Короли сломанных вещей

За окном «Импалы» было пекло. Аризона в августе — это даже не ад, ад — это курорт по сравнению с тем, что творилось за окнами автомобиля. Дин Винчестер жал на газ, и стрелка спидометра дрожала где-то около восьмидесяти миль, но ветерок, врывающийся в приоткрытое окно, не спасал, а только трепал влажные волосы и приносил запах раскаленного асфальта с обочины. Он направлялся в Лас-Вегас. Был заказ на перегон машины. Дорога была пустынной, если не считать редких фур и мутных седанов, обгонявших его с упорством самоубийц. Дин крутил руль одной рукой, второй переключая треки в магнитоле. —...Love me tender, love me sweet, never let me go... — заливался Элвис. Дин прикрыл глаза на секунду, позволяя голосу Короля заполнить салон. В этом была какая-то неправильная, сладкая тоска. Элвис пел о любви, которой Дин в своей жизни видел меньше, чем неба над головой в этом чертовом пустынном штате. Он видел любовь в мотелях, где шлюхи трахали клиентов за дозу, в барах, где мужики лупили жен, а потом рыдали им в колени, прося прощения. Настоящая, киношная любовь — она была только в этих песнях. И в его «Импале». — Остынь, Дин, — сказал он сам себе, выкручивая кондиционер на полную. Тот загудел натужно, но послушно выплюнул струю ледяного воздуха. — Все хорошо. Хорошо, конечно, не было. Деньги заканчивались. Он уже третью ночь спал в машине на заправках, потому что тратить сотню на мотель, когда можно просто спать на сиденье — было расточительством. Но сегодня он решил, что заслуживает. Заслуживает горячего душа, хрустящих простыней и, может быть, старого фильма по телику. Мотель назывался «Королевская пальма». Пафосное название для одноэтажной развалюхи с неоновой вывеской, у которой половина букв не горела. «Коро-евская па-ьма». Пальма во дворе и правда была, но дохлая, с облупившимся стволом, подпирающая небо коричневыми листьями. Дин заглушил двигатель. Тишина ударила по ушам, и сразу стало слышно, как где-то за стойкой регистрации надрывается цикада. Внутри было душно, пахло дешевым освежителем и плесенью. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти, с лицом, которое видело слишком много солнца и слишком мало радости. Крашеные хной волосы собраны в пучок, на щеке блестит капелька пота. Перед ней стояла открытая банка колы и пепельница, полная бычков. — Чем помочь, красавчик? — спросила она голосом, прокуренным до хрипоты. Ее глаза скользнули по нему оценивающе: дорогая кожаная куртка, потертые джинсы, усталый взгляд. Турист, решила она. Или беглый. Впрочем, здесь все были беглыми. — Комната на ночь. С душем и чтоб клопы не кусались, — Дин бросил на стойку пару купюр. — Клопы у нас только в четырнадцатом, — осклабилась она желтыми зубами, забирая деньги. — А тебе дам седьмой. Тихо там и окна во двор. Машину оставишь? «Шевроле», надо записать номер. — «Импала», — машинально поправил Дин. — Один хрен, — женщина пожала плечами и протянула ему тяжелый ключ на пластиковом брелоке с номером «7». — Кофе утром вон из той железяки, — она кивнула на допотопную кофеварку в углу. — Вода горячая есть всегда. Почти всегда. Дин усмехнулся, взял ключ и вышел обратно в пекло.

***

Номер оказался именно таким, как он и ожидал: клетчатое покрывало, продавленная кровать, телевизор с выпуклым экраном, прикрученный к тумбе, и кондиционер, который дребезжал так, будто собирался взлететь. Дин бросил сумку на пол, скинул куртку и рухнул на кровать. Сквозь гул кондиционера было слышно, как за стеной, в соседнем номере, кто-то разговаривает. Точнее, не разговаривает, а вещает. Голос был мужской, низкий, с ленцой и противной, скользкой интонацией. — ...Ты, главное, не дрейфь. Первый раз — он всегда стремный, это нормально. Клиент нормальный, платит хорошо, просто любит, когда стесняются. Сыграешь ему эту херню, получишь бабки, и все. Понял? Дин замер. Он не хотел подслушивать, но стены в этой богадельне были как картонные. Он перекатился на бок, пытаясь отгородиться от звуков подушкой. Но голос пробивался. — Ты меня слышишь, Кастиэль? — Голос стал резче, злее. — Я с тобой разговариваю! Ответа не последовало, или он был слишком тихим. Дин представил того, другого. Молчаливого. Того, кого называли этим странным, почти библейским именем — Кастиэль. — Вот смотри на меня, когда я говорю! — рявкнул первый. Раздался глухой звук, похожий на удар по чему-то мягкому, может быть, по подушке, а может, по телу. — Завтра в восемь. Не опоздаешь — получишь процент. Опоздаешь или накосячишь — получишь по рогам. А если сольешься, я тебя найду, понял? Ты теперь мой, мальчик. На ближайшие полгода — точно мой. Дин поморщился. Сутенер. Вот оно что. Тупой, вонючий, дешевый сутенер из придорожного мотеля. Картина маслом. Дин таких навидался. Он сам когда-то, лет в семнадцать, чуть не вляпался в подобное дерьмо в Канзас-Сити. Хороший парень, механик с заправки, предлагал "легкие деньги". Вовремя Дин понял, что легких денег не бывает, бывают только тяжелые последствия. За стеной хлопнула дверь, и тяжелые шаги протопали по бетонной дорожке мимо окна Дина. Он приподнял голову и сквозь грязную штору увидел его: мужик лет сорока, с квадратной челюстью и руками-лопатами, в расстегнутой гавайской рубашке. Он сел в старый, побитый ржавчиной «Понтиак» и укатил в сторону трассы. Дин выдохнул. Не его дело. Он здесь проездом. Утром сядет в тачку, врубит Элвиса погромче, чтобы заглушить всю эту грязь, и уедет в Вегас и найдет нормальную работу. Барменом, вышибалой, да хрен с ним, хоть гостиничным клоуном. Он встал, прошел в ванную, включил воду. Ржавая жижа пару секунд плевалась, но потом пошла горячая, почти обжигающая. Дин встал под душ, закрыл глаза и позволил воде смывать с себя дорожную пыль и усталость. Вернувшись в комнату, он упал на кровать и включил телевизор. Какой-то старый черно-белый фильм, Хамфри Богарт в плаще, дым сигареты. Дин щелкнул каналы — ничего лучше не было. Он оставил. За стеной было тихо. Слишком тихо. Тот, второй, Кастиэль, сидел там один. Молчал. Дин подумал, что ему, наверное, страшно. Или плевать. Или он уже привык. Дину вдруг отчаянно захотелось заглянуть за эту стену. Увидеть лицо того, кто продает свое тело за деньги из-за какого-то ублюдка в гавайской рубашке. Просто из любопытства. — Не лезь, — строго сказал он сам себе, глядя в потолок. — Это не твои проблемы, Винчестер. Он попытался уснуть, но сон не шел. В голове крутился голос: «Ты теперь мой, мальчик». И этот звук удара. И тишина в ответ. В два часа ночи Дин не выдержал. Он встал, натянул джинсы и вышел на улицу. Воздух, наконец, остыл, но был тяжелым, как старое одеяло. Он обошел мотель, якобы размяться, и остановился у окна восьмого номера, того самого, что был стеной к его седьмому. Штора была задернута неплотно. Дин заглянул внутрь одним глазом. На кровати, прямо поверх покрывала, скрестив ноги, сидел парень. Худой, темноволосый, в простой белой футболке, которая висела на нем мешком. В руках он держал потрепанную книгу в мягкой обложке и читал, шевеля губами. На тумбочке горел тусклый свет. Лицо у него было спокойное, почти безмятежное, но в уголке губ Дин заметил маленький кровоподтек, припухлость. Свежий. Парень вдруг поднял голову и посмотрел прямо на окно, прямо на Дина. Они встретились взглядами на какую-то долю секунды. Глаза у него были ярко-голубые, нечеловечески яркие для этого выцветшего, убогого мира мотеля «Королевская пальма». В них не было страха. Не было удивления. Только усталая, старая печаль, как у побитой собаки, которая уже не ждет добра, но все еще не теряет надежды. Дин отшатнулся от окна, как ошпаренный. — Твою мать, — выдохнул он, чувствуя, как колотится сердце. — Какого хера ты там стоишь, идиот? Он быстро, почти бегом, вернулся в свой номер. Запер дверь на все замки. Прислонился к косяку спиной. — Это не мое дело. Не мое. Черт. Глаза этого парня стояли перед ним. Голубые. Чистые. В грязном окне дешевого мотеля. Дин подошел к тумбочке, открыл свою дорожную сумку. Там, под ворохом футболок, лежал «Глок» 19. На всякий случай. Дину показалось, что где-то вдалеке уже поднимается заря, и ветер доносит запах гари. Он лег на кровать, уставившись в потолок, и больше не смотрел на часы. Элвис больше не играл в его голове. Вместо него звучала тишина восьмого номера и виделся взгляд, от которого хотелось или спасать, или бежать без оглядки.