. Как будто человек, который издавал его, не хотел, чтобы его слышали, но не мог сдержаться. Она открыла глаза. Светало. За окном было серо, когда непонятно, то ли ночь ещё не кончилась, то ли день уже не начнётся.Во рту было горько от вчерашних сигарет. Горло саднило — она не спала нормально уже вторую ночь, и организм начинал сдавать. Она моргнула. Вспомнила. Капитан. Он лежал на кровати, скорчившись, натянув одеяло до самого подбородка. Лицо было бледным, липким от пота. Глаза закрыты, но веки дрожат — мелко, часто. Он что-то смотрел во сне. Что-то страшное. Роза знала — такие сны не снятся просто так. На лбу блестели бисеринки пота. Не крупные капли —маленькие, прозрачные, похожие на росу. Они собирались в морщинках, скатывались по вискам, исчезали в волосах. Дышал он часто, поверхностно, с каким-то свистящим звуком на выдохе. Будто внутри что-то мешало, сжимало лёгкие, не давало вздохнуть полной грудью. Роза смотрела на него несколько секунд. Сердце сжалось—не в переносном смысле, а физически. В груди стало тесно, будто кто-то обхватил рёбра холодными пальцами и начал медленно сдавливать. «Он умрёт, — подумала она. — Вдруг он умрёт?» Мысль была иррациональной, глупой, панической. Люди не умирают от простуды. От гриппа—тоже. Но внутри, там, где живёт самый древний, самый дикий страх, никто не слушает логику. Там только сердце стучит, как бешеное, только в горле пересыхает, только руки начинают дрожать. Роза заставила себя вдохнуть. Глубоко. Медленно. Выдохнуть. Она встала. Подошла к кровати. Села на край — осторожно, чтобы кровать не скрипнула. Пружины всё равно жалобно взвизгнули. Роза замерла. Капитан не проснулся. Она протянула руку. Коснулась его лба тыльной стороной ладони. И отдернула пальцы, будто обожглась. Кожа была горячей. Она посидела секунду, потом встала и прошла на кухню. Ноги были ватными. В голове —туман. Роза двигалась механически, как заведённая кукла. Налила воду в стакан. Взяла градусник, он лежал на столе, там, где она оставила его вечером. Взяла маленькое полотенце, махровое, синее, с выцветшим рисунком, которое помнило ещё её студенческую общагу. Смочила его холодной водой. Отжала. Повесила на плечо. Вернулась в комнату, парень не проснулся, он лежал все той же позе. Роза села рядом. Осторожно вытерла его лоб холодным полотенцем. Провела по щекам, по шее, по ключицам, которые торчали из выреза футболки острыми, болезненными углами. Капитан открыл мутные глаза, которые пытались сфокусироваться на человеке. —Роза?—голос был чужим. Сорванным. Хриплым. Будто он не говорил несколько дней или говорил, но не с ней, а с кем-то другим, в том параллельном мире, куда уходят во время лихорадки. —Я тут,—сказала она. Она сказала это спокойно, ровно, как будто ничего страшного не происходит. Как будто он просто проснулся после обычного сна, а не вынырнул из горячечного бреда, в котором его мучили рыбы и голоса. Он попытался сесть. Это было страшно смотреть. Он напряг мышцы — Роза видела, как вздулись жилы на шее, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в одеяло. Он приподнялся на локтях— и тут же рухнул обратно. Сил не было. Ни одной. Пустота внутри, как будто кто-то вычерпал его до дна. Он застонал. Глухо. Беспомощно. По-детски жалобно. Так стонут маленькие мальчики, которые упали с велосипеда и не могут встать, потому что коленка разбита, а папа далеко. —Лежи,—сказала Роза.—Не двигайся. Она вышла на кухню. Стояла у стола, сжимая край столешницы, и пыталась справиться с дрожью в руках. Ей было страшно. Капитан редко болел, особенно вот так серьезно. Она вернулась с градусником. Села рядом. — Открой рот, — сказала она. Он не отреагировал. Смотрел в потолок. Лицо было застывшим, как маска. — Капитан. Открой рот. Надо температуру померить. Он приоткрыл глаза. Посмотрел на неё — долго, непонимающе, как будто видел впервые. Потом послушно приоткрыл рот. Роза сунула градусник под язык. Придержала пальцами — чтобы не выпал. Пальцы у неё были холодными. Его губы — горячими. Они сидели молча. Роза считала секунды. Раз. Два. Три. Часы на стене тикали громко, неровно, с каким-то металлическим отзвуком. Четыре. Всхлип. Пять. Всхлип. Ещё раз всхлип. Роза считала и смотрела на часы, она пыталась держаться чтоб не зарыдать, она не понимала от чего, но ей хотелось. От беспомощности? Так Капитану хуже чем ей. От страха? Тревожности? Если так подумать, то вся квартира тревожиться. Роза считала. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто. —Все.—сказала она. Вытащила градусник. Повернула к свету. Тридцать девять и шесть. Она выдохнула. Закрыла глаза на секунду. Открыла. Взяла таблетки — жаропонижающее, которое ей дали в аптеке. Две штуки. Посмотрела на них. Подумала: «Поможет ли?»—и отогнала эту мысль, потому что думать было некогда. Надо было действовать. —Сейчас выпьешь,—сказала она.—И станет легче. Она помогла ему приподнять голову —подсунула руку под затылок, приподняла осторожно, чтобы не дёрнуть. Капитан был тяжёлым. Неуклюжим. Горячим—таким горячим, что Роза чувствовала этот жар через одежду, через кожу, через всё, что было между ними. И тяжёлым — не весом, а той особенной тяжестью больного человека, который не может держать себя сам, и вся его масса ложится на того, кто рядом. Она чувствовала, как его пот стекает по её пальцам. Липкий, солёный. Как его дыхание —хриплое, рваное—касается её щеки. —Пей. Он выпил. Долго. Мелкими глотками. Давился. Таблетка застряла в горле— пришлось дать ещё воды. Роза держала стакан, пока он пил. Он лёг. Закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровнее — таблетка начала действовать, или просто организм взял своё, ушёл в сон, спасаясь от боли. Роза сидела рядом, смотрела на его лицо, ставшее чуть спокойнее, и думала: «Господи, Боже, за что мне это. Боже, помоги мне.» она зажмурила глаза и вязалась за голову. "Мама..." Она не знала, кого звала. Маму, которой давно не было рядом. Бога, в которого не очень верила. Просто — кого-то, кто мог бы услышать и помочь. Потому что своих сил уже почти не оставалось. Он не никогда не умел просить о помощи. Он не умел замечать своё тело. Для него существовали только задачи, дедлайны, работа. Всё остальное было помехой. Даже болезнь. Даже собственная жизнь. И сейчас—не попросил, она пришла сама. Роза опустила голову на край кровати. Уткнулась лбом в одеяло. Закрыла глаза. «Спаси и сохрани», — подумала она. Но встала. Пошла на кухню. Потому что его надо было кормить. Роза стояла у плиты и смотрела на кастрюлю с молоком. Она не умела готовить сложные блюда. Максимум яичница, макароны с сосисками, суп из пакета. Мама не научила, не было времени. Сама не научилась, не было желания. Роза считала, что готовка — это то, что отнимает время, которое можно потратить на что-то другое. На рисование. На сон. На Капитана. Но для больного человека нужно было что-то другое. Лёгкое. Тёплое. Такое, чтобы не нагружать желудок. Она сварила рисовую кашу на молоке. Стояла, помешивала деревянной ложкой, смотрела, как рис набухает, впитывает молоко, становится мягким, почти прозрачным. Пахло детством. Пахло домом, детством, пахло чужими воспоминаниями. Каша кипела медленно, лениво. Молоко поднималось пенкой, норовило убежать, и Роза дула на него, успокаивала, снимала с огня на секунду, ставила обратно. Когда каша была готова, она насыпала её в тарелку. Добавила маленький кусочек сливочного масла — тот растаял, растёкся золотистой лужицей. Ложку мёда — медленно, густо, янтарно. Вернулась в комнату, тот спал. Роза поставила тарелку на тумбочку. Села рядом. Посмотрела на него. На его лицо бледное, спокойное сейчас, без той гримасы боли, которая была утром. На его руки, они лежали поверх одеяла, длинные пальцы были расслаблены. —Просыпайся,— сказала она тихо.— Надо поесть. Он не пошевелился. —Капитан. Он открыл глаза. Поморщился — свет из окна ударил в лицо, даже сквозь серые мартовские облака. Посмотрел на неё. На тарелку. Глаза стали тяжёлыми, почти враждебными. —Не хочу,—прохрипел он. —Надо. —Не могу. —Сможешь. Роза не повышала голос. Не спорила. Говорила ровно, как будто объясняла ребёнку, почему надо есть суп, даже если не хочется. Она помогла ему сесть — подсунула под спину вторую подушку, подоткнула одеяло со всех сторон, чтобы не сползало. Капитан сидел, откинувшись на подушку, бледный, как полотно. Его плечи были впалыми, ключицы торчали под тонкой тканью футболки. Роза взяла ложку. Зачерпнула кашу. Поднесла к его губам. —Открывай. Он посмотрел на неё. Серые глаза были уставшими, покрасневшими, с какими-то новыми морщинками у уголков, которых раньше не было. Или она просто не замечала. И в этом взгляде мелькнуло похожее удивление, Смущение, Стыд. Он открыл рот. Она кормила его медленно. Ложка за ложкой. Ждала, пока он прожуёт, проглотит, отдышится. Он жевал долго, сосредоточенно, как будто это был не рис с молоком, а что-то очень важное, требующее всех сил. Каша была тёплой, уже почти остыла, пока Роза возилась с ним. Сладковатой от мёда. Мягкой. Он съел половину тарелки. И отодвинулся. Отвернул голову. Всё,—сказал он, голос был глухим и безжизненным. —Ещё немного,—сказала Роза требовотельным голосом. —Не могу. Роза посмотрела на него. На его бледное лицо, на запавшие щёки, на тени под глазами — такие глубокие, будто кто-то провёл по ним углём. На его губы — сухие, потрескавшиеся, с корочкой запёкшейся крови в уголке. Она не стала спорить. Всеровно бесполезно. Убрала тарелку, и поставила на тумбочку. —Ладно. Потом доешь. День тянулся медленно. Так медленно, что Роза начала смотреть на часы каждые пять минут, но стрелки, казалось, застыли. Время растекалось, как холодный мёд. Вязко. Тягуче. Невыносимо. Она измеряла температуру каждые три часа. Тридцать девять и пять. Тридцать девять и шесть. Тридцать девять и четыре. Цифры прыгали, как зайцы. Сбивали с толку. Роза записывала их в блокнот — аккуратно, столбиком, как отчёт. Ей казалось, если она будет записывать, то сможет контролировать. Сможет увидеть тенденцию. Сможет понять, когда начнётся улучшение. Она давала таблетки. Капитан морщился, давился, но пил. Роза держала стакан с водой, ждала, пока он сделает глоток, потом ещё один, потом ещё. Таблетки были горькими, крупными, застревали в горле. Она научилась давать их маленькими кусочками — ломала пополам, а то и на четыре части. Она поила его чаем. Тёплым, с мёдом и лимоном. Каждый раз, когда он просыпался, —чай. Перед сном — чай. После того, как кашлял — чай. Ей казалось, что эта жидкость — единственное, что держит его на плаву. Единственное, что не даёт телу окончательно сгореть. Она заставляла полоскать горло. — Опять, — стонал он. — Полощи, — говорила она. Он брал стакан с содовым раствором, полоскал, морщился, выплёвывал в раковину. Роза стояла рядом, смотрела, контролировала. Каждый раз, после полоскания, она давала ему спрей — тот самый, с мятным привкусом, который он ненавидел. — Ты как ребёнок, — сказала она один раз, когда он попытался отвернуться от распылителя. — Я не ребёнок, — ответил он, но голос был слабым, без обычной твёрдости. — Ведёшь себя как ребёнок. — Я болею. — Это не оправдание. Он хотел что-то сказать, Роза видела, как он набрал воздух в грудь, как напряглись мышцы шеи, — но вместо слов закашлялся. Сухо, надрывно. С металлическим отзвуком, который резал уши. Кашель был глубоким, грудным, таким, который не остановить простым «выпей воды». Роза подала ему стакан. Он выпил — жадно, торопливо, расплескав половину на футболку. Откинулся на подушку. Закрыл глаза. —Не хочу...–Простонал он. —Перехочешь.—Поправила Роза. Он молчал. —А вот и нет. —А вот и да. —Нет. —Да. Капитан как недовольный кот зашипел от всей этой ситуации, если были бы силы он набросился. Но как истинный "недоумок-джельтемен" он не сделал этого. —Почему ты такой злой?—Уже более нежно и тихо спросила девушка, гладя его по спине. Долгое тихое молчание, Роза подумала что тот заснул, или не будет отвечать на данный вопрос. —Не знаю, просто...—Произнес парень и посмотрел на девушку, его лицо было распухшим, красным, глаза были влажные. —Просто что?—Аккуратно спросила Роза. Парень пошевелил губами. Пытался что-то сказать—Роза видела, как слова ворочаются у него в горле, как он сглатывает, как сжимает челюсти. И не сказал ничего. Он отвернулся. Окунулся лицом в подушку, и тихо заплакал. Не громко, не надрывно. Так плачут люди, которые всю жизнь учились не плакать. У которых внутри накопилось столько всего, что уже не выдержать. Роза видела, как тряслись его плечи: беспомощно. Он не издавал ни звука—только подушка глушила его дыхание, только одеяло ходило ходуном, только его худые лопатки торчали острыми углами, как крылья сломанной птицы. Роза смотрела на него несколько секунд. Ей в груди что-то оборвалось —не зазвенело, не кольнуло, а именно оборвалось. С гулким, тяжёлым звуком, который слышала только она. Она не знала, что делать. Она никогда не видела его таким. Капитан не плакал, никогда. Даже когда рассказывал о самом тяжёлом — о прошлом, о страхах, о том, что никто не приходит. Он говорил ровно, сухо, как отчёт. Как будто это случилось не с ним. Как будто он просто читал чужую историю. А сейчас—плакал. Она села на край кровати. Осторожно, чтобы не напугать. Пол скрипнул под её весом—жалобно, как больной зуб. Капитан не поднял головы. Всё так же трясся, всё так же молчал, всё так же сжимал край подушки побелевшими пальцами. Роза взяла его тяжёлое, горячее тело. Приобняла. Не спрашивая разрешения. Не говоря ни слова. Просто— прижалась к его спине грудью, обхватила руками его плечи, положила подбородок ему на макушку. Она сделала так, чтобы он мог обнять её. Чтобы он мог прижаться — если захочет. Если сможет. Если у него остались на это силы. —Тш-ш-ш,—сказала она тихо.—Тш-ш-ш. Она не говорила «не плачь». Она не говорила «всё будет хорошо». Потому что это было бы неправдой. Потому что сейчас было плохо. Очень плохо, врать не было смысла. Она просто гладила его по спине. Круговыми движениями. Медленно. Тяжело. Как гладят по шерсти испуганную кошку, которая сама не знает, чего боится, но боится всего. Она гладила его по лопаткам—острым, выступающим. По позвоночнику— позвонок за позвонком. По пояснице— там, где футболка задралась и стала видна бледная, горячая кожа. Она не знала, сколько это продолжалось. Время снова растеклось. Растворилось в тишине, в запахе пота и лекарств, в звуке дождя за окном, который всё моросил и моросил, как будто хотел смыть с этого города всю боль. Капитан перестал трястись. Не сразу— постепенно. Плечи расслабились. Дыхание стало глубже, ровнее. Он больше не плакал—просто лежал, уткнувшись в подушку, и дышал. Тяжело. Устало. Как после долгой дороги. — Роза,—сказал он тихо. Голос был мокрым, сорванным, чужим.-Побудь со мной ещё. Девушка сжала его сильнее, как мать ребенка, боясь что его отбирут. —Хорошо.—Будто не своим ответила она. Он вздохнул. Глубоко. Всей грудью. Как будто впервые за эти дни набрал в лёгкие достаточно воздуха. Роза закрыла глаза. Уткнулась носом в его волосы — влажные, спутанные, пахнущие потом и болезнью. И чем-то своим, Капитанским, тем, что она так любила. Через минуту его дыхание стало ровным — он уснул. Прямо так — уткнувшись в подушку, прижавшись к ней, как ребёнок, который боитс я темноты и прячется у мамы под боком. Роза не убрала руки. Не отодвинулась. Она сидела, обнимала его, слушала его дыхание и смотрела в окно.