Слабость

      Каждый рано или поздно поддается слабости. Некоторые едва ли стараются, мгновенно позволяя темным силам захватить свой разум. Сильный человек же борется до тех пор, пока боль не начнет разъедать его тело с ног до головы, вынуждая упасть на колени и склонить голову. Мало кто догадывается, но даже за секундной слабостью грядет еще большая боль.       Жизнь превратилась в сплошной день сурка, с тех пор как Донован надела на нее фату. Лэйн терпеть не могла церковь и каждого прихожанина вместе с ней взятых. Всякий из них старался быть чистым, но от каждой улыбки у девушки со страшной силой пульсировало в висках. Она пыталась соответствовать образу непорочной дивы: мягко улыбалась всем, кто хотел поцеловать ей руку, шептала молитвы ангельским голосом и проповедовала — а, может, и вербовала — до последнего посетителя, но стоило последней тени промелькнуть за дверью, как та, что есть силы, бежала в уборную.       Ее тошнило. От платья, что сковывало движения, двух ангелов, ходивших за ней по пятам, молитв, голосов, культистов… Бледнее всего Лэйн становилась, когда задумывалась над тем, что не может разорвать этот порочный круг. Пластина в ее коробушке едва спасала от, ломящихся в голову, голосов и, тем не менее, девушка платила высокую цену за кусок металла.       У профессора, «спасшей» ее, не было поводка. У Донован была цепь. Толстая, увесистая, тяжело висящая на тонкой шее. Сбежит — убьет. Или, того хуже, поймает, вернет, прикует к своему рабочему столу и тогда метафорическая удавка превратиться в реальную.       В плохие дни казалось, что лучше было бы никогда не залезать в портал: уж лучше бы не попала на Небеса, уж лучше бы не встретилась с профессором, уж лучше бы истязала себя до изнеможения от навязчивых голосов…       Хотя, по истине, сама Донован никогда не вызывала у Лэйн негативных переживаний. На жертв ей было так же все равно, как и профессору, а, задумываясь над своим положением темными вечерами, пришла к тому, что, поменяйся они местами, точно так же поступила бы. Специалистом Донован была хорошим. Ее аналитический склад ума почти никогда не подводил, а в синергии с многолетним опытом, давал отряду шансы на выживание.       В общем, иногда профессор, помимо раздражения и легкого страха, вызывала уважение. Изредка любопытство, а иногда…       Голова отлетела с характерным хрустом шеи, а по кабинету эхом отскочил звук шлепка:       — Дура! — рявкнула Донован, совершенно не обращая внимание на покрасневшую щеку девушки. — Стараешься для нее, а она сбегает посреди проповеди, как умалишенная, — женщина схватила другую за подбородок, больно впиваясь пальцами в кожу. — Ты скажи, кричать то было зачем? Всех прихожан распугала, — не скрывая отвращения выплюнула профессор и, наконец, отстранилась, поворачиваясь спиной к той.       — Мне нездоровилось, — размяв челюсть, после сильной хватки, произнесла Лэйн.       — Нездоровилось ей… — повторила Донован с явно выраженным раздражением. — Так потерпела бы. Или мы в детском саду здесь все? Уже и когда голова болит работать не можем?       Девушка закусила щеку, чтобы не наговорить глупостей. О, если бы только профессор хоть на секунду почувствовала на себе эту головную боль, от которой хочется прострелить виски… Лэйн вдруг обреченно вздохнула. Отчего-то ей показалось, что, мучайся Донован как она, женщина непременно бы вскрыла себе череп, ради изучения нейронных связей.       — Чего тебе не хватает, я не понимаю? — не выдержав напряжения, женщина достала из кармана пиджака самокрутку, — Тебе все поклоняются… — речь профессора казалась неразборчивой из-за сигареты, что Донован сжала в зубах, пока зажигала спичку, — …в отряде тебя ценят, работаешь во благо… — наконец, подожгя самокрутку, женщина сделала первую затяжку и выпустила дым.       По кабинету разошелся аромат мелиссы. Лэйн недовольно повела носом, но взгляда от статуры профессора не отвела — теперь этот запах ассоциировался только с холодом и болью, что транслировал образ Донован.       — Так может тебя распять? — небрежно кинула женщина через плечо. — Такую жертву фанатики точно оценят.       Девушка впилась ногтями в ладони, стараясь заглушить подступающие к горлу эмоции. Она совершенно не сомневалась в том, что профессор может всерьез рассматривать этот вариант.       — Не нужно, — на выдохе спокойно произнесла Лэйн. — Я же Вам еще нужна. В конце концов… я-то Ваша.       Девушка знала, что будет теперь. Эту фразу она целенаправленно повторяет уже третий раз. Впервые, произнеся ее просто к слову, Лэйн заметила нечто интересное: женщина замерла, всего на секунду, словно в ее голове появился неизвестный блок, а затем, сделав затяжку длиннее обычного, резко оборвала разговор, переведя тему.       — Вот и будь умницей, раз моя, — хмыкнула Донован. Кажется, на четвертый раз игра Лэйн перестала действовать на профессора. Правда длинную затяжку она все-таки сделала. — ты хоть на секунду задумываешься, чему подвергаешь всех нас, когда поддаешься слабости?       — Если бы я не ушла, то свалилась в обморок прямо на трибуне.       — В следующий раз так и делай, — ответила женщина, выбрасывая окурок в урну под столом. — Обыграем это как приход святого духа.       Дальнейшие несколько минут профессор молчала. Она не озвучивала вслух свои действия, знала, что стоящая сзади девушка и без того с любопытством наблюдает за ней со спины. В этом и была прелесть Лэйн: норовливая, любопытная. Другая с ее бы характером уже давно бы развернулась и ушла, а эта стоит послушной за спиной, не двигается без приказа. Строит из себя святую, хотя на деле пользуется положением, внимая каждую деталь.       — Так и куда ты побежала в итоге? — перебирая колбы с разными препаратами, спросила Донован.       — Каин провел меня до уборной, — наблюдая за тем, как женщина потянулась к шприцу, произнесла Лэйн. — Он просидел со мной все время, а когда мне стало легче, все прихожане уже разошлись.       Профессор сжала шприц с такой силой, что костяшки ее рук побелели. Каин... этот белобрысый полудурок, с которым у ее подопечной невидимая связь. Донован догадывалась с самого начала, что между ними что-то происходит. После рассказа о свержении Баала, эти догадки подкрепились фактами. Девушку редко можно было встретить в компании ангела, но ощущения извращенной близости между ними от этого не становилось меньше.       — Тебе, я смотрю, нравится его общество, — произнесла женщина, не оборачиваясь.       — Он просто помог.       — Разумеется. Ангелы ведь только этим и занимаются — помогают, — профессор, закончив предложение, клацнула заевшей челюстью.       Лэйн прищурилась, разглядывая напряженную линию плеч профессора:       — Донован… — прошептала девушка, складывая руки на груди, — Вы ревнуете или просто пытаетесь контролировать?       Женщина медленно повернула голову через плечо:       — Ревную? — переспросила она, и уголок ее губ дернулся. — Ты слишком себе льстишь, — оценив взглядом подопечную, та кивнула, будто бы подтверждая собственные мысли, и обратно развернулась к столу. — Контроль хотя бы имеет смысл.       — Это Вы меня убеждаете или себя? — едва заметно усмехнулась Лэйн.       — Жаль, что немые проповедники не пользуются спросом. Так бы и вырвала тебе твой гадкий язык, — зашипела Донован.       Ревность. Само слово вызывает в женщине смех до разрыва живота. Может, когда-то она и умела ее чувствовать, боялась измен, не хотела, чтобы ее бросали. Сейчас же для профессора это не больше научного термина. За столько лет она научилась закрывать внутри себя любые чувства. Но вот контроль… Контроль был полезным. И Лэйн тоже. Слишком необычная, слишком упрямая, слишком внимательная. Интересный образец. Объект, который хотелось разобрать по частям и понять до конца. И, что раздражало особенно сильно, делить этот объект с кем-либо у Донован не было ни малейшего желания.       Лэйн… имя застрявшее, словно осколок посреди черепа, не вылетало из головы со дня встречи в Оксфорде. Профессору никогда не было дела до подчиненных. Они сдыхали, как тараканы после дезинфекции — так быстро, что едва ли успеваешь запомнить имя. Когда-то ей было жаль… когда-то в прошлой жизни. Но время шло, мир менялся и жертвы во имя спасения большинства перестали приносить боль.       А потом появилась она. Тогда Донован сощурилась, припоминая знакомое лицо. По крайней мере, она хотела, чтобы их новая встреча не казалась чем-то особенным. Случайно или нарочито в «Сибири» они мало пересекались, но профессор была уверена — что-то со дня их последней встречи надломилось в криптографе.       Ее лицо почти всегда издавало равнодушие. Образованная, воспитанная. Девушка всегда старалась избегать лишнего внимания. В этом и заключалась главная опасность.       — Маленькая девочка с глазами волка, — хрипло проговорила себе под нос Донован, выпуская воздух из полного шприца. — Кто же мог подумать, что от серой мыши зависит судьба человечества?       Лэйн молча стояла, скрестив руки, и наблюдала за тем, как женщина держит шприц на свету лампы. Зеленоватая жидкость внутри едва заметно дрогнула, когда Донован слегка повернула запястье.       — Ложись, — спокойно сказала профессор, кивая в сторону кушетки.       Лэйн не двинулась:       — Что это? — спросила она.       Донован даже не посмотрела на нее:       — Яд, — сухо ответила женщина. — Собралась избавиться от тебя, пока ты меня вкрай не достала.       Лэйн тихо усмехнулась. Она подошла к кушетке и села на край, наблюдая за профессором:       — На будущее, не говорите никому заранее о своих планах. Особенно о таких. Вряд-ли кто-то, кроме меня, пожелает умереть от Ваших рук.       Донован остановилась в шаге от нее:       — Желаешь умереть от моих рук? — выгнув бровь, спросила женщина.       — О, я мечтаю, — театрально охнув, ответила Лэйн, чем озадачила профессора: редко у девушки был заметен всплеск эмоций. — Все лучше, чем выступать в этом цирке изо дня в день.       Еще с секунду Донован оценивала свет, падающий на лицо девушки, а затем, ухмыльнувшись, подошла вплотную к кушетке:       — Так не выступай.       Женщина произнесла это так просто, что Лэйн невольно округлила глаза:       — Всего-то? Нет ощущения, что это противоречит Вашим же словам?       — Так дай мне отпор, — равнодушно поведя плечами, ответила профессор. Она обработала спиртовым тампоном предплечье девушки, а затем поднесла иглу ко сгибу. — Ты и правда не имеешь представления, что в растворе. Может, яд. Может, витамины. А, может, я прямо сейчас вгоню иглу так глубоко, что поврежу тебе вену.       — Вы этого не сделаете, — шикнув при вводе раствора, произнесла подопечная.       — С чего такая уверенность?       Лэйн подняла на нее взгляд. Донован стояла совсем близко, возвышаясь над кушеткой. Холодный свет лампы резал черты ее лица, делая их жестче. Несколько седых прядей выбились из аккуратной прически и упали на лоб, почти закрывая один глаз. Она смотрела на Лэйн сверху вниз, внимательно, изучающе.       Обычно спокойный, почти флегматичный взгляд девушки вдруг на секунду вспыхнул. Быстрый, холодный блеск, почти такой же, каким горели ее глаза в те моменты, когда она управляла отродьями.       — Потому что Вы просто сдохнете, — тихо сказала Лэйн. — Вам невыносима сама мысль о потере контроля. Особенно над столь важным образцом, как я.       Девушка почти шептала свой ответ, но профессору казалось, будто та говорит так громко, что остальные члены отряда смогут услышать.       Из места укола тонкой струей потекла алая кровь, но Донован не обратила внимание. Казалось, впервые она должным образом смогла рассмотреть Лэйн без маски, что не отлипала от девушки годами. Контроль… конечно хочет. Выживают лишь сильнейшие, а сильнейшие забирают все. Донован хотела забрать все. Особенно это касалось одаренной Богом подопечной. Лэйн была слишком интересна, чтобы не хотеть.       — С твоими способностями, — прочистив горло, наконец начала профессор, — ты бы могла что-то придумать и избежать моего напора.       — Может быть, — вдруг согласилась девушка. — Что же тогда получается? Я хочу быть под Вашим контролем?       Лэйн знала, что говорит и чем это чревато, а потому, когда глаза женщины стали темнеть, а лоб от хмурого выражения покрылся морщинками, она невольно усмехнулась и… голова отлетела с новой силой.       — Идиотка, — прохрипела Донован, оставляя след пальцев на щеке девушки. — Ни на что больше не способна, кроме как выводить меня. Лучше бы ты так работала, как испытывала мое терпение.       От боли на глазах выступили слезы и Лэйн, вечно подавляющая эмоции, позволила им спуститься тонкой струей по щекам, чтобы профессор увидела глубину минутной, выставленной напоказ слабости. Донован замерла. Ее ноздри все еще раздувались от гнева, но в глубине зрачков мелькнуло что-то новое. Что-то темное, голодное. Ее взгляд скользнул по мокрым щекам девушки, по дрожащим губам, по тонкой струйке крови, все еще сочащейся из свежего прокола на руке Лэйн.       Вокруг все перестало существовать, стоило профессору поднять руку девушки вверх, сжав запястье. Горячий язык бездумно прошелся вдоль сгиба, собирая в себя кровь Лэйн. По телу забегали мурашки. От хватки женщины, влажности ее языка, ее взгляда, что все еще был устремлен на подопечную. От того, как именно Донован смотрела на нее.       — Знаешь, а тебе идут слезы, — голос профессора охрип от наложившихся эмоций. — Плачь-плачь, — приказала она, и в этом приказе не было ни капли прежней злости, только тягучее удовлетворение. — Такой жалкой становишься, что сразу использовать хочется.       Лэйн приоткрыла рот, издавая тихий вздох, едва похожий на стон. Она была уверена, что тяга к подавлению у Донован исходит далеко не из святого желания спасти мир, но теперь, глядя в горящие глаза, девушка впервые засомневалась в правильности своих провокаций.       — Ты думаешь, я ничего не вижу, не понимаю? — профессор провела языком по губам, впитывая в себя последние капли металлического привкуса. — Думаешь, я не знаю, что ты делаешь это специально? — опустив руку к кушетке, женщина защелкнула на запястье подопечной кожаный манжет. — Вопрос в другом: для чего тебе это?       Лэйн дернула руку. Крепко. Кожа плотно обхватывала запястье, не давая ни миллиметра свободы. Сердце пропустило удар — где-то глубоко внутри шевельнулся липкий холодок страха, но почти сразу его перекрыло жаркой волной что-то другое. То, от чего пересохло во рту и участилось дыхание.       Вопрос профессора повис в воздухе без ответа и Донован, выждав паузу, медленно протянула руку к еще свободному запястью девушки:       — Так что? — голос ее звучал низко, почти ласково, отчего паника внутри лишь возрастала. — Продолжишь свои провокации? — холодный палец коснулся кожи, ноготь прошелся вдоль тонкой вены. — Или наконец позволишь контролю поглотить тебя?       Выбор был смешным. Иллюзорным. Лэйн вдруг с удивительной ясностью поняла, что его нет уже давно. Возможно, с самой первой встречи в Оксфорде. Вместо ответа девушка с осторожностью откинулась на жесткую кушетку, складывая руку возле второго манжета.       — Умница, — рвано выдохнула Донован.       Второй манжет защелкнулся с тихим щелчком. Девушка осталась лежать, связанная руками вдоль по обе стороны. Профессор стояла над ней. Теперь, когда холодный свет падал на ее спину, фигура женщины казалась мрачнее, а глаза темнее. Она обошла кушетку, наблюдая за Лэйн, как за подопытным, которого когда-то наверняка и мучила в этом месте. Девушка дернула руками, вновь проверяя надежность фиксации, что вызвало у Донован гортанный смешок.       — Страшно? — профессор слегка наклонилась и, проведя пальцами по лицу Лэйн, убрала мешающие волосы. — Пути назад больше нет.       — Вы не сделаете мне больно, — выдохнула Лэйн, но в голосе не было прежней уверенности.       Присев рядом, Донован вдруг тихо засмеялась:       — Очаровательная наивность. Ты всегда это скрывала в себе или сейчас играешься просто?       Пальцы профессора скользнули вниз, к вороту кофты. Пуговицы поддавались с тихим щелчком — одна, вторая, третья. Донован откинула вязаную ткань в стороны, обнажая бледную кожу. Стоило холодным пальцам коснуться груди, как Лэйн дернулась, втянув воздух сквозь зубы. Донован водила подушечками по нежной коже, очерчивая узоры вокруг ореолов, но не касаясь их напрямую, дразня, испытывая.       — И кто же у нас такой чувствительный? — насмехалась профессор, наклонившись к девушке и обдав ее кожу горячим дыханием.       Светлая кожа покрылась мурашками и вместе с этим затвердели соски. Донован не собиралась давать Лэйн все сразу. Кончик носа едва задел сосок и остановился у ложбинки. Женщина втянула аромат юного тела, опустившись вниз, к солнечному сплетению. Нос профессора приятно щекотал, наливая тело свинцом. Едва ощутимо та поцеловала родинку под ребром девушки, а затем, плавно поднимаясь выше влажными поцелуями, наконец сомкнула губы вокруг ореола.       Первый томный вздох сорвался с губ Лэйн, когда язык профессора надавил на ее набухший сосок. Услышав его, Донован замерла на мгновение, а затем надавила еще раз, побуждая девушку вновь тихо простонать. Для женщины этого оказалось мало. Теперь она сжимала в зубах и всасывала его, вслушиваясь в первые, еще скромные, стоны.       — Ну надо же, — оторвавшись от груди, женщина оставила за собой влажную нить, — вечно ходишь с кислой миной, строишь из себя неприкасаемую, а тут так извиваешься…       Как бы Лэйн не старалась скрыть, лицо ее покрылось смущенным румянцем. От слов профессора хотелось исчезнуть и при этом поддаться большему.       — Подними зад, — скомандовала Донован, отсев дальше.       Девушка повиновалась, приподняв таз. Тогда профессор ловким движением лишила ее спортивных штанов, оставляя в одном лишь белье. Донован неотрывно смотрела на Лэйн, а Лэйн неотрывно смотрела на Донован. Под синей рубашкой заметно вздымалась грудь, когда женщина осматривала бедра подопечной. Худые, подтянутые ноги так и просились оказаться в крепких руках профессора.       — Тебя хочется сломать, — ведя ногтем от колена до ткани, шептала Донован. — Разобрать по кусочкам, заклеймить каждое, а затем собрать в свободном порядке, чтобы от твоего больше ничего не осталось. Только мое.       Откровения профессора заставляли девушку сжиматься изнутри. Женщина видела явную реакцию на свои слова: учащенный пульс, расширенные зрачки и эти манящие бедра, что виляли из стороны в сторону, в надежде, что к ним наконец прикоснутся.       Палец Донован, наконец дотронувшись белья, очертил полосу, из-за чего влажная ткань приобрела форму половых губ девушки.       — Немыслимая бесстыдница, — закачала головой профессор. — Такая мокрая, будто только этого и ждала.       Лэйн, не выдержав давления, закусила губу и отвернулась. Щеки горели огнем, но между ног пульсировало так сильно, что никакое смущение не смогло бы подавить желание.       — Смотри на меня, — голос женщины стал жестче. Когда Лэйн не повернулась, пальцы Донован больно сжали внутреннюю сторону бедра. — Я сказала — смотри.       Лэйн послушалась. С трудом переборов себя, она повернула голову и вновь встретилась с темным взглядом профессора. Донован смотрела на нее так, будто и сама уже давно была за границами кабинета. Где-то, где кроме них, нет больше проблем. Где-то, где единственной сложностью и целью являются стоны девушки под ней.       — Так-то лучше, — одобрила профессор и одним движением стянула белье вниз, оголяя подопечную полностью, отчего та тихо пискнула и сжала бедра, стараясь прикрыться хоть как-то. Влажная ткань осталась у женщины в руке. — Ну, зачем нам эти стеснения? Будто я никогда не видела тебя голой. Открывай рот.       Лэйн мотнула головой. Инстинктивное сопротивление включилось раньше, чем мозг успел обработать приказ.       Донован наклонилась ближе, нависая всем телом:       — Не заставляй меня повторять дважды. Ты знаешь, что я терпеть не могу непослушание. Открой рот.       С секунду девушка колебалась, не зная, повиноваться ли ей, или попытаться улизнуть из под манжетов, убежав прочь от профессора. Приказ был уж больно унизительным, но и Донован слишком манящей. Морщинки на лице вынуждали поцеловать каждую, под взглядом хотелось расплавиться, а ворот рубашки был так тесно закрыт пуговицей, что Лэйн уже жалела, что не может коснуться женщины, сорвав к чертям ее одежду. Нет, останавливаться точно нельзя было. Девушка сдалась. Медленно, перебаривая себя, она приоткрыла рот. Ткань тут же заполнила ее рот, пропитываясь собственной слюной. Белье прижало язык, приглушив дыхание. Вкус собственного возбуждения был солоноватым и чужим.       — Молодец, — женщина легонько похлопала Лэйн по щеке, словно хорошо выполнившую команду собаку. — Не разочаровывай меня больше. Тебе это не понравится.       Девушка дернулась от унизительного прикосновения, но Донован, казалось, это только позабавило. Холодные пальцы вновь спустились к бедрам. Хотелось вгрызться в них, пометить каждый сантиметр, но профессор не шла на поводу у собственных желаний. Эта игра должна быть долгой, нельзя было так просто осуществить за раз каждую фантазию. Точнее, невозможно. Их оказалось уж слишком много.       Когда палец прошелся вдоль половых губ, Лэйн невольно вздрогнула:       — Мокрая, жаждущая, — хрипло произнесла Донован, плавно погружая средний палец внутрь, отчего спина девушки выгнулась дугой, а сквозь белье послышался первый громкий стон. — И очень узкая. У тебя давно никого не было? Это радует. Значит, никого в твоей голове больше нет.       Опершись коленом на кушетку, а ладонью рядом с головой девушки, профессор буквально нависла сверху над подопечной. Ее серебряные волосы спадали вниз, закрывая лица обеих от окружающего мира. Палец внутри двигался плавно, вырисовывая на стенках круговые узоры. Мокрое белье во рту не позволяло дышать полной грудью и от этого стенки сжимали палец еще сильнее.       Ткань сдавливала стоны, но не заглушала их полностью. Донован, до этого смотревшая ровно в глаза, прикрыла свои, опустившись ближе к лицу Лэйн:       — Еще, — шептала женщина на ухо девушке, ускоряя темп, — еще, стони для меня, я хочу тебя слышать.       От слов профессора становилось только хуже. Возбуждение било не только внизу живота, оно расходилось по всему телу, опаляло, щекотало до ломоты в теле. Во рту давно пересохло, белье прилипло к языку, а голова с каждым сильным толчком сильнее вжималась в твердую кушетку. Ей оставалось лишь сладко мычать на ухо женщине, что прямо сейчас играла с ней.       А потом палец исчез. Лэйн дернулась всем телом, подаваясь бедрами вслед, ища продолжения. Тихий, жалобный скулеж вырвался сквозь ткань. Донован смотрела на нее сверху вниз, тяжело дыша.       Усмешка тронула ее губы:       — Что, хочешь большего? — голос сел до неузнаваемости. — Хочешь закончить?       Лэйн закивала так отчаянно, не скрывая больше ничего.       — Тогда покажи мне, — Донован провела пальцами по внутренней стороне бедра, дразняще близко, но не касаясь самого главного. — Покажи, как сильно ты этого хочешь. Стони для меня, насаживайся на пальцы — и тогда я подумаю. Подумаю, позволить тебе кончить или оставить здесь мокрую, пульсирующую, жалкую. Просто бросить и уйти.       Лэйн замычала громче, двигая бедрами в пустоту, выписывая круги, умоляя всем телом. Донован смотрела ровно секунду. Потом сплюнула себе на пальцы, густо смачивая их, и вошла сразу двумя, резко, глубоко.       Лэйн закричала в ткань, выгибаясь до хруста позвоночника. Пальцы двигались внутри быстро, жестко, так безжалостно, что в глазах темнело. Она насаживалась в ответ так же усердно, отчаянно, насовсем забыв про стыд. Стоны рвались наружу, глухие, но достаточно сильные для того, чтобы профессор их слышала. Взгляд Донован мутнел. Она явно теряла последние капли контроля с каждым новым всхлипов девушки под ней.       — Да, — выдохнула она, — да, вот так, насаживайся. Покажи, как нужно тебя трахать.       Лэйн чувствовала, как силы покидают ее. С каждым толчком становилось труднее двигать бедрами, труднее держать глаза открытыми. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том странном уколе, но думать об этом не было сил.       Когда стенки начали сжимать пальцы до предела, Донован добавила вторую руку. Большой палец надавил на клитор в такт движениям, и мир вокруг взорвался. Оргазм накрыл с головой, выбивая последний воздух и оставляя за собой дрожащие колени.       Лэйн кончала долго, судорожно, чувствуя, как сознание уплывает, растворяется в темноте. Ей казалось, что эта слабость из-за белья и нехватки воздуха, но когда влажные пальцы вытащили из ее рта ткань и вытерли всю смазку о губы, легче не стало.       Сквозь пелену она услышала:       — Спи, — голос Донован доносился будто издалека. — А я пока посмотрю, какие сбои в твоей голове повлияли на твое девиантное поведение.       Последнее, что оставалось в памяти перед темнотой — пиканье диагностического сканера.