Подобен человеку (нужен ли я тебе таким?)

Порой Джонатан видел мир смешным и незатейливым местом. Потом он видел его очень сложным, и откладывал в сторону книги, которые якобы должны были сделать его умнее. Странно, что эти самые книги не избавили его от всего, что он пережил. Какая ирония.       — Вы думаете в этом есть смысл? В том что я хожу сюда? — Он уверен, что не продвинулся ни на шаг с того момента как начал ходить к психотерапевту. Этот парень был милым, но явно не был тем, кто мог бы ему помочь. Не с тем грузом непрошеной вины из-за раннего ухода отца из семьи и преждевременно свалившейся на плечи ответственности по воспитанию младшего брата. Жалкие попытки следить за Уиллом в конце концов сделали их обоих приличными ячейками общества, когда их мать изо всех сил старалась обеспечить их всем необходимым. Их семья в конце концов была стимулом к изменению и движению. Ему нельзя было останавливаться, он просто не мог позволить себе время на жалость к себе или усталость. Поэтому он безостановочно нёсся к возможности получить стипендию в престижном университете примерно с одиннадцати лет. В этом смысле он был очень ответственным человеком, видя цель он стремился исполнить её. И после окончания университета, когда его старания наконец окупились, всё должно было быть замечательно. Кто бы мог подумать что после стольких лет, когда его организм наконец почувствовал на себе возможность отдохнуть, он не сможет заставить себя сделать хоть что-нибудь. Успешные режиссёры не ловят панические атаки и не запираются на недели. Нормальные люди так не делают. После стольких лет усердной работы, стоя на вершине, рядом с идеями которые он лелеял и пожимая руки своих кумиров не должен ли он был излечиться от всего? Разве не к этому он стремился? Очевидно, его нервная система и организм в целом так не считали. Они сделали из него — амбициозного и непоколебимого юноши — невротика, с тревожным расстройством. Его слава не сделала его счастливым, а обеспеченность его семьи теперь не имела значение. Он не мог быть счастлив. Он постоянно чувствовал сонливость, еда казалась ему пресной, а вино — разбавленным. Его тело подвело его. Зачем ему было идти к своей мечте, если он не мог насладиться триумфом?       — Мистер Байерс, мы считаем что вы делаете успехи и… — Джонатан не слушал его, лишь сильнее сжимая ладони. Ногти оставляли на коже ранки-полумесяцы, напоминающие о том что он всё ещё здесь. Всё ещё в кабинете психотерапевта, который говорит ему чушь. Ему не помогают их дыхательные практики и всё что они предлагают ему в качестве решения. Они врут ему, говоря что у него есть прогресс, они держат его за идиота.       — Достаточно, я больше не хочу слушать вас, до свидания и всего вам хорошего, — Джонатан чувствовал как его ноги наливаются свинцом, когда он поднимался. Ему казалось что его руки слабее чем когда-либо, будто любое резкое движение может вывести его из шаткого равновесия. Он слаб. Слишком. Ему невольно вспоминался период жизни, который он начал воспринимать сном. Очень страшным и безумно реальным. Его ладонь сжалась в кулак, и призрачное тепло руки напомнило ему о чём-то. Он слаб, пытаясь вычеркнуть из памяти воспоминания. Он лишь отдалённо слышал свои шаги, как подошва касалась пола, как он судорожно открывал двери. Он хотел закурить и почувствовать себя нормальным. Цельным и хоть немного спокойным. В кармане были сигареты, но когда он поднёс их к губам и чиркнул зажигалкой не почувствовал вкуса. Пресное. Всё было безвкусным, серым и тихим. Он был заперт в своей голове, которая давила на него воспоминаниями. Он провёл ладонью по волосам, отстранённо отмечая их текстуру. Глаза защипало, но он не хотел плакать. На самом деле он лишь отдалённо чувствовал разочарование. Он отказался от терапии уже в третий раз. Его помощница будет расстроена — она замечательная девушка с большим сердцем и ему было стыдно перед ней. Она была одной из немногих, кто всё ещё верил в него. В то что он не разваливается на куски. Улицы сменяли друг друга, но Джонатан почти не видел этого. Он думал о том, что Уилл бы очень переживал за него. Они редко виделись, в последнее время Уилл был занят, но если они виделись всегда понимал настроение Джонатана. Он знал его слишком хорошо, и это заставляло его чувствовать себя неловко. Джонатану было стыдно за эту слабость и сколько бы Уилл не говорил что это нормально, он ему не верил. Его слабость была продуктом прошлого и это не было чем-то нормальным. Прошло достаточно времени, когда он жил в Хоукинсе и был изгоем: молчаливым и отстранённым подобием человека. Он стал сильнее, нашёл своё призвание, он стал тем кем всегда хотел стать. И всё же, сейчас он не был кем-то выдающимся в своих глазах. Он был слабым и потерянным подростком у которого не было времени чтобы правильно сформировать мировоззрение. Чтобы почувствовать себя ребёнком. Джонатан ненавидел это, каждую часть своего сознания, которая услужливо стирало всё хорошее, оставляя только тревогу и страх. Он боялся будущего и прошлого. Он боялся. Когда он приходил домой, он чувствовал лишь странный холод в области лопаток. Сколько бы он не проверял окна, они никогда не были сломанными, чтобы пропустить холод. Просто он чувствовал как его тисками сжимал страх и нервозность. При этом ему казалось, будто его кожа перестаёт быть его собственной. Подобие человека. Слабое и холодное, не способное даже на любовь. Иногда ему казалось, что за ним следят до самого дома, когда он не смотрит. Его не могли узнать, никто не обращал на него внимание — даже если он был известным режиссёром, он никогда не переставал быть изгоем, который годами учился не привлекать к себе внимание. Он останется им навечно, поэтому он должен смириться и со своей нервозностью и внезапным страхом перед незнакомцами, которые случайно посмотрели на него. Он вжимается в ткань куртки и вдыхает её запах. Всё нормально. Он в порядке. Он справляется. Он шептал эти слова себе под нос как молитву. Наверное, у Бога были дела и он редко его слышал. Джонатан не обижался. Ему просто нужно сжать ладони сильнее, согреваясь и напоминая себе что он в безопасности и мир не так плох. Ему не должно быть страшно в собственном доме, где всё было обустроено так как он этого хотел. Хотя, пожалуй он никогда особо не заботился о том как всё выглядело. Он любил то, как разбросанные вещи создавали иллюзию наполненности. Будто он оставляет части себя повсюду, напоминая самому себе что он здесь. Он здесь и он в порядке. Когда он наконец раздевается и собирает разбросанные по полу бумаги с неудачными заготовками и нелепыми стихами, он слышит не присущий его квартире звук. Телефон. Странным в этом звуке было абсолютно всё: он был не в обычное рабочее время, когда ему могли бы позвонить, а сам звон напоминал скрежетание мела о доску. Наверное микрофон сломался. Может Джонатан задел его, когда в последний раз выпил больше обычного. Это было одно из объяснений. Другое Джонатану не нравилось больше — это могла быть галлюцинация. У него их обычно не было, а если и были, то только в состоянии алкогольного опьянения или после нескольких бессонных ночей и это нормально. Должно быть таким. В любом случае он не был пьян и в последнее время может заснуть на несколько часов. Джонатан сжал губы и нехотя поднялся с пола. Бумаги упали, но он не обращал на них внимания: теперь телефон завладел всем его вниманием. Он лежал в кармане его пальто, и когда он достал его, ему пришлось несколько раз взглянуть на табло невидящим взглядом. Жужжание в руке ощущалось чем-то надуманным. Он мог выдумать и звук и это движение. Звонит ли его телефон на самом деле? Был только один способ проверить это.       — Алло? — Джонатан чувствовал как задерживает дыхание. Он не знал что было бы хуже: услышать кого-то на той стороне или услышать бездушную тишину. Он не хотел чтобы его телефон звонил.       — О, славно что ты ответил, потому что я думал что у тебя сейчас работа и я помешаю твоим гениальнейшим идям и ты просто сбросишь трубку, что было бы просто ужасно с твоей стороны, — да, Джонатан определённо не хотел чтобы его телефон звонил. Он не хотел чтобы ему звонил Стив Харрингтон. Его губы невольно сжались, будто его ударили, но вместе с этим он почувствовал раздражение. Его удивило какой резкой была эта эмоция. Будто всё было как раньше.       — Чёрт побери, откуда у тебя мой номер, Стив? — он сжимал в руках пластмассовую трубку, ощущая как мир сужается и единственное что остаётся — призрачное жжение в ладони. Его горло наполняется вкусом крови, будто его ударили по носу.       — Мм, Нэнси дада мне его, они с Робин часто зависают вместе, так что по доброте душевной она дала мне его, — он невольно нахмурился, чувствуя что теперь им предстоит односторонний разговор с Нэнси о том, что она не может давать его личный номер кому попало. Даже если этот кто попало их друг, живущий в Хоукинсе и работающий учителем. Она просто не могла взять и продиктовать Стиву его номер. Либо за последние годы он стал хуже разбираться в людях. Вместе с этим он отметил как в голосе его старого знакомого странная смесь веселья и заботы. Необычное сочетание, для человека, которым его помнил Джонатан. Он помнил его спесь и азарт, его огонь в глазах и искренне доброжелательную улыбку, которую он раздавал друзьям. Джонатан никогда не мог понять как у него получается так мастерски быть милым. Харрингтон никогда не притворялся, просто являясь добродушным парнем. Хотя, Джонатану нравилось думать, что Стив часто внушал это остальным, а потом верил в это сам. Что ж, это было очень глупо, но кто ему запретит?       — Это всё ещё ничего не объясняет, зачем ты звонишь, Стив? — Джонатан качает головой, будто Стив мог видеть это. Будто они вернулись в те школьные коридоры, когда любое слово могло стать началом их драки, а покачивание головы было частью череды невербальных знаков, которые порой понимали только они.       — Думаю я просто хотел проведать тебя? Спросить как ты? Хорошо ли ты питаешься? Надеюсь я похож на сварливого учителя, потому что я отлично вжился в роль! — Стив усмехается, а Джонатан почему-то чётко представляет как по его лицу расплывается улыбка. Потому что он часто видел её, но от мысли что он всё ещё хорошо помнит родинки на лице Стива и его ямочки на щеках он хмурится. Он не часто думал о Хоукинсе в целом. Он уже забыл эти улицы, дома и людей. Он не помнит как дойти до какого бы то ни было кафе, не помнит дороги до школы и уже не может вспомнить лица учителей. Он старался забыть всё это, тщательно заставляя себя поверить в то что его жизни до Нью-Йорка не существует. У него получалось. Он так думал.       — Да, видно на тебя очень повлияло то, что ты стал матерью шестерых детей в семнадцать раз ты выбрал этот путь, — едко хмыкает он, ощущая как его тело теплеет. Его руки чувствовали поверхность стола на который он облокотился и при этом он находился на грани реальности. Этот разговор не мог быть реальным, он просто не был тем, что могло произойти с Джонатан в обычный вечер четверга. Он был на периферии, а голос Стива по странной случайности был тем якорем, что связывал его с реальностью.       — Как жестоко, Джонни, не думал написать сборник цитат? — на той стороне Стив чем-то шуршал и Джонатан невольно запрокинул голову назад, размышляя чем он занимается.       — Что это за звук? — он не посчитал необходимым отвечать на колкость Стива, хотя был уверен, что тот услышал его улыбку. Вместо этого он решил начать убираться в квартире, чувствуя необычную мотивацию сделать это именно сейчас.       — Домашние задания учеников, я проверил всё с хорошим почерком и оставил детей с каракулями на потом, — Стив усмехнулся, на что Джонатан фыркнул, собирая с пола и стульев грязную одежду.       — О боже Стив, что о тебе скажут твои дети! Как ты мог отсеивать их почерку! Неужели ты так предвзят к тем у кого плохой почерк? — нарочито жалобно запротестовал Джонатан, слыша как Стив хихикает на той стороне.       — Как я мог! Кощунство, нужно отстранить меня от работы! — подхватил он, из-за чего Джонатан улыбнулся шире. Он и не заметил как начал улыбаться.       — Уверен, они смогут тебя простить, если ты умоляюще посмотришь на них, у тебя всегда получалось строить этот щенячий взгляд, — одежда была разложена в зависимости от их качества, а под ухом Стив Харрингтон заливался звонким смехом.       — Рад что ты всё ещё помнишь про мой козырь, хотя дети в наше время вряд ли купятся, — наконец сказал он, а в его голосе засело тепло, которое наполняло Джонатана чем-то невесомым и мягким. Успокаивающим.       — Какой кошмар, как же ты живёшь? Неужто приходится находить компромисс? — усмехается Джонатан, зарываясь пальцами в рукописи на полу. Ещё немного и он отмоет раковину или даже пол.       — Друг мой, я выживаю! Ты не поверишь, но порой эти дети хуже всей той дряни, с которой нам приходилось бороться, — руки застыли. Наверное Стив почувствовал что перешёл грань. Он будто знал, что при Джонатане нельзя было упоминать эту часть прошлого. Ту, которую он так старался вычеркнуть из памяти. — Прости, просто забудь, прости, — голос на том конце был сном. Очень искажённым, далёким, нереальным. Джонатан глубоко вздохнул, чувствуя как пол под ногами исчезает. Он был где-то не здесь. Не в своей квартире, не на телефонном звонке, вообще не здесь. Только вот… — Я серьёзно, в общем я звонил потому что я правда хотел проведать тебя, даже если это глупо и сопливо и ты не любишь такое. Я умолял Нэнси дать мне твой номер, потому что мне нужно было позвонить и удостовериться что ты в порядке. Прости что напомнил, у меня у самого иногда случаются… в общем я знаю. Прости, серьёзно, я не хотел чтобы это было похоже на то будто я пытаюсь издеваться, прости… — Джонатан старался выровнять дыхание, присев на корточки. Голос Стива. Такой быстрый темп и такие сбивчивые слова. В них сквозила искренность, а волнение можно было почувствовать даже через трубку. Как Стив узнал, что эта тема станет триггером? Как он мог знать это так чётко? Странно, что он среагировал почти в ту же секунду, почти в то же мгновение как произнёс последнюю фразу.       — Всё в порядке, я в порядке, — Джонатан понимал как дёшево звучит его ложь. Его голос ослаб и стал похож на хрипение. Стив не мог видеть как его тело дрожит, как сжимается пополам, как правой ладони касается тепло. Будто кто-то держит его за руку. В правой руке он держал телефон, вслушиваясь в голос Стива.       — Слушай, сдаётся мне не я один страдаю всей этой хренью, — голос Стива. Он напоминает ему обо всём, что он тщетно пытался забыть. Школьные коридоры, скучные уроки математики, гомон, запах дешёвых сигарет, продавленная скрипучая кровать, осенняя слякоть, джинсовая куртка, которая не греет. Лица, голоса, смех, слёзы, кровь и смерть. Стив напоминает ему.       — Хватит, перестань, — Джонатан не знает почему всё ещё не сбросил звонок. Трубка прижата прямо к уху и ему кажется, что он может слышать дыхание Стива. Будто тот был рядом, заполняя пространство своим дыханием, самой жизнью и своим теплом. Джонатан слишком резко осознал своё одиночество и этому не было оправдания. Он не должен был его чувствовать, но привычный холод окутал его.       — Нет, я серьёзно, это важно, если ты хочешь… — Стив громко вздохнул и Джонатан был готов поклясться, что тот подносит ладонь к переносице, надавливая на неё. — Если ты хочешь поговорить, я действительно готов помочь, — Стив выделил последние слова, будто сам поражался каким неоригинальным он был. Но он был искренним — в этом Джонатан был уверен. Он знал это.       — Не надо, я просто… поговори ещё, просто не прекращай говорить, — слова были тихими, похожие в своей сути на все те молитвы, что Джонатан возносил Богу. Хотя, пожалуй это было совсем не похоже на молитву. В отличие от Бога, Стив говорил с ним. Он говорил так будто они сидели на школьной скамье и обменивались последними новостями и сплетнями. Стив рассказывал про каждого из учеников, упоминая их привычки, как они иногда подшучивали над ним и как он не мог на них злиться. Он болтал о своих буднях, о машине и как недавно поменял колёса, рассказывал о своей жизни. Из его рассказов можно было подумать что у него идеальная жизнь. Он доволен своей работой, своим домом, а то что он одинок по его словам было для него большим преимуществом. Он казался Джонатану несерьёзным. Создавалось ощущение, что среди них двоих достигшим своей цели был отнюдь не Джонатан. «Как ты справляешься?» — хочется ему спросить. Он хочет понять как он живёт в Хоукинсе и при этом так счастлив, так жизнерадостен. Он, конечно же, ничего не спрашивает.       — Эй, ты всё ещё на связи? — голос Стива кажется ему самой чёткой и осязаемой вещью в комнате. Он не чувствует одеяло ладонью так отчётливо, как слышит голос Стива у себя над ухом. Его призрачное дыхание.       — Да, почему бы и нет? — спрашивает он, слыша на том конце нарочито громкий вздох. Будто Харрингтон боялся, что он не слушал.       — Не знаю, ты мог отключиться на середине или даже в начале и я понял бы тебя, — ответил он почти сразу и было слышно как он двигается, меняя позу.       — Что ж, как видишь я это не сделал, — Джонатан водит пальцами по волосам, чувствуя какие они грязные. Ему хочется принять душ и почитать что-нибудь лёгкое, чтобы отвлечься от мыслей. Почувствовать себя человеком.       — Да, спасибо что выслушал, — что это за эмоция? Голос Стива искажён телефонной связью и милями между ними, но даже так Джонатан чувствует что в нём что-то меняется. Он не может дать определение этому голосу, и он кажется ему таким непонятным и незнакомым, что он невольно поджимает губы. Это странно, что он не может понять что значит эта интонация.       — Маленькая цена по сравнению с тем что было в школе, знаешь, — говорит он, фыркая. Коридоры, запах пыли и смятой бумаги. Родинки на шее, урок литературы, где никто из них не мог сосредоточиться. Сигареты, хлопанье шкафчиков, осколки камеры, толчок в плечо. Это калейдоскоп воспоминаний, не связанных друг с другом ситуаций. И всё это проносится перед глазами Джонатана, будто один из его сюжетов — лишь зародыш идеи и его теоретическая реализация.       — Пожалуй, но в этот раз у тебя был выбор, — резонно отмечает Стив, останавливая поток мыслей собеседника. С каких пор он так чётко видит ситуацию? Или он был таким проницательным всегда? Джонатан не знает ответ и спрашивать не собирается.       — Да, и я его сделал, — усмехается он, не замечая как тепло разливается по шее. Он что-то вспоминал, какие-то обрывки, расплывчатые взгляды, недосказанные фразы. Он был здесь и его здесь не было. Он в порядке.       — Очень мило с твоей стороны, — беззлобно отвечает Стив, и в его голосе слышна улыбка, которая часто скользила по его лицу, когда он был польщён вниманием.       — Не очень, я немного разозлился на половину твоего класса, так что не думаю что это мило, — причмокивает губами Джонатан. Эти слова — чистая правда, он начал задаваться вопросами ещё на середине, когда Стив со смехом рассказывал о придурках пытавшихся сорвать ему урок. Джонатан не смог бы рассказывать о чём-то таком неприятном с такой лёгкостью.       — Поверь, иногда они заставляют меня беситься, но знаешь, находить выход из ситуаций всегда приятно. Так я чувствую что приношу пользу, — последняя фраза значит нечто большее. Та самая непонятная новая интонация — именно по ней можно было понять что что-то было не так. Она не подходит образу Стива Харрингтона, который был вписан в мир Джонатана Байерса. Это был неправильный Стив Харрингтон. Определённо что-то было не так. Джонатан не мог понять что именно и как он мог спросить об этом. Всё же они не были близки. Никогда. Почему он хочет начать что-то сейчас? Это слишком резкая перемена и у них обоих есть жизнь, в которой они совсем не нуждаются друг в друге. Зная Стива, так он ещё и счастлив.       — Похоже ты очень любишь свою работу, — саркастично говорит он, прикрывая глаза и невольно представляя как Стив морщит лоб. Лицо Стива с морщинами. Почему-то ему было сложно это сделать, будто такое лицо не могло состариться. Что ж, это звучало очень приторно и до ужасного слащаво. Но факт был фактом — Джонатан не мог представить Стива со старческими морщинами на лбу. Только если у глаз, эти гусиные лапки, которые лишь указывали на то как часто их обладатель улыбается.       — Наверное, а ты? Как у тебя дела? — Стив задавал этот вопрос и раньше, во время своего монолога, но Джонатан не отвечал на него. Зачем же пытаться сделать это сейчас?       — Думаю уже поздно для этого, в следующий раз, — говорит он, уходя — сбегая от вопроса. Он не верит, что будет «следующий раз».       — О, ладно, да, наверное я слишком долго болтал, с другой стороны ты сам не остановил меня так что… — Стив определённо двигал бровями, и Джонатан не знал как мог понять это. Это было на грани фантастики, но он всё ещё мог предсказать нечто подобное. Невербальный жест. Они со Стивом привыкли к этому.       — Клади уже трубку, — беззлобно говорит он, ощущая как в груди нарастает тревога. Вряд ли они заговорят ещё раз в скором времени. Он пока не понял как в этому относится.       — Как грубо с твоей стороны! — страдальчески воскликнул собеседник и он точно вскинул руки вверх.       — Как грубо с моей стороны! — Джонатан решил повторить этот жест. Его никто не видел, поэтому он мог себе это позволить. Наверняка Стив понял что он за ним повторяет. И это он не смог бы объяснить даже с приставленным к виску пистолетом.       — Пока-пока милый, — нараспев проговорил Стив, чем вызвал у Джонатана хихиканье. Так тепло.       — Ага, до скорого сладкий, — вторил он, отключаясь. Когда он наконец отложил телефон в сторону, его комната была намного чище, а на его лице отражался лёгкий румянец, хотя ему не было жарко. Спустя долгий период, Джонатан наконец почувствовал тепло в доме. Он был в порядке.