"Midnight Kiss" / "Полночный поцелуй"

«Только жизнь, прожитая для других, является стоящей.» — Альберт Эйнштейн «Люди могут забыть, что вы сказали. Могут забыть, что вы сделали. Но никогда не забудут, что вы заставили их почувствовать.» — Майя Энджелоу «Я искал тебя тысячу лет, а ты просто зашёл в магазин за рамёном.» ☆ ☆ ☆ Ли Минхо не помнил лица матери. В его памяти оно стёрлось, как старая монета, потерявшая чеканку. Осталось лишь ощущение — смутное, тёплое, как выцветшая на солнце фотография. Зато он помнил её руки. Они жили в его воспоминаниях отдельно от всего остального: узловатые от работы, с въевшейся в трещинки кожуры чеснока землёй, пахнущие луком и жгучим перцем, который она растирала в тяжёлой каменной ступке. Эти руки могли быть одновременно грубыми и бесконечно нежными, когда они касались его лба в бреду. Отец возникал в сознании иначе — сгорбленной спиной и красными, воспалёнными от бесконечного переписывания чужих слов глазами. «Писарь при дворе» — для соседей это звучало почти гордо, но для семьи это означало одно: вечную нужду и горький запах дешёвой бумаги, пропитавший их тесное жильё. Писарь получал копейки, а отдавал здоровье и годы. Был ещё старший брат. Тот, кого Минхо боготворил. Тот, кто умер от оспы, когда Минхо только-только стукнуло десять. Он помнил не само лицо брата, а пустоту, которая образовалась в доме после его смерти. Мать тогда плакала не так, как обычно. Она плакала беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не напугать младших детей своими рыданиями. А отец просто ушёл в лес. Вернулся он через три дня — молчаливый, с глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя и не видели ничего вокруг. Это были последние кадры из человеческой жизни, которые крутились в голове Минхо перед тем, как плёнка оборвалась. Дальше была болезнь. Чахотка тогда ходила по деревням невидимой жницей. Минхо слёг в восемнадцать лет. Сначала ему казалось, что это просто простуда: кашель, слабость, которые можно перетерпеть. Но слабость не проходила, она въедалась в кости, высасывала силы, а однажды утром он проснулся от того, что подушка под его щекой была мокрой и липкой. Кровь. Мать поила его отварами из трав, которые, как она верила, могли остановить любую хворь. Жгла в комнате можжевельник, и его терпкий, горьковатый дым навсегда въелся в память Минхо как запах агонии. Она молилась всем духам, о которых когда-либо слышала, шептала заклинания, которые сама придумывала в отчаянии. Но её молитвы разбивались о стену реальности. Через год он уже не мог вставать с постели, и лёжа на этом продавленном тюфяке, глядя в закопчённый потолок, Минхо принял решение. Оно пришло не как вспышка, а как холодная, тяжёлая ясность. — Я уйду в лес, — сказал он матери. Голос сел, превратился в хрип. — Я не хочу, чтобы вы тоже… чтобы и вы. Она закричала. Впервые за всё время она закричала так громко, что, наверное, было слышно соседям. Она рвала на себе волосы, падала на колени перед его постелью, умоляла не делать этого. Но запретить не могла. Где-то глубоко внутри она знала, что он прав. В те времена закон выживания был жесток: больных уносили в лес, оставляли там, чтобы огонь болезни не перекинулся на здоровых. Это называлось «милосердием». Минхо не хотел, чтобы его семья проходила через это. Он ушёл сам. Взял посох, который вырезал ему когда-то отец, и пошёл. Каждый шаг отдавался в груди разрывающей болью. Кашель рвал лёгкие, оставляя во рту солоноватый привкус меди. Он останавливался каждые несколько метров, хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть. Лес встретил его тишиной и сыростью. Минхо брёл, пока ноги держали, пока не нашёл большое старое дерево с корнями, выступающими из земли, образующими небольшое углубление, укрытое от ветра. Он лёг туда, прижимаясь щекой к прохладной, влажной коре, и стал смотреть в небо, которое проглядывало сквозь поредевшую осеннюю листву. Ждать пришлось недолго. Сознание уходило медленно, волнами. В одну из таких волн, когда грань между явью и бредом стала совсем тонкой, он почувствовал, что рядом кто-то есть. Чьё-то присутствие было тяжёлым, почти осязаемым. Минхо с трудом разлепил веки. Над ним склонился человек. То есть, это было существо, похожее на человека. Лицо — красивое, правильное, но лишённое той жизни, что делает лицо человеческим. Кожа отливала бледностью старого пергамента. А глаза… в темноте леса они казались просто чёрными провалами, бездонными колодцами, в которых не отражалось ничего. Не-человек смотрел на умирающего юношу с холодным, почти научным любопытством. — Умираешь? — спросил он. Голос звучал ровно, как камень, брошенный в стоячую воду — без эмоций, без интонаций. — Да, — прошептал Минхо. Говорить было физически больно, каждое слово царапало горло изнутри. — Хочешь жить? Вопрос прозвучал странно, неправильно. Он был лишён всякого смысла в этой ситуации. Но именно его абсурдность заставила Минхо сконцентрироваться. Хочет ли он жить? Он вспомнил мать, её заплаканное лицо. Отца, сгорбившегося над работой. Брата, которого они похоронили. Себя — девятнадцатилетнего, который так и не успел ничего толком увидеть, ничего не попробовал. Он хотел. Несмотря на боль, на слабость, на неизбежность — он отчаянно, до скрежета зубов, хотел жить. — Хочу, — выдохнул он. Незнакомец кивнул, словно именно этого ответа и ждал. Он не спрашивал разрешения, не объяснял цену. Он просто наклонился ближе, и Минхо почувствовал прикосновение губ к своей шее — ледяных, неживых. А потом пришла боль. Она была в тысячу раз сильнее той, что терзала его лёгкие. Казалось, что его тело разрывают на части, выворачивают наизнанку, ломают каждую кость. Минхо попытался закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип, который тут же потонул в шуме крови в ушах. Сознание погасло, как свеча на ветру. Он очнулся от того, что мир зазвучал. Нет, не так. Мир заорал на него. Минхо распахнул глаза — и тут же зажмурился от какофонии звуков, обрушившихся на него. Он слышал, как шуршат листья на деревьях за сотню метров от него, различая движение каждого отдельного листа. Он слышал, как под землёй, в своей норе, бежит мышь, и слышал биение её крошечного сердца — быстрое, испуганное. Он слышал, как течёт сок в дереве, под которым лежал. И самый сильный, самый оглушительный звук — это был мерный, тяжёлый гул крови в жилах того, кто стоял рядом, терпеливо дожидаясь его пробуждения. Запахи тоже стали другими. Лес больше не пах сыростью и гнилью. Лес пах едой. Каждое живое существо в нём источало аромат, от которого рот наполнялся вязкой слюной, а в пустом желудке начинала крутиться тупая, ноющая боль. Голод. Не тот знакомый голод, когда хочется есть. Это было что-то первобытное, животное, подчиняющее себе всё существо. Минхо с трудом сфокусировал взгляд на своём «спасителе», и его едва не бросило на него. Запах этой не-человеческой крови был самым сильным из всех. — Тсс, — сказал тот, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию — предостережение. — Первое время будет трудно. Учись контролировать. Иначе сдохнешь по-настоящему. А это будет обидно после всего. Он развернулся и ушёл, даже не обернувшись. Просто исчез между деревьями, растворившись в темноте. А Минхо остался один. Лежал под корнями дерева, сжимая пальцами холодную землю, и пытался совладать с новым телом, которое требовало, кричало, умоляло о крови. Внутри него поселился зверь, которого нужно было учиться кормить и контролировать. Или он сожрёт его самого. Первые пятьдесят лет были адом, вымощенным трупами. Минхо не хотел убивать. Каждый раз, когда голод затуманивал разум и он бросался на человека, в нём просыпалась вторая половина сознания, которая кричала «НЕТ!», но было уже поздно. Он убивал не со зла, не из жестокости. Он убивал, потому что не умел по-другому. Инстинкты оказывались сильнее жалких остатков человеческой воли. После каждого такого «кормления» наступало отрезвление. Минхо смотрел на дело своих рук и его выворачивало наизнанку от омерзения к себе. Он находил ручьи и часами отмывался от крови, которая, казалось, въедалась в его бледную кожу навечно. Он клялся себе, что это в последний раз. Давал самые страшные клятвы, какие только мог придумать. Но проходило несколько дней, голод возвращался, становясь всё нестерпимее, и история повторялась. Он уходил далеко в горы, селился в пещерах, пытался охотиться на оленей и кабанов. Но звериная кровь была пресной, пустой. Она не насыщала, а только раздражала голод, делала его злее, изощрённее. Он пробовал голодать. Выдерживал неделю, потом две. На грани безумия, когда перед глазами начинали плыть красные круги, а руки тряслись так, что он не мог удержать камень, он срывался. И срывался всегда на людях. С утроенной жестокостью. Где-то к концу первого столетия он начал выигрывать эту войну. Медленно, шаг за шагом, Минхо учился контролировать зверя. Он нашёл способ: пить понемногу, не убивая. Он находил отщепенцев в городах, тех, кто был согласен на всё за деньги или за дозу. Он научился стирать память, находить нужные слова, становиться незаметным. Он перестал быть животным, но человеком стать снова не смог. Он стал просто существом. Которое существовало. Тихо, незаметно, стараясь не создавать лишнего шума. Век сменялся веком, и Минхо смотрел, как мир вокруг него вращается с бешеной скоростью. Рушились империи, вырастали города, люди, которых он успевал немного узнать, мелькали в его жизни и исчезали, стирались, как лица на стёртых монетах. Кто-то умирал от старости, кто-то от болезни, кто-то просто исчезал в водовороте событий. Каждая такая потеря отзывалась в нём тупой, ноющей болью. Поэтому он выработал иммунитет. Он перестал привязываться. Перестал подпускать людей близко, позволяя им существовать где-то на периферии его вечности. К двадцать первому веку Минхо осел в Сеуле. Этот гигантский муравейник с его неоновыми огнями и круглосуточной суетой стал идеальным убежищем. В толпе легче всего затеряться. Он снял маленькую квартиру в старом, неспешном районе, где время, казалось, течёт чуть медленнее, чем в центре. А чтобы заполнить бесконечные ночи, устроился на работу в круглосуточный магазин. Не потому что нуждался в деньгах — за два века он научился копить и вкладывать. Просто нужно было чем-то занять руки и голову. Стоять за кассой, смотреть на усталых людей, на их суету, на их маленькие радости и проблемы, чувствовать себя хотя бы немного причастным к этому кипящему котлу под названием «жизнь». Он всегда работал в ночную смену. С десяти вечера до восьми утра. За это время перед ним проходила целая галерея персонажей: загнанные офисные работники, покупающие пачку рамена на ужин; шумные компании подшофе, тарящие пиво и чипсы; студенты с красными от недосыпа глазами, хватающие энергетики; одинокие старики, которым ночью не сидится дома. Минхо смотрел на них, как на аквариумных рыбок. Тепло и сухо, но по ту сторону стекла. Он не чувствовал ничего. Просто наблюдал. Так прошло несколько лет. А потом в его стеклянный аквариум влетел ураган по имени Хан Джисон. Без пяти минут двенадцать. Минхо уже мысленно подводил черту под очередной сменой, когда дверь магазина с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался вихрь. Вихрь был одет в растянутый, явно не по размеру, свитер мешковатого кроя и джинсы с такими художественными дырами на коленях, что они, казалось, вот-вот порвутся окончательно. У вихря была растрёпанная шевелюра, сбившееся от быстрого бега дыхание и глаза — огромные, тёмные, которые метались по полкам в поисках чего-то жизненно необходимого. — Простите-простите-простите! — выпалил вихрь, подлетая к кассе и тормозя так резко, что чуть не поскользнулся на чистом полу. — Я знаю, я знаю, вы закрываетесь, клянусь, я на секунду! Мне срочно, просто катастрофически нужен рамён! Нет, два рамена! И если у вас есть те булочки, с кремом, которые на верхней полке, я сейчас, я мигом, только скажите, где у вас стремянка?! Минхо, привыкший к ночным посетителям, молча поднял руку и указал пальцем в нужную сторону. Парень метнулся туда, схватил с полки булочки, потом заметался между стеллажами, хватая рамён, потом вспомнил про воду, потом про какую-то шоколадку, потом снова вернулся к холодильнику за банкой колы. Вся эта суета напоминала танец сумасшедшего мотылька вокруг лампочки. Наконец, с горой продуктов в руках, он снова подбежал к кассе, водрузил всё это на ленту и только тогда, впервые за всё время, поднял глаза на продавца. — Ой. Минхо выдержал его взгляд. За долгие годы он привык к разным реакциям на свою внешность. Люди вздрагивали, замечая его неестественную бледность. Некоторые отводили глаза, подсознательно чувствуя опасность. Другие, наоборот, пялились слишком долго и нагло, пытаясь понять, что именно не так с этим человеком. Но этот парень смотрел по-другому. В его взгляде не было страха, не было опаски. Там было какое-то удивлённое, почти детское восхищение. — У вас глаза очень красивые, — выпалил он, и тут же его щёки и даже уши залились таким густым румянцем, что стало заметно даже при тусклом свете магазина. — О боже! — он зажал рот рукой, но глаза его смеялись от смущения. — Простите, ради бога! Я не то хотел сказать! То есть, я хотел сказать... ну, они правда красивые. Необычные. Тёмные-тёмные. Как... ну, знаете, как небо, когда совсем нет звёзд. Или как... неважно. Сколько с меня? Минхо опешил. Это было ново. За двести лет ему не говорили, что у него красивые глаза. Их всегда боялись. — Двенадцать тысяч четыреста вон, — ответил он автоматически, механическим голосом, отработанным за годы работы. Парень быстро расплатился карточкой, сгрёб пакеты и уже у двери, придерживая её ногой, обернулся. — А вы завтра работаете? Минхо моргнул, не ожидая вопроса. — Всегда, — ответил он. И тут же удивился своему ответу. Он мог просто сказать «да» или «нет». Но сказал «всегда». Наверное, потому что для него это действительно было правдой. Парень улыбнулся так, словно ему только что подарили ключи от машины, которую он всю жизнь мечтал купить. Ярко, открыто, во все тридцать два зуба. Кивнул и выскочил в ночь, оставив дверь тихо покачиваться. Минхо остался стоять за кассой. Тишина магазина, которая всегда была для него комфортным коконом, вдруг показалась давящей. Он прислушался. Сквозь шум города и гул холодильников он отчётливо слышал удаляющиеся шаги парня — лёгкие, быстрые, чуть подпрыгивающую походку. И впервые за последние лет пятьдесят в груди шевельнулось что-то, очень похожее на любопытство. ☆ ☆ ☆ На следующую ночь, без пяти двенадцать, дверь магазина снова распахнулась. Минхо даже не удивился. Он стоял за кассой и перебирал какие-то накладные, делая вид, что занят, хотя краем глаза уже следил за знакомой фигурой. Парень — вчерашний ураган — сегодня был чуть спокойнее. Он прошёл к стеллажам, взял рамён, булочки, потом долго и тщательно выбирал воду, хотя все бутылки были одинаковыми. Минхо видел, что он тянет время. Его плечи были напряжены, он то и дело поправлял ворот свитера, который сегодня был другого цвета, но такого же мешковатого. Наконец, поняв, что больше задерживаться у полок неприлично, он подошёл к кассе. — Здравствуйте, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Я… спасибо за вчера. Вы очень помогли. — Рад, что помог, — кивнул Минхо, пробивая товар. Голос прозвучал сухо, отстранённо. Он отвык от таких разговоров. — Да нет, вы правда не представляете, — парень оживился, хватая ниточку диалога. — Я тогда чуть не опоздал в общагу, у нас комендант — зверь, закрывает ровно в двенадцать, и если не успел — пиши пропало, придётся объяснительную писать. А я ненавижу писать объяснительные, у меня почерк ужасный, как курица лапой. Короче, вы меня спасли. Рамён был очень вкусный. Я даже бульон выпил, хотя обычно не пью. Минхо слушал этот словесный поток и не перебивал. Парень говорил и говорил, заполняя тишину магазина своей энергией. Он рассказал, что его зовут Хан Джисон, что он на третьем курсе медицинского, что жить в общаге с тремя соседями — это то ещё удовольствие, потому что один храпит так, что стены дрожат, второй постоянно ворует еду из холодильника, а третий приводит девушек, и стены такие тонкие, что слышно, о чём они шепчутся, что крайне неловко. — Я уже серьёзно думал снимать квартиру, — вздохнул Джисон, подперев щёку рукой. — Но вы же знаете эти цены в Сеуле! За обычную комнатушку просят, как за королевские хоромы. Придётся, видимо, дотерпеть до конца учёбы. А вы? Вы всегда ночами работаете? — Всегда, — повторил Минхо свой вчерашний ответ. — И вам не скучно? — Джисон искренне удивился. — Ночь, тишина, никого. Я бы, наверное, с ума сошёл от тоски. — Привык, — пожал плечами Минхо. — Тишина — это не всегда плохо. — Ну, не знаю, — задумчиво протянул Джисон. — Я, наверное, без людей не могу. Мне нужно, чтобы кто-то рядом был, говорил, шумел. А вы? Вы любите тишину? — Я к ней привык. Это разные вещи. Джисон посмотрел на него внимательнее, словно пытаясь разгадать загадку. — Вы странный, — заключил он, но в его голосе не было осуждения. Скорее, любопытство. — Ладно, мне пора, а то комендант меня убьёт если до двенадцати не приду. До завтра. Это был не вопрос. Это было утверждение. — До завтра, — ответил Минхо. Джисон улыбнулся своей ослепительной улыбкой и выбежал. Через ночь он появился снова. И ещё через ночь. И ещё. Сначала Минхо думал, что это совпадение. Потом — что у парня просто бессонница или проблемы с режимом. Потом — что он очень любит рамён. А потом, глядя, как Джисон уже в десятый раз выбирает булочки, хотя брал их позавчера, до него дошло: парень специально приходит перед закрытием, чтобы застать его одного, без других покупателей. Осознание этого факта кольнуло где-то под рёбрами странным, полузабытым теплом. ☆ ☆ ☆ Их разговоры становились длиннее. Джисон больше не ограничивался жалобами на общагу. Он рассказывал о парах, о преподавателях, о смешных случаях в университете. О том, как они с другом Чонином пытались сдать экзамен по анатомии и чуть не сошли с ума от количества информации. О том, как его чуть не отчислили за то, что он уснул на лекции и храпел так, что профессор обиделся. — Представляете, хён, — выпалил он как-то, и это обращение «хён» вылетело у него так естественно, будто они были знакомы сто лет, — я такой: «Профессор Пак, простите, я всю ночь учил!» А он мне: «Хан Джисон, если вы так учите, то как вы сдаёте экзамены?» А я ему честно: «На халяву, профессор!» Он чуть инфаркт не получил! Минхо слушал, и ему было... интересно. Он ловил себя на том, что ждёт этих рассказов. Ему нравилась манера Джисона говорить — быстро, эмоционально, размахивая руками. Нравилось, как он хмурится, когда рассказывает о чём-то серьёзном, и как его лицо озаряется улыбкой, когда он шутит. Нравился его смех — громкий, заливистый, немного дурацкий, от которого хотелось улыбаться в ответ. — О! — воскликнул однажды Джисон, прервавшись на полуслове. — А вы улыбаетесь! А я думал, вы вообще не умеете. Минхо и правда поймал себя на том, что уголки его губ приподняты. — Умею, — сказал он. — Просто редко. — Надо чаще, — серьёзно ответил Джисон. — У вас улыбка хорошая. Тёплая. Не такая, как вы сами. — Какой я сам? — Холодный, — без обиняков ответил Джисон. — Вы как будто изо льда сделанный. Красивый, да, но холодный. А когда улыбаетесь — сразу видно, что вы живой. Минхо замер. «Живой». Какое странное слово для него. Но от того, как Джисон это сказал, внутри снова шевельнулось то самое тепло. Однажды, примерно через месяц их «ночных свиданий», как Минхо про себя называл эти встречи, Джисон задержался после закрытия особенно долго. Они вышли на улицу и стояли под тусклым фонарём, который отбрасывал на тротуар круг жёлтого света. Джисон кутался в свою неизменную толстовку, дуя на озябшие пальцы. — Холодно, — пожаловался он. — Иди сюда, — неожиданно для себя сказал Минхо и притянул его ближе, приобняв за плечи. Он сам удивился своему жесту, но не стал его прерывать. Джисон замер на секунду, а потом с видимым удовольствием прижался к его боку. — О, — выдохнул он. — А вы тёплый. То есть, не тёплый, но... приятный. И от вас не холодом веет, как я думал. А чем-то... не знаю. Древом? Мхом? Лесом? — Старым шкафом, — усмехнулся Минхо. — Нет, — серьёзно ответил Джисон, поднимая на него глаза. — Лесом. Тихим, спокойным, ночным лесом. Они стояли так несколько минут, глядя на пустую улицу. Минхо чувствовал тепло тела Джисона, слышал биение его сердца — ровное, спокойное, чуть ускоренное. И это было... хорошо. Так хорошо, что хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. — Слушайте, а как вас зовут? — вдруг спросил Джисон, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — А то я уже месяц с вами разговариваю, а даже имени не знаю. Неудобно как-то. Вы для меня уже «хён», а вы даже не знаете, что я вас так называю. — Ли Минхо, — ответил Минхо. — Ли Минхо, — повторил Джисон, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Тоже немного... холодное. Но красивое. А я Хан Джисон. Очень приятно, Минхо-хён. И он протянул руку. Просто так. Для рукопожатия. Обычный человеческий жест. Минхо замешкался. Он не прикасался к людям просто так уже многие десятилетия. Только когда кормился — и тогда это была необходимость, механическое действие, а не желание. Но рука Джисона висела в воздухе, тёплая, живая, с чуть подрагивающими от нетерпения пальцами. В его глазах не было ничего, кроме ожидания. Отказать было бы странно. Минхо протянул свою руку и осторожно сжал пальцы Джисона. И чуть не отдёрнул в ту же секунду. Тепло. Настоящее, живое, человеческое тепло разлилось по его ледяной ладони, побежало вверх по руке, к груди. И пульс — Минхо чувствовал его каждой клеткой своего неестественного тела. Ритмичные, сильные удары сердца, перегоняющие горячую кровь. Это было похоже на удар током, на глоток свежего воздуха после столетий в подземелье. Джисон улыбнулся, сжал его пальцы чуть крепче, чем требовал этикет, и тут же отпустил. — До завтра! — крикнул он и, развернувшись, побежал в сторону своей общаги, на ходу натягивая капюшон. Минхо смотрел ему вслед, прижимая к груди ту самую руку, которую только что сжимал Джисон. Она всё ещё хранила его тепло. Внутри, там, где давно ничего не было, разливалось странное, щемящее чувство. То самое, которое он похоронил в себе ещё при жизни, в том лесу, под корнями старого дерева ☆ ☆ ☆ С того самого рукопожатия что-то неуловимо изменилось. Между ними возникла новая, невидимая связь. Минхо всё так же стоял за кассой, Джисон всё так же прибегал за полчаса до закрытия. Но теперь в их общении появился новый язык — язык прикосновений. Джисон, как выяснилось, был человеком-тактильностью. Ему нужно было до всего дотрагиваться. Он мог, рассказывая очередную историю, случайно коснуться руки Минхо, лежащей на прилавке. Мог, проходя мимо, толкнуть его плечом для привлечения внимания. Мог, смеясь над собственной шуткой, схватить его за рукав куртки и тут же отпустить. Сначала Минхо было неловко. Он не привык к таким спонтанным касаниям. Каждый раз, когда пальцы Джисона смыкались на его запястье, внутри что-то вздрагивало. Но он не отстранялся. Наоборот, он ловил себя на том, что ждёт этих мимолётных прикосновений, как наркоман ждёт дозу. — У тебя руки всегда холодные, — заметил как-то Джисон, взяв его ладонь в свои и рассматривая длинные пальцы. — Это у тебя заболевание такое? Кровообращение плохое? — Что-то вроде того, — уклончиво ответил Минхо. — Надо лечить, — серьёзно сказал Джисон. — Вот стану врачом, я тебя вылечу. Придумаю какое-нибудь лекарство специально для тебя. Будешь ходить тёпленький, как все нормальные люди. Он потёр его ладонь своими, пытаясь согреть. И это было так абсурдно и так трогательно одновременно, что Минхо снова улыбнулся. — Спасибо, доктор. — Обращайся. — Джисон подмигнул. В другой раз Джисон пришёл особенно уставший. Глаза красные, под ними тёмные круги, двигался он медленно, как сомнамбула. — Экзамен? — догадался Минхо. — Угу, — кивнул Джисон, покупая огромную бутылку энергетика. — По фармакологии. Я там все названия перепутал, думал, профессор меня убьёт. Он смотрел на меня так, будто я ему лично всю аптеку отравил. Он взял энергетик и, вместо того чтобы уйти, подошёл к стойке и просто... прислонился лбом к плечу Минхо. — Можно я так постою минуту? — пробормотал он. — Я устал так, что сил нет даже стоять. Минхо замер, не зная, что делать. Джисон стоял, уткнувшись носом в его плечо, и тяжело дышал. Минхо чувствовал тепло его лба даже через ткань рубашки. Чувствовал, как вздымается и опускается его грудь. Чувствовал, как бьётся его сердце — устало, но ровно. Осторожно, боясь спугнуть, он поднял руку и положил Джисону на затылок. Пальцы сами собой запутались в мягких, чуть влажных после душа волосах. — Отдыхай, — тихо сказал он. Джисон шумно выдохнул и расслабился, позволяя себе эту маленькую слабость. Они простояли так, наверное, минуту. Для Минхо это была целая вечность. Вечность, наполненная теплом, дыханием и стуком чужого сердца. — Спасибо, хён, — прошептал Джисон, наконец отстраняясь. В его глазах стояла благодарность. — Ты как... как батарейка. Подзаряжаешь. — Иди спать, — сказал Минхо. — А то завтра снова придёшь уставший. — Приду, — пообещал Джисон. — Обязательно приду. И ушёл. А Минхо ещё долго стоял, касаясь пальцами своего плеча, которое хранило тепло его лба. ☆ ☆ ☆ Однажды разговор зашёл о медицине. Джисон как раз сдал очередной зачёт и был полон энтузиазма. — Ты знаешь, хён, как организм устроен? — тараторил он, размахивая палочками для еды. — Это же просто чудо! Сердце качает кровь, лёгкие дышат, почки фильтруют... Всё работает как часы. А если что-то ломается, мы, врачи, должны это починить. Классно, да? — Классно, — согласился Минхо. Он знал об устройстве человеческого организма немного больше, чем хотелось бы. — А у тебя есть какие-нибудь заболевания? — вдруг спросил Джисон, в очередной раз проявляя профессиональный интерес. — Ну, кроме холодных рук? Может, давление? Голова болит? — Нет, — покачал головой Минхо. — Я вообще не болею. — Везёт! — восхитился Джисон. — Иммунитет, наверное, железный. Или ты просто здоровый образ жизни ведёшь? Правильно питаешься? Спортом занимаешься? Минхо чуть не рассмеялся. Его «диета» была далека от понятия «здоровый образ жизни». — Питаюсь... специфически, — осторожно сказал он. — А, вегетарианец? — догадался Джисон. — Или сыроед? У моего дяди была мода на сыроедение, так он потом в больницу попал с отравлением. Сказали, огурцы плохо помыл. Так что ты аккуратнее с этим. — Я не вегетарианец, — Минхо сделал паузу. — У меня... другие особенности. — Какие? — Джисон смотрел с любопытством. — Я не могу есть обычную еду. Джисон нахмурился, пытаясь переварить информацию. — В смысле? Совсем никакую? А что же ты ешь? — Это сложно объяснить. — Ну, ты попробуй, — не отставал Джисон. — Я же будущий врач, мне всё можно рассказывать. Вдруг я смогу помочь? Минхо посмотрел на него. В глазах Джисона не было ничего, кроме искреннего желания понять и помочь. Ни страха, ни подозрения. Только забота. — У меня редкое заболевание, — начал он импровизировать. — Мне нужна... специальная диета. Жидкая. Определённого состава. — А, парентеральное питание? — оживился Джисон. — Ну, через капельницы или специальные смеси? Я знаю, у нас в больнице таких пациентов много. Это ничего страшного. Главное, чтобы состав был сбалансированный. А то бывает, что люди худеют, слабеют... — У меня всё сбалансировано, — перебил его Минхо, удивляясь, как ловко он выкрутился. — Не волнуйся. — А я и не волнуюсь, — улыбнулся Джисон. — Просто забочусь. Ты же мой хён, я должен о тебе заботиться. ☆ ☆ ☆ Как-то раз, примерно через два месяца их знакомства, Джисон явился в магазин с коробочкой, перевязанной смешным бантиком. На коробочке был наклеен стикер с улыбающимся котом. — Держи, — сказал он, протягивая коробку Минхо. — Я сам испёк. Минхо взял коробку, открыл. Внутри лежали аккуратные печенья с шоколадной крошкой, пахнущие ванилью и маслом. Пахли они не просто вкусно. Они пахли... кондитерской через дорогу. Именно той, где Минхо иногда покупал кофе для вида. Он поднял глаза на Джисона. Тот стоял, сияя, но в его взгляде читалось лёгкое напряжение: поверит или нет? Минхо решил, что поверит. — Спасибо, — сказал он, беря одно печенье. — Очень вкусно пахнет. — Ну, пробуй! — поторопил Джисон. Минхо откусил кусочек. Сладко, маслянисто, по-человечески вкусно. Он почти забыл этот вкус. Он жевал медленно, смакуя не столько печенье, сколько момент. — Ну как? — Джисон буквально подпрыгивал на месте от нетерпения. — Вкусно, — честно ответил Минхо. — Очень вкусно. Джисон выдохнул с таким облегчением, будто сдал самый страшный экзамен в жизни. — Правда? Я так старался! Рецепт в интернете нашёл, там было написано «проще некуда». Но я всё равно чуть духовку не спалил! Чонин сказал, что у меня талант к разрушению, а не к готовке. Но я ему не верю, он просто завидует. — Чонин — это твой сосед? — уточнил Минхо, откусывая второе печенье. Ему хотелось съесть их все, просто чтобы продлить этот момент. — Ага. Тот, который ворует еду. — Джисон махнул рукой. — Но он нормальный, просто иногда бесит. Мы с ним с первого курса дружим. Он вообще-то хороший, просто шумный. Минхо слушал и ел. Третье печенье, четвёртое. Для него это было много — он вообще редко ел человеческую еду, только если нужно было поддержать видимость. Но эти печенья пахли Джисоном. Немного, самую малость, еле уловимо его запах смешивался с запахом ванили. И от этого хотелось есть ещё. — Ты что, всё съешь? — изумился Джисон, глядя, как пустеет коробка. — Я, конечно, рад, но... ты вообще еду когда-нибудь видел? Голодный, что ли? — Вкусно, — повторил Минхо, доедая последнее. — Очень давно не ел ничего такого вкусного. Джисон посмотрел на него странно, но промолчал. Вечером, когда магазин закрылся и они, по традиции, стояли под фонарём, Джисон вдруг сказал: — Ты же знаешь, что я вру про печенье? — Знаю, — кивнул Минхо. — И что молчишь? — А зачем говорить? Ты хотел сделать приятно. Ты сделал. Печенье было вкусным. Какая разница, кто его пёк? Джисон замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Ты... ты странный, Минхо-хён. Правда странный. Большинство людей бы обиделись, что их обманывают. — Я не большинство, — ответил Минхо. — И я ценю не печенье. Я ценю, что ты вообще принёс его. Что ты думал обо мне. Это важнее, чем правда. Джисон смотрел на него так, будто видел впервые. В свете фонаря его глаза блестели. — Знаешь, — сказал он тихо, — я, кажется, начинаю понимать, почему с тобой так легко. Ты не требуешь. Не осуждаешь. Ты просто... принимаешь. — Осуждать — лего, — пожал плечами Минхо. — Сложно — принимать. Джисон улыбнулся, шагнул ближе и, встав на цыпочки, чмокнул его в щёку. — За то, что ты есть, — сказал он, и, прежде чем Минхо успел отреагировать, развернулся и убежал в темноту. Минхо стоял под фонарём, прижимая пальцы к щеке, которая горела огнём. У него, у мертвеца, горела щека. И сердце, которое обычно билось раз в минуту, сейчас стучало где-то в горле. «Это плохо кончится», — подумал он. — «Очень плохо». Но остановиться уже не мог. ☆ ☆ ☆ Шли недели. Отношения между ними становились всё теплее, всё глубже. Джисон приходил теперь не только в магазин. Иногда, если у него не было пар, он забегал днём — просто так, поболтать, принести какой-нибудь ерунды: то яблоко, то шоколадку. Минхо брал, благодарил, а потом, когда Джисон уходил, выбрасывал всё в мусорку. Кроме шоколада. Шоколад он оставлял. Есть его не мог, но запах — запах какао и молока, смешанный с запахом Джисона — был слишком дорог. Они стали гулять вместе. По ночам, когда город затихал, они бродили по пустым улицам, заходили в круглосуточные кафе, сидели на набережной и смотрели на отражения огней в тёмной воде Хана. Джисон говорил без умолку, а Минхо слушал. Он мог слушать его часами, наслаждаясь самим звуком его голоса — звонкого, эмоционального, живого. Он узнал, что Джисон терпеть не может брокколи, но ест её, потому что мама заставляет по видеосвязи. Что он обожает фильмы ужасов, но после просмотра не может спать три дня и включает свет во всей комнате. Что его мечта — стать детским врачом, чтобы помогать малышам, потому что они «самые искренние пациенты». Что у него есть младшая сестра, которая учится в школе и дразнит его «ботан заученный», но на самом деле она его обожает. — А вы? — спросил Джисон однажды ночью, когда они сидели на парапете набережной, свесив ноги вниз. — Расскажите о себе. Вы же знаете обо мне уже всё, а я о вас — ни-че-го. Нечестно. — Мне нечего рассказывать, — привычно ответил Минхо. — Не может быть, — Джисон толкнул его плечом. — У всех есть что рассказать. Ну, давайте, хён. Где вы родились? Кем работали раньше? У вас есть семья? Почему вы один? Минхо молчал, глядя на воду. Он мог бы снова отделаться общими фразами, но что-то в голосе Джисона, в его настойчивости, заставило его захотеть ответить. Хотя бы чуть-чуть. — Родился в провинции, — медленно начал он. — Давно. Очень давно. Семья была: мать, отец, брат. Брат умер от болезни, когда я был маленьким. Потом... я тоже заболел. И ушёл из дома, чтобы не заразить их. Джисон слушал, затаив дыхание. — И что потом? — Потом я выжил. Но к семье не вернулся. Не мог. Они, наверное, решили, что я умер. Может, так и лучше. — А почему не вернулся? — тихо спросил Джисон. — Потому что я стал другим, — ответил Минхо. — Не таким, как они. Не таким, как все. Он говорил правду, хотя и в очень урезанном виде. Джисон, конечно, понял всё по-своему. — Ты, наверное, очень переживал, — сказал он, кладя руку ему на колено. — Потерять семью, остаться одному... это тяжело. — Я привык. — К одиночеству нельзя привыкнуть, — уверенно сказал Джисон. — К нему можно притерпеться, но не привыкнуть. Это всё равно что дышать через раз. Вроде и живёшь, а всё время чего-то не хватает. Минхо посмотрел на него. Джисон говорил с такой убеждённостью, будто сам испытал это на себе. — Ты прав, — тихо сказал он. — Не хватает. Всегда. Джисон сжал его руку. — Теперь у тебя есть я, — просто сказал он. — Так что не будешь больше один. Обещаю. И в этот момент Минхо понял, что пропал окончательно. Но была и обратная сторона этой медали. Счастье отнимало время. Минхо, который двести лет жил по строгому расписанию, вдруг перестал его соблюдать. Он ждал ночи, ждал встреч, ждал звонкого голоса и тёплых рук. Он перестал следить за своим состоянием, за режимом питания, за тем, сколько дней прошло с последнего «обеда». Сначала он пропустил один день. Подумал: «Ничего страшного, завтра схожу». Потом второй: «Сегодня Джисон обещал прийти пораньше, не могу уйти». Потом третий: «У него завтра экзамен, надо его поддержать». Голод накапливался медленно, подкрадываясь незаметно, как тень. Прошло пять дней. Потом шесть. На седьмой день Минхо проснулся с тянущей болью в животе и лёгким помутнением в глазах. Он сел на кровати, пытаясь сфокусироваться на окружающих предметах. Комната плыла. Он понял, что совершил ошибку. Надо было поесть. Надо было сходить в тот подпольный магазин на окраине, где торговали синтетической кровью. Но через несколько часов начиналась смена. А значит, он увидит Джисона. «Голод можно потерпеть, — подумал Минхо. — А Джисона — нет». Он пошёл на работу. ☆ ☆ ☆ Ночь тянулась бесконечно. Минхо стоял за кассой, и каждый звук, каждый запах, каждый шорох отдавался в его обострившихся чувствах оглушительным эхом. Он слышал, как за стеной, в подсобке, бегают мыши. Слышал, как за три квартала ссорятся двое пьяных. Слышал, как в холодильнике работает мотор, перегоняя фреон. Голод нарастал. Он пульсировал в висках, сосал под ложечкой, заставлял руки мелко дрожать. Минхо сжимал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то отвлечься от этого навязчивого, животного чувства. В одиннадцать, как всегда, в магазин влетел Джисон. Сегодня он был особенно возбуждён — рассказывал о том, как на практике впервые ставил укол настоящему пациенту. — Представляешь, хён! — тараторил он, загружая на ленту рамён и булочки. — У меня руки тряслись так, что я иглу полминуты ввести не мог! А пациент — дедушка лет семидесяти, смотрит на меня и говорит: «Сынок, ты сначала успокойся, а потом меня лечи, а то я от тебя самого заболею». Позорище! Минхо слушал его вполуха, изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, как бьётся жилка на шее Джисона. Каждый удар сердца отдавался в его собственной груди болезненным спазмом. Он вдыхал запах Джисона — тот самый, любимый, тёплый, — и чувствовал, как голод затягивает петлю на его шее всё туже. — Молодец, — через силу выдавил он, пробивая товар. Голос предательски сел. Джисон нахмурился. — Ты чего такой бледный? — спросил он. — Ещё бледнее, чем обычно. Плохо себя чувствуешь? — Всё нормально, — соврал Минхо. — Ладно, — не поверил Джисон, но спорить не стал. — Я тогда пойду? А то завтра рано вставать. — Иди. Джисон кивнул, взял пакеты и вышел. Минхо выдохнул, прислоняясь спиной к стене. Пронесло. Ещё немного, и он бы сорвался. Надо было закрывать магазин и идти кормиться. Он уже собрался выключить свет, как вдруг дверь снова открылась. На пороге стоял Джисон. Вид у него был виноватый. — Слушай, хён, — сказал он, заглядывая в магазин. — Я тут вспомнил... Мне же надо ещё мясо купить для супа. Чонин просил, он сегодня дежурный по кухне. Тут через дорогу мясной круглосуточный есть. Ты подождёшь меня пару минут? А то я один боюсь, там район тёмный. Пройдёмся вместе? Минхо замер. Мясной магазин. Через дорогу. — Подожду, — ответил он, и голос прозвучал так, будто кто-то другой говорил за него. Они вышли на улицу. Джисон болтал о чём-то, но Минхо уже не слышал его. Все его чувства были сконцентрированы на одном: дверь мясного магазина. Она была совсем близко. Джисон открыл её, и оттуда вырвался запах. Запах свежего мяса. Запах крови. Ещё тёплой, ещё живой. Мясник только что разделал тушу, и воздух внутри был пропитан этим густым, тяжёлым, невыносимо сладким ароматом. У Минхо потемнело в глазах. Голод, который он сдерживал всю неделю, проснулся мгновенно. Он ударил в голову, как ударная волна, затмил разум, лишил воли. Минхо слышал только одно: биение сердца Джисона. Громко. Ритмично. Призывно. Кровь под тонкой кожей на шее, на запястьях, на висках — он чувствовал её запах сквозь запах мяса, сквозь запах города, сквозь всё. Он сделал шаг назад. Ещё один. Прислонился спиной к холодной стене здания, вцепился пальцами в шершавый кирпич, пытаясь удержать себя в реальности. — Минхо-хён? — донёсся откуда-то издалека голос Джисона. — Ты чего? Тебе плохо? — Иди, — прохрипел Минхо. Голос сорвался, превратился в звериный рык. — Иди. Я подожду здесь. Джисон нахмурился, но послушно скрылся внутри. А Минхо зажмурился, сжимая кулаки. Он чувствовал, как меняется его тело. Как удлиняются клыки, раздирая дёсны. Как ногти превращаются в когти, впиваясь в собственную кожу. Как глаза проваливаются в черноту, теряя радужку. Двести лет контроля — всё насмарку. За несколько секунд. Когда Джисон вышел с пакетом мяса в руках, Минхо уже не мог стоять на месте. Его трясло. Он вжимался в стену, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Но Джисон всё равно подошёл. Подошёл близко. Слишком близко. — Минхо-хён, — позвал он, и в его голосе звучала тревога. — Что с тобой? Посмотри на меня. — Не подходи, — выдохнул Минхо, не открывая глаз. — Пожалуйста. Не подходи ко мне. — Что за чушь? — Джисон шагнул ещё ближе и протянул руку, чтобы коснуться его плеча. — Ты весь дрожишь. Давай я вызову скорую или... — НЕТ! Минхо распахнул глаза. И Джисон увидел. Он увидел не Минхо. Он увидел чудовище: чёрные, бездонные глаза, неестественно бледную кожу, на которой проступила синева вен, и клыки — острые, длинные, выглядывающие из-под приоткрытых губ. Минхо не контролировал себя. Он был на грани. Пакет с мясом выпал из рук Джисона и шлёпнулся на асфальт. ☆ ☆ ☆ Мгновение длилось вечность. Они стояли друг напротив друга в тускло освещённом переулке: человек, сжимающий в руках пакет с мясом, и вампир, вцепившийся в стену, чтобы не наброситься на него. Минхо ждал крика. Ждал, что Джисон развернётся и побежит прочь, спасая свою жизнь. Ждал страха в этих огромных глазах. Но его не было. Джисон смотрел на него. Не отшатывался, не закрывался руками. Он просто смотрел, и в его взгляде не было ужаса. Только шок, который быстро сменялся чем-то другим. Пониманием. — Ты... — выдохнул он наконец. — Ты не человек, да? Минхо не ответил. Он не мог говорить. Боялся, что если откроет рот, то сорвётся. Он только кивнул, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Слёзы отчаяния и стыда. — Ты вампир, — сказал Джисон. Это был не вопрос. Утверждение. — Да, — прохрипел Минхо. — Двести лет. И сейчас я... я голоден. Очень голоден. А ты... ты пахнешь так... — он зажмурился, чувствуя, как голод снова затягивает петлю. — Ты пахнешь так, что я с трудом сдерживаюсь. Поэтому уходи. Пожалуйста, уходи. Я не хочу тебя убивать. Джисон не ушёл. Он стоял в трёх метрах, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на Минхо так, будто пытался разглядеть в этом чудовище того человека, с которым разговаривал ночами напролёт. Того, кто улыбался его дурацким шуткам. Того, кто грел его своей прохладой в жаркие дни. Того, кто слушал его часами, не перебивая. — Сколько ты не ел? — спросил он вдруг. Вопрос был настолько неожиданным, что Минхо растерялся. — Что? — Сколько дней ты не пил кровь? — Неделю. Может, больше. Я не считал. — Из-за меня? Это было сказано так просто, так буднично, что Минхо не нашёлся, что ответить. — Я... наверное. Я забыл. Я просто... думал о тебе. Всё время думал о тебе. Джисон кивнул, словно услышал подтверждение своим мыслям. Потом сделал глубокий вдох и шагнул вперёд. Ещё один шаг. Ещё. — Что ты делаешь? — Минхо вжался в стену, не в силах оторваться. — Не подходи, я сказал! — А если я хочу подойти? — Джисон остановился в полуметре, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Только какая-то отчаянная, сумасшедшая решимость. — Если я хочу помочь? — Ты не понимаешь. Я могу тебя убить. Одним движением. Просто сорвусь, и ты... — Минхо не договорил. Картина была слишком ужасной. — И что? — перебил Джисон. — Ты сорвёшься? За двести лет научился контролировать себя, а сейчас сорвёшься? Из-за меня? Минхо молчал. Потому что Джисон был прав. Потому что даже сейчас, на грани голодного безумия, он не мог представить, что причинит ему боль. — Смотри на меня, — сказал Джисон твёрдо, хотя его руки чуть подрагивали. — Смотри в глаза. Минхо поднял взгляд. Джисон стоял перед ним — обычный, тёплый, живой. Его глаза, в которых всегда плясали смешинки, сейчас были серьёзны. И в них Минхо увидел нечто такое, чего не видел никогда за двести лет: принятие. — Ты не монстр, — тихо сказал Джисон. — Я знаю. Я чувствую. Ты два месяца разговаривал со мной по ночам, слушал мои дурацкие истории, улыбался моим шуткам. Ты ни разу не сделал ничего плохого. Ты держал меня за руку, когда мне было страшно. Ты гладил меня по голове, когда я уставал. Монстры так не умеют, Минхо. Монстры не плачут. Минхо и правда плакал. Слёзы текли по его щекам, холодные, солёные. Он не плакал двести лет. Он думал, что разучился. Оказывается, нет. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошептал он. — Ты не знаешь, что я делал. Сколько людей... — Не знаю, — согласился Джисон. — И не хочу знать. Я вижу тебя сейчас. Голодного, несчастного, который мучается, лишь бы не навредить мне. Это не монстр, Минхо. Это просто очень одинокий человек. Ну, не человек. Но сути это не меняет. Он протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми, такими невыносимо тёплыми на его ледяной коже. Минхо зажмурился от этого прикосновения. Оно было подобно удару тока, подобно глотку свежего воздуха, подобно... — Тебе нужна кровь, — сказал Джисон. — Возьми мою. Минхо распахнул глаза. — Нет. — Да. — Нет. Я не буду. — Будешь. — Джисон придвинулся ещё ближе. — Я студент-медик, между прочим. Знаю, сколько крови можно потерять без вреда для здоровья. Двести миллилитров — норма. Даже триста. Возьми сколько нужно, только перестань мучиться. На тебя смотреть больно. — Ты сошёл с ума, — выдохнул Минхо. — Ты совсем, совершенно сошёл с ума. — Возможно. — Джисон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо всё переворачивалось внутри. — Но я тебе доверяю. И если ты сейчас не возьмёшь мою кровь, я пойду и куплю её в магазине, а там неизвестно какого она качества и кому принадлежала. Так что выбор за тобой. Он стоял перед ним, этот сумасшедший, самоубийственно храбрый мальчишка, и предлагал себя в качестве ужина. Просто потому, что верил. Просто потому, что не хотел, чтобы Минхо мучился. — Ты правда хочешь этого? — спросил Минхо, и голос его дрожал. — Я хочу, чтобы тебе стало легче, — ответил Джисон. — И я тебе доверяю. Этого достаточно? Минхо кивнул. У него не было слов. Джисон сам сделал последний шаг. Сам отвёл ворот свитера, открывая шею. Белая кожа, тонкая, с голубоватыми прожилками вен. Минхо видел, как бьётся жилка — ритмично, сильно, призывно. Голод завыл внутри, требуя, но Минхо сдерживал себя из последних сил. Он должен спросить. Всегда спрашивать. — Можно? Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Можно, — шепнул Джисон. Минхо наклонился. Коснулся губами его шеи — осторожно, боясь сделать больно. Почувствовал тепло, запах — уже не просто запах еды, а запах Джисона, такой знакомый, такой любимый, такой родной. И тогда он сделал укус. Джисон вздрогнул, тихо ойкнул, но не отодвинулся. Наоборот — прижался ближе, обхватил Минхо за плечи, притягивая к себе, поглаживая по спине, как маленького. Первые глотки были самыми трудными — Минхо пришлось напоминать себе, что нельзя много, что нельзя увлекаться, что это — Джисон. Но кровь была такой... живой. Такой правильной. Не безликая синтетика, не холодные пакеты из магазина, а настоящая, тёплая, пульсирующая жизнь. И это была не просто кровь. Это была кровь Джисона. Он сделал несколько глотков и с огромным, нечеловеческим усилием оторвался. Лизнул ранки — они затянулись почти сразу, оставив лишь две маленькие красные точки. И только тогда поднял глаза. Джисон стоял, прислонившись к стене. Он был бледен, на лбу выступила испарина. Но он улыбался. Улыбался той самой улыбкой. — Ну как? — спросил он. Голос звучал слабо, но в нём слышалась гордость. — Вкусно? — Ты идиот, — выдохнул Минхо. — Ты полный, абсолютный идиот. — Знаю. — Джисон вдруг рассмеялся — устало, но счастливо. — Зато теперь я знаю твой секрет. И ты больше не сможешь от меня сбежать. Он сполз по стене и сел прямо на асфальт. Минхо мгновенно оказался рядом, придерживая его. — Голова кружится? — спросил он встревоженно. — Немного, — признался Джисон. — Но это ничего. Это пройдёт. — Сиди тихо, — приказал Минхо. — Не двигайся. Он сидел рядом, обнимая Джисона за плечи, и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое он считал мёртвым навсегда. Чувствовал, как оживает что-то, что было похоронено под двухвековым слоем льда и одиночества. — Почему ты не побоялся? — спросил он тихо. — А чего бояться? — Джисон пожал плечами, всё ещё сидя на холодном асфальте. — Ты самый добрый вампир на свете. Двести лет живёшь и никого не убиваешь? Работаешь в магазине? Слушаешь мои дурацкие истории по ночам? Это не монстр, Минхо. Это просто очень одинокий человек. Ну, не человек. Но сути это не меняет. Он повторил свои же слова. И от этого они стали ещё правдивее. Минхо молчал. Потом потянулся и обнял его. Крепко, прижимая к себе, пряча лицо в его волосах. Впервые за двести лет — обнял просто так, не ради еды, не ради выгоды, а потому что хотелось. Потому что рядом был кто-то, кто не боялся, не бежал, не кричал. Кто-то, кто назвал его добрым. — Спасибо, — прошептал он в макушку Джисона. — Всегда пожалуйста, — отозвался тот. — Но в следующий раз предупреждай, что ли? А то убежал, я чуть инфаркт не получил. Минхо рассмеялся. Впервые за двести лет — рассмеялся по-настоящему, от души, чувствуя, как смех вырывается из груди вместе с облегчением. — Обещаю. ☆ ☆ ☆ Они просидели в том переулке до самого рассвета. Минхо не мог видеть приближение солнца, но чувствовал его — по тому, как менялся воздух, как стихали ночные звуки, как начинали просыпаться птицы. Но он не думал об этом. Он думал только о Джисоне, который сидел рядом, прижимаясь к его плечу. — Расскажи, — попросил Джисон. — Всё расскажи. Как это случилось, как ты жил всё это время, почему работаешь в магазине. Я хочу знать. И Минхо рассказал. Впервые за двести лет он рассказал всё. Про мать, руки которой пахли чесноком. Про отца с красными глазами. Про брата, умершего от оспы. Про болезнь, про лес, про укус. Про первые пятьдесят лет ада, про убийства, про ненависть к себе, про попытки контролировать голод. Про то, как он научился жить с этим проклятием. Про одиночество, которое длилось так долго, что он перестал замечать время. Джисон слушал молча. Иногда он задавал вопросы, иногда просто сжимал его руку. Когда Минхо закончил, он долго молчал, глядя на светлеющее небо. — Знаешь, — сказал он наконец, — ты не виноват. В том, что случилось тогда, в первые годы. Ты был один, тебе никто не помог, не научил. Ты выживал как мог. Это не делает тебя плохим. — Я убивал людей, — глухо сказал Минхо. — Ты был болен, — возразил Джисон. — Ты не выбирал это. И ты остановился. Ты научился контролировать себя. Ты не убивал десятилетиями. Это говорит о том, кто ты есть на самом деле. — Откуда ты знаешь, кто я на самом деле? — Я знаю, — просто ответил Джисон. — Я видел тебя. Не вампира, не чудовище. А тебя. Ли Минхо, который работает в круглосуточном магазине, потому что ему одиноко. Который слушает мои дурацкие истории и улыбается. Который держит меня за руку, когда мне страшно. Это ты. А остальное — просто... обстоятельства. Минхо посмотрел на него. В свете утра, которое уже золотило горизонт, Джисон казался почти нереальным. Слишком светлым, слишком тёплым, слишком настоящим. — Ты невероятный, — сказал он. — Знаю, — улыбнулся Джисон. — Но тебе придётся с этим жить. Они засмеялись. А потом Джисон вдруг стал серьёзным. — Минхо, — сказал он, беря его лицо в ладони. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как это всё работает. Но я хочу быть с тобой. Если ты, конечно, не против. Минхо смотрел в его глаза — такие ясные, такие честные. И чувствовал, как внутри разливается тепло. — Я не против, — ответил он. — Я очень даже за. Джисон улыбнулся и поцеловал его. Просто, легко, будто они делали это сотню раз. Но для Минхо этот поцелуй был первым. Первым настоящим, добровольным, полным нежности поцелуем за двести лет. Губы Джисона были тёплыми, мягкими, пахли шоколадом и им самим. Минхо обнял его, притягивая ближе, и отвечал на поцелуй так бережно, как только мог. Он боялся сделать больно своими клыками, но Джисон, казалось, не замечал ничего, кроме самого момента. — Пойдём ко мне? — прошептал Минхо, когда они отстранились. — Скоро рассвет, а я не могу быть на солнце. — Пойдём, — кивнул Джисон. ☆ ☆ ☆ Квартира Минхо встретила их полумраком и тишиной. Плотные шторы, которые он всегда задвигал перед рассветом, не пропускали ни лучика света. Джисон огляделся с любопытством. Обстановка была спартанской: минимум мебели, стопки книг, никаких личных вещей, никаких фотографий. — Здесь даже фотографий нет, — заметил он. — Нечего фотографировать, — ответил Минхо. — А меня будешь? — Джисон повернулся к нему, улыбаясь. Минхо замер. — Ты серьёзно? — А почему нет? — Джисон подошёл ближе. — Я теперь часть твоей жизни, хочешь ты или нет. Так что привыкай. Он взял Минхо за руку, переплёл их пальцы. Его ладонь была тёплой, а пальцы Минхо, которые обычно были холодными, сейчас казались почти такими же. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минхо, касаясь пальцами его виска. — Голова не кружится? — Нормально. — Джисон прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Я же говорил — двести миллилитров ерунда. Завтра вообще ничего не почувствую. — Врёшь. — Немного, — признался Джисон. — Но это приятная усталость. Как после хорошей тренировки. — Ложись, — сказал Минхо, подталкивая его к дивану. — Отдыхай. — А ты? — Я посижу рядом. Джисон послушно улёгся на диван, поджав ноги. Минхо сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и взял его руку в свою. Джисон переплёл их пальцы и закрыл глаза. — Хён, — прошептал он. — М? — Спасибо, что рассказал. — Тебе спасибо, что не убежал. Джисон улыбнулся, не открывая глаз. — Я никуда не убегу, — пообещал он. — Только не от тебя. Он заснул быстро, убаюканный усталостью и безопасностью. А Минхо сидел рядом, держал его за руку и слушал его дыхание. Ровное, спокойное, живое. И впервые за двести лет он чувствовал себя дома. Проснулся Джисон только вечером. Солнце уже село, и Минхо раздвинул шторы, впуская в комнату свет уличных фонарей. Джисон сел на диване, потянулся и посмотрел на Минхо, который сидел в кресле напротив и читал книгу. — Доброе утро, — сказал он хрипло. — Добрый вечер, — поправил Минхо, откладывая книгу. — Как ты? — Голодный, — признался Джисон. — Есть хочется жутко. — Я заказал еду, — сказал Минхо, кивая на пакеты на кухонном столе. — Там пицца, салат и ещё что-то. Я не знал, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу. Джисон подошёл к столу и заглянул в пакеты. Глаза его расширились. — Тут на роту солдат! — воскликнул он. — Ты что, решил меня откормить? — Ты потерял кровь, — серьёзно ответил Минхо. — Надо восстанавливаться. Джисон рассмеялся, но спорить не стал. Он с аппетитом умял половину пиццы, запивая колой, и только потом откинулся на стуле, довольно улыбаясь. — Вкусно, — сказал он. — Спасибо. — На здоровье. — Слушай, а ты... — Джисон замялся. — Тебе не нужно ещё? Крови? Я не знаю, как у вас это работает. Минхо покачал головой. — Нет. Того, что я выпил, мне хватит надолго. Ты не обязан... кормить меня. — Я знаю, что не обязан, — ответил Джисон. — Но я хочу помочь. Если тебе будет нужно — скажи. Ладно? — Ладно. Джисон подошёл и сел на подлокотник его кресла. — Минхо, — сказал он, глядя на него сверху вниз. — Я серьёзно. Всё, что было раньше — это было раньше. Сейчас у тебя есть я. Мы будем разбираться вместе. Хорошо? Минхо посмотрел на него. На этого удивительного, смешного, храброго человека, который сидел на подлокотнике его кресла и смотрел на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание. — Хорошо, — ответил он. — Вместе. ☆ ☆ ☆ С того вечера их жизнь изменилась. Джисон стал приходить к Минхо почти каждый день. Сначала после магазина, потом и до него. Он приносил еду, книги, свои конспекты, свою болтовню, своё тепло. Квартира Минхо, которая десятилетиями была просто убежищем, постепенно наполнялась жизнью. На кухонном столе появилась вазочка с конфетами — Джисон сказал, что «в доме должно быть сладкое». На подоконнике — маленький кактус, который Джисон купил по дороге и вручил Минхо со словами: «Это чтобы ты не забывал поливать хоть что-то, кроме себя». На полке — фотография, которую Джисон сделал на телефон и распечатал в автомате: они вдвоём, Минхо выглядит немного напряжённым, а Джисон показывает язык. — Терпи, — сказал Джисон, когда Минхо впервые увидел фото. — Теперь у тебя есть, что фотографировать. Они выработали свой ритм. Минхо спал днём, Джисон учился. Вечером они встречались, и начиналась их ночная жизнь. Они гуляли, разговаривали, сидели в кафе. Джисон пил горячий шоколад, а Минхо смотрел на него и чувствовал себя почти счастливым. — Тебе не скучно просто сидеть и смотреть, как я ем? — спросил однажды Джисон, откусывая кусок пирожного. — Нет, — ответил Минхо. — Мне нравится смотреть, как ты ешь. Ты так... смакуешь. — Это потому что вкусно! — Джисон облизнул ложку. — А ты вообще когда-нибудь пробовал пирожные? — Пробовал. Давно. Не помню вкуса. — Вот, держи. — Джисон протянул ему ложку с кусочком пирожного. — Попробуй. — Я не могу, — покачал головой Минхо. — Мне нельзя. — А кто сказал, что нельзя? — возразил Джисон. — Один раз — не навсегда. Попробуй, вспомни. Минхо колебался. Потом взял ложку, отправил пирожное в рот. Вкус был... странным. Слишком сладким, слишком приторным. Но он чувствовал, как тает на языке бисквит, как лопаются пузырьки крема. Это было незнакомо и в то же время знакомо, как привет из прошлой жизни. — Ну как? — с нетерпением спросил Джисон. — Вкусно, — признал Минхо. — Слишком сладко, но вкусно. — Я же говорил! — Джисон просиял. — Будешь иногда есть со мной. По чуть-чуть. Чтобы не забывать, какой я сладкий. — Ты и без пирожного сладкий, — усмехнулся Минхо. Джисон покраснел, но было видно, что комплимент ему приятен. ☆ ☆ ☆ Ночи они часто проводили в разговорах. Минхо рассказывал о прошлом, о странах, которые видел, о людях, которых встречал. Джисон слушал, раскрыв рот. — Ты был во Франции? — изумлялся он. — В средневековой Франции? И видел Эйфелеву башню, когда её только построили? — Видел, — кивал Минхо. — И в Париже тогда пахло... специфически. — А в Японии? Ты был в Японии? — Был. В эпоху Эдо. Там было красиво. Много сакур, чайных церемоний. — А самураев видел? Настоящих? — Видел. Один даже пытался меня убить. Не вышло. Джисон восхищённо ахал, и Минхо в который раз удивлялся, как этот человек может так радоваться его рассказам, за которыми стояли века одиночества. — А тебе не грустно было? — спросил однажды Джисон. — Всё время одному, без друзей, без семьи? — Грустно, — честно ответил Минхо. — Первые сто лет было очень грустно. Потом привык. А когда привыкаешь, перестаёшь замечать. — А сейчас? Сейчас замечаешь? — Сейчас — да. — Минхо посмотрел на него. — Сейчас я замечаю, как мне было плохо без тебя. И как хорошо с тобой. Джисон улыбнулся и прижался к его плечу. — Я тоже замечаю, — тихо сказал он. — Раньше я думал, что знаю, что такое счастье. Ну, там, пятёрка на экзамене, вкусная еда, новый сериал. А теперь я понимаю, что счастье — это когда ты рядом. Когда можно взять тебя за руку. Когда ты смотришь на меня своими глазищами и улыбаешься. — У тебя самого глазищи, — заметил Минхо. — Но мои — обычные, а твои — вампирские. Это круче. — Ты необычный человек, Хан Джисон. — Знаю. Ты мне уже говорил. Они засмеялись. А потом долго сидели молча, глядя на огни ночного города за окном. ☆ ☆ ☆ У них появились свои маленькие традиции. Например, по средам они смотрели фильмы ужасов. Джисон визжал и прятался за плечо Минхо, а Минхо, который давно не боялся ничего, наслаждался его реакцией. — Ты специально меня пугаешь! — возмущался Джисон, когда особо страшный момент заставлял его подпрыгнуть. — Я просто сижу, — невозмутимо отвечал Минхо. — Ты сидишь и улыбаешься! Я чувствую! — Тебе кажется. После фильмов Джисон долго не мог уснуть и просил Минхо побыть с ним. — Расскажи что-нибудь, — просил он, зарываясь носом в его плечо. — Что-нибудь скучное. Чтобы я успокоился. И Минхо рассказывал. О том, как в девятнадцатом веке работал на строительстве железной дороги. О том, как в двадцатом учился водить машину. О том, как однажды его чуть не поймали охотники на вампиров в Европе. — И как ты спасся? — спрашивал Джисон, уже засыпая. — Убежал, — отвечал Минхо. — Я хорошо бегаю. — Мой герой, — бормотал Джисон и засыпал. А Минхо оставался рядом, слушал его дыхание и думал о том, что ради таких моментов стоило прожить эти двести лет одиночества. Ещё одной традицией стали их ночные прогулки по Сеулу. Они исходили все окрестные улочки, находили укромные дворики, маленькие парки, заброшенные здания. Джисон любил исследовать город, а Минхо любил смотреть, как Джисон это делает. — Смотри, хён, — говорил Джисон, указывая на очередной граффити-рисунок. — Красиво, правда? — Красиво, — соглашался Минхо, глядя не на рисунок, а на Джисона. — Ты опять на меня смотришь, — замечал тот. — Я всегда на тебя смотрю. — Это потому что я красивый? — Это потому что ты для меня самый красивый. Джисон краснел и отводил глаза. — Ладно, — говорил он, — пошли дальше. Я хочу найти тот мост, про который Чонин рассказывал. Говорят, там классный вид. И они шли дальше, держась за руки, и ночной город расступался перед ними, даря свои тайны. ☆ ☆ ☆ Прошло полгода. Полгода с того вечера в переулке, полгода с первого укуса, полгода с того момента, как они стали «мы». Минхо сидел на диване и смотрел, как Джисон возится на кухне. Тот что-то напевал, периодически заглядывая в кастрюлю, и то и дело подпрыгивал, когда крышка начинала греметь. Пахло чем-то вкусным, домашним, уютным. — Что ты там готовишь? — спросил Минхо. — Сюрприз! — донеслось с кухни. — Не подглядывай! — Я и так не вижу. — Тем более! Через полчаса Джисон появился в комнате с подносом в руках. На подносе стояла тарелка с супом, чашка с чаем и... маленькая пиала, в которой плескалась жидкость тёмно-красного цвета. — Что это? — Минхо кивнул на пиалу. — Это для тебя, — Джисон поставил поднос на журнальный столик. — Я узнавал. Есть специальные добавки, которые делают кровь вкуснее. Ну, для вампиров. Типа, витамины или что-то там. Я купил со вкусом вишни. Подумал, что вишня — это романтично. Минхо смотрел на пиалу, потом на Джисона. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал реакции. — Ты купил мне кровь со вкусом вишни? — переспросил он. — Ну да. А что? — Джисон слегка забеспокоился. — Не любишь вишню? Можно было клубнику взять, но клубника показалась мне слишком простой. А вишня — это же классика. Как в тех старых фильмах про вампиров. Помнишь, там графиня пьёт кровь из хрустальных бокалов и говорит про вишнёвый привкус? Минхо не выдержал и рассмеялся. Он смеялся громко, от души, запрокинув голову. Джисон сначала нахмурился, а потом и сам заулыбался. — Ты чего? — спросил он. — Ты невероятный, — сказал Минхо, отсмеявшись. — Просто невероятный. — Я знаю, — Джисон сел рядом. — Но ты мне это уже говорил. Попробуй лучше. Минхо взял пиалу, поднёс к губам, отпил. Кровь действительно имела лёгкий вишнёвый привкус. Сладковатый, чуть терпкий. Необычно, но приятно. — Ну как? — Джисон с нетерпением заглядывал ему в глаза. — Вкусно, — сказал Минхо. — Спасибо. — На здоровье! — Джисон удовлетворённо кивнул и принялся за свой суп. Они сидели рядом, ели и пили, и в комнате было тепло и уютно. За окном шумел ночной Сеул, но здесь, в этой маленькой квартире, был свой, отдельный мир. Мир, в котором нашлось место и для вампира, и для человека. — Минхо, — сказал вдруг Джисон, отставляя пустую тарелку. — М? — Я тут подумал... — Джисон замялся, теребя в руках салфетку. — Ты живёшь вечно. А я нет. И когда-нибудь... — Не надо, — перебил Минхо. — Не надо об этом. — Надо, — твёрдо сказал Джисон. — Мы должны это проговорить. Я не хочу, чтобы эта мысль висела между нами, как дамоклов меч. Минхо молчал. Он знал, что Джисон прав, но говорить об этом было невыносимо больно. — Я не знаю, сколько проживу, — продолжил Джисон. — Может, до ста лет, может, меньше. Но я хочу, чтобы ты знал: я ни о чём не жалею. Ни о том, что зашёл в тот магазин за рамёном. Ни о том, что влюбился в тебя. Ни о том, что кормлю тебя своей кровью. Ты — лучшее, что случилось со мной в жизни. И когда меня не станет, я хочу, чтобы ты жил дальше. И помнил меня. Но не грустил слишком сильно. Хорошо? Минхо смотрел на него, и в груди что-то сжималось. — Ты просишь невозможного, — сказал он глухо. — Как я могу не грустить, если тебя не станет? — А ты вспоминай хорошее, — улыбнулся Джисон. — Вспоминай, как я бесился, как готовил тебе кровь со вкусом вишни, как мы гуляли по ночам. И знай, что я был счастлив. По-настоящему счастлив. Минхо потянулся и обнял его. Крепко, прижимая к себе, чувствуя тепло его тела, биение его сердца. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Сильнее, чем можно любить. Дольше, чем длится моя вечность. — И я тебя люблю, — ответил Джисон, зарываясь носом в его шею. — А теперь давай не будем о грустном. У нас есть сейчас. А сейчас — это главное. — Да, — согласился Минхо. — Сейчас — это главное. За окном догорала ночь, а они сидели обнявшись, и время для них остановилось. Потому что такие моменты не измеряются часами или годами. Они измеряются теплом, которое разливается в груди, и тихим счастьем, которое не нужно ни с кем делить. Джисон зевнул, прикрывая рот ладошкой. — Пойдём спать, — сказал он. — Ты меня сегодня умотал своими разговорами. — Я тебя умотал? — удивился Минхо. — Это ты тут час рассказывал про свои экзамены. — Мои рассказы — познавательные, а твои — грустные. От грустных устаёшь быстрее. — Логика у тебя... — У меня всё логично, — перебил Джисон, вставая и потягиваясь. — Пошли. Они легли на широкую кровать, которая давно стала их общей. Джисон привычно устроился на груди у Минхо, положив голову ему на плечо. Минхо обнял его, поглаживая по спине. — Минхо, — сонно пробормотал Джисон. — М? — А ты правда счастлив? — Правда. — И я правда для тебя самый красивый? — Самый. — И самый умный? — Не наглей. Джисон хихикнул и поудобнее устроился на его плече. — Спокойной ночи, хён. — Спокойной ночи, Джисон. Минхо смотрел в потолок и слушал, как дыхание Джисона становится ровным и глубоким. Он заснул быстро, как всегда. А Минхо ещё долго лежал, вдыхал его запах, чувствовал его тепло и думал о том, что это и есть счастье. Оно не в вечности. Оно в моментах. В этих тихих ночах, в этих разговорах, в этом тёплом теле рядом. В том, что кто-то называет тебя по имени и улыбается тебе. В том, что ты нужен. Минхо закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть сейчас. Быть с ним. И этого было более чем достаточно. Утро наступило незаметно. Вернее, для Минхо оно просто перестало существовать — он задремал, привалившись к спинке кровати, с Джисоном на груди. Проснулся от того, что кто-то тыкал его в щёку. — Хён, вставай, солнце уже село, — Джисон сидел рядом, уже одетый, с влажными после душа волосами, пахнущий шампунем и свежестью. — Я тебе завтрак приготовил. Ну, то есть ужин. Ну, ты понял. Минхо приоткрыл глаза, потянулся, чувствуя, как приятно ноет тело после долгого неподвижного лежания. — Который час? — Восемь вечера. Ты проспал почти двенадцать часов. — Джисон улыбнулся. — Я уже сгонял в магазин, купил тебе крови. В холодильнике, в пакетах. Не знаю, какой у тебя вкус, взял разную — есть со вкусом клубники, есть натуральная, есть вообще какая-то сумасшедшая комбинация с манго и маракуйей. Ты какую любишь? Минхо моргнул, пытаясь переварить информацию. — Ты купил мне кровь со вкусом манго? — Ну да. Там на этикетке написано: «Для тех, кто устал от классики». Я подумал, может, тебе надоело одно и то же. — Джисон пожал плечами, будто это было самое обычное дело. — Пойдём, попробуешь. На кухне действительно стоял ряд пакетов с кровью — яркие упаковки, похожие на соки из супермаркета. Минхо взял один, повертел в руках. «Клубника-маракуйя». Он даже не знал, что такое бывает. — Ты серьёзно? — А что такого? — Джисон уже разливал себе обычный апельсиновый сок. — Технологии не стоят на месте. Мне Чонин рассказывал, что сейчас для вампиров вообще целые линии продуктов делают. И кровь синтетическую, и даже какие-то аналоги человеческой еды, которые можно есть без вреда. Хочешь, закажем? Минхо смотрел на него и не знал, смеяться или плакать. Двести лет он питался тем, что удавалось добыть — иногда доноры, иногда животные, последние десятилетия синтетика из специализированных магазинов, но всегда безликая, серая, просто еда. А тут — клубника-маракуйя. — Ты необычный человек, Хан Джисон, — сказал он наконец. — Знаю, — кивнул Джисон. — Пей давай, а то остынет. Или нагреется. Короче, не стой столбом. Минхо открыл пакет, осторожно попробовал. Вкус действительно отличался — сладковатый, с фруктовыми нотками, но кровь оставалась кровью. Приятно, необычно. — Ну как? — Джисон смотрел на него с таким нетерпением, будто сам готовил этот напиток. — Вкусно, — признал Минхо. — Спасибо. — На здоровье! — Джисон довольно откинулся на стуле. — Слушай, а пошли сегодня куда-нибудь? Я целый день проторчал дома, готовился к экзаменам, мозги кипят. Хочу развеяться. — Куда? — Не знаю. В парк аттракционов? Там ночью красиво, огни, музыка. Или в кино? Или просто погулять. С тобой. Как в тот вечер, когда ты меня шоколадом поил. Минхо допил кровь, выкинул пакет в мусорку. — В парк аттракционов? Там же люди. — И что? Ты же не собираешься никого есть прямо на каруселях? — Джисон хихикнул. — Если хочешь, я тебя прикрою. Буду отвлекать внимание, пока ты будешь выбирать жертву. — Ты ужасен, — Минхо не выдержал и улыбнулся. — Знаю. Но ты меня любишь. Это была правда. Минхо любил его так, как не любил никого за двести лет. Любил эту дурацкую улыбку, эти вечные шутки, это умение превращать любой день в праздник. И даже страх, что однажды Джисон состарится и умрёт, а он останется — даже этот страх сейчас казался не таким острым. Потому что было настоящее. — Ладно, — сказал он. — Идём в твой парк аттракционов. Джисон взвизгнул от восторга, подскочил и чмокнул его в щёку. — Ты лучший! Я быстро оденусь, подожди минуту! Джисон носился по квартире как ураган в поисках куртки, хотя та висела на вешалке у входа всё это время. Минхо наблюдал за этим хаосом с дивана, и на его губах сама собой расцветала улыбка. Этот человек умудрялся делать даже самую обычную суету чем-то завораживающим. Вот он забежал в спальню, вылетел оттуда с одним носком в руке, заметался по гостиной, наткнулся взглядом на куртку, радостно воскликнул «А, вот ты где!», будто это она всё это время пряталась от него, и наконец натянул её. — Готов! — объявил он, останавливаясь перед Минхо. Щёки раскраснелись от беготни, глаза блестели. — Даже не запыхался, — заметил Минхо, поднимаясь с дивана и поправляя ворот его куртки. — Молодец. — Я вообще выносливый, — Джисон перехватил его руку и сжал пальцы. — Пошли, а то парк закроется, и я лишусь своей законной порции адреналина. На улице было прохладно, по-осеннему свежо. Где-то вдалеке навязчиво пахло жареными каштанами, и этот запах смешивался с выхлопными газами такси и сыростью от недавнего дождя. Джисон привычным движением вцепился в руку Минхо, переплёл их пальцы и сунул свободную руку в карман своей куртки. — У тебя пальцы как лёд, — констатировал он без тени удивления. — Но ты не парься, я твой личный обогреватель. — Ты мой личный источник головной боли, — усмехнулся Минхо, но когда Джисон поднёс его ладонь к губам и дунул тёплым воздухом, внутри что-то привычно ёкнуло. Парк аттракционов встретил их морем неона и разноголосой какофонией звуков: визг детей на каруселях, надрывная музыка из динамиков, ритмичный стук автоматов в тире, призывные крики продавцов сладкой ваты. Джисон буквально втянул носом этот коктейль, и его глаза загорелись. — Смотри! — он дёрнул Минхо за рукав, указывая куда-то ввысь. — Колесо обозрения! Оно всё переливается! Пошли сначала туда, пока очередь маленькая? Ну пожалуйста! — Только если ты обещаешь не раскачивать кабинку. — Я буду паинькой, — Джисон прижал руку к сердцу с самым невинным выражением лица, на которое только был способен. Очередь действительно оказалась небольшой, и через десять минут они уже сидели в пластиковой кабинке, которая медленно поползла вверх, унося их над парком. Джисон прилип к стеклу, разглядывая огни внизу. — Красиво, правда? — выдохнул он. — Как будто весь город у ног. Минхо смотрел не вниз, а на отражение Джисона в стекле. На то, как в его глазах отражаются огни, как он улыбается чему-то своему, как ветер из приоткрытого окошка треплет его волосы. — Красиво, — согласился он, но совсем о другом. Джисон обернулся, поймал его взгляд и хитро сощурился. — Ты опять на меня смотришь, да? — Я всегда на тебя смотрю. Это моя любимая привычка. — Ох, хён, — Джисон покачал головой, но было видно, как ему приятно. — Ты как тот романтик из старых фильмов. Сейчас начнёшь говорить про звёзды в моих глазах. — Зачем про звёзды? — Минхо чуть наклонил голову, разглядывая его. — В твоих глазах целые галактики. Звёзды — это слишком мелко. Джисон открыл рот, закрыл, снова открыл, но вместо слов просто рассмеялся и, подавшись вперёд, поцеловал его. Кабинка чуть качнулась, но Минхо было всё равно. Губы Джисона были тёплыми, мягкими, пахли мятной жвачкой, которой он успел запастись в очереди. Поцелуй длился долго. Джисон не спешил, смаковал каждое мгновение, водил губами по его губам, дразня, чуть прикусывая нижнюю. Минхо чувствовал, как внутри поднимается волна чего-то тёплого и почти забытого. Он ответил, притягивая Джисона ближе за ворот куртки. А потом Джисон углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, встречаясь с языком Минхо, и от этого простого движения у вампира перехватило дыхание. Он никогда не думал, что простой поцелуй может вызывать такую бурю ощущений. Губы Джисона были настойчивыми, требовательными, они выпивали его не хуже крови. — М-м-м, — выдохнул Минхо в поцелуй, и этот звук вырвался непроизвольно, просто потому что внутри стало слишком тесно от эмоций. Джисон услышал. И, кажется, этот звук завёл его ещё больше. Он прижался плотнее, одной рукой обхватив шею Минхо, другой вцепившись в его плечо. Поцелуй становился глубже, отчаяннее, и Минхо чувствовал, как теряет контроль. Он никогда никому не позволял брать над собой верх, но сейчас, в этой тесной кабинке, высоко над землёй, он был готов отдать Джисону всё. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Джисон смотрел на него с хитринкой. — Ты стонал, — констатировал он с довольным видом. — Я не стонал, — возразил Минхо, но голос предательски сел. — Стонал-стонал, я слышал. — Джисон ткнул его пальцем в грудь. — Тебе понравилось, признавайся. — Тебе не нужны мои признания, ты и так всё знаешь. — Знаю, но хочу услышать. — Джисон... — Ладно-ладно, — Джисон откинулся на спинку сиденья, но руку из его ладони не выпустил. — Потом дожму. У меня ещё вся ночь впереди. Кабинка тем временем достигла верхней точки и замерла на мгновение, давая возможность насладиться видом. Джисон снова прилип к стеклу, а Минхо смотрел на него и думал о том, что никогда не чувствовал себя таким живым, как в эти моменты. Дальше были горки. Точнее, их было три захода, потому что после первого Джисон потребовал повторения, после второго — ещё одного, а после третьего вывалился из вагонетки с совершенно безумными глазами, растрёпанными волосами и счастливой улыбкой на пол-лица. — Это... это было... — выдохнул он, хватаясь за Минхо, чтобы не упасть. — Я сейчас, кажется, умру. — Я воскрешу, — пообещал Минхо, поддерживая его за талию. — Честно? — Честно. Джисон рассмеялся и чмокнул его в щёку. — Мой личный вампир-спасатель. Они побрели к скамейке, и Джисон рухнул на неё, запрокинув голову и глядя в небо. — Звёзд не видно, — заметил он. — Огни города всё забивают. — Но ты же знаешь, что они есть, — ответил Минхо, садясь рядом. — Знаю. — Джисон повернул голову и посмотрел на него. — Как знаю, что ты есть. Даже когда ты не рядом. Минхо взял его руку и поднёс к губам, целуя костяшки пальцев. — Я всегда рядом, — тихо сказал он. — Куда бы ты ни пошёл, я буду ждать тебя здесь. — Не надо ждать, — возразил Джисон. — Ты должен идти со мной. Везде. — Договорились. Они посидели ещё немного, а потом Джисон вдруг оживился. — Есть хочу, — заявил он, вскакивая. — Пошли искать ресторан. Только не какой-нибудь пафосный, а уютный. Чтобы кабинки были, как в старых фильмах, с высокими спинками. Чтобы никто не видел, как я буду на тебя пялиться. — Ты всегда на меня пялишься. — Ну вот, значит, буду пялиться с комфортом. Они нашли такое место в стороне от главных аллей. Небольшой ресторанчик с приглушённым светом, тихой музыкой и теми самыми кабинками с высокими спинками, которые создавали иллюзию уединения даже в общем зале. Джисон довольно скользнул на мягкий диван и похлопал по месту рядом с собой. — Иди сюда. Напротив — это для чужих. Минхо послушно сел рядом, и Джисон тут же придвинулся вплотную, положив голову ему на плечо. — Закажи мне что-нибудь вкусное, — попросил он, зевая. — Ты же знаешь, что я люблю. Минхо знал. Он подозвал официанта и заказал для Джисона острую лапшу, которую тот обожал, порцию кимчи и чай с женьшенем. Себе — только воду. — Ты сегодня особенно красивый, — заметил Джисон, когда официант отошёл. — Наверное, потому что выспался. — Я всегда невыспавшийся. — А сегодня выглядишь отдохнувшим. — Джисон повернул голову и посмотрел на него снизу вверх. — Наверное, потому что я рядом. — Наверное, — согласился Минхо. — Ты действуешь на меня лучше любого отдыха. Принесли заказ, и Джисон с энтузиазмом набросился на лапшу. Минхо смотрел, как он ест, как смешно надувает щёки, когда лапша оказывается слишком горячей, как довольно жмурится, прожёвывая острый кусочек. И в который раз поймал себя на мысли, что это зрелище для него — лучший наркотик. — Ну чего ты смотришь? — спросил Джисон с набитым ртом. — Ешь давай, хоть вид делай. — Я смотрю на тебя. Это мой любимый фильм. — Ох, хён, — Джисон закатил глаза, но улыбка расплылась по лицу сама собой. — Ты меня сейчас доконаешь своей романтикой. — Ничего, ты крепкий. Когда с едой было покончено, Джисон откинулся на спинку дивана и довольно выдохнул. В глазах появился тот самый блеск, который Минхо уже научился распознавать. Джисон что-то задумал. — Хён, — сказал он, поворачиваясь к нему всем корпусом. — А можно я кое-что сделаю? — Что именно? — Не скажу. Это сюрприз. — Звучит подозрительно. — Просто доверься мне, — Джисон улыбнулся своей самой невинной улыбкой, которая обычно предвещала что-то не очень приличное. Минхо вздохнул, но кивнул. Он доверял. Всегда. Джисон подался вперёд и поцеловал его. Сначала мягко, почти невесомо, просто касаясь губ. Потом настойчивее, глубже. Минхо ответил, прикрывая глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении. А потом Джисон оторвался от его губ и переместился ниже. К шее. Минхо почувствовал тёплое дыхание на коже и внутренне напрягся — не от страха, от предвкушения. — Можно? — прошептал Джисон, касаясь губами того места, где бился пульс. — Что именно? — Я хочу оставить метку, — признался Джисон. — Чтобы все знали, что ты мой. Ну, знаешь, засос. Минхо удивлённо замер. Обычно инициатива в таких вещах исходила от него, но сейчас... — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Джисон поднял на него глаза, и в них не было ни капли сомнения. — Я хочу, чтобы каждый, кто на тебя посмотрит, видел: этот красивый вампир занят. Мной. — Это немного по-детски. — Мне плевать. — Джисон улыбнулся. — Я имею право на маленькие глупости. Особенно с тобой. Минхо молчал пару секунд, глядя в его решительное лицо. А потом кивнул. — Хорошо. Джисон просиял и тут же припал к его шее. Губы были тёплыми, мягкими, они втягивали кожу, посасывали, и от этого по телу Минхо побежали мурашки. Он никогда не думал, что такое простое действие может вызывать столько ощущений. Он чувствовал каждое движение губ Джисона, каждое прикосновение языка, каждое дыхание. — М-м-м, — выдохнул Минхо, и этот звук вырвался непроизвольно, просто потому что внутри стало слишком тесно. Джисон чуть отстранился, глядя на результат своей работы — тёмный след, который уже начал проступать на бледной коже. — Тебе нравится? — спросил он с хитринкой. — Ты... — Минхо не договорил, потому что Джисон снова припал к его шее, теперь чуть ниже, оставляя ещё один след. Руки Минхо сами собой легли ему на спину, прижимая ближе. Он чувствовал, как сердце Джисона бьётся где-то рядом, чувствовал его тепло, его запах. И когда Джисон в очередной раз втянул кожу, оставляя особенно яркий след, Минхо не сдержал тихого стона. — О, — выдохнул Джисон, отстраняясь и глядя на него с восторгом. — Ты стонешь. Ты реально стонешь! — Замолчи, — прошептал Минхо, но в его голосе не было силы. — Ни за что, — Джисон довольно улыбнулся и снова нырнул к его шее, теперь целуя, покусывая, оставляя дорожку из тёмных следов от ключицы до самого уха. Минхо прикрыл глаза, откидывая голову назад, открывая шею ещё больше. Каждое прикосновение губ Джисона отдавалось в теле сладкой истомой. Он чувствовал, как по венам разливается тепло, как сердце, которое обычно билось раз в минуту, сейчас стучало где-то в горле. — Ещё, — прошептал он, сам не ожидая от себя этой просьбы. Джисон услышал. И продолжил. Он целовал его шею, плечи, ключицы, оставляя за собой тёмный след, и Минхо чувствовал, что теряет контроль. Двести лет самоконтроля, двести лет железной воли — и всё рассыпалось в прах под губами этого мальчишки. — Джисон, — выдохнул он, когда особенно чувствительное место заставило его тихо застонать снова. — Я здесь, — отозвался Джисон, поднимая голову и глядя на него сияющими глазами. — Я всегда здесь. И ты теперь весь мой, хён. Весь, с головы до пят. Минхо смотрел на него и не мог сдержать улыбки. Он провёл пальцами по своей шее, чувствуя следы, которые оставил Джисон. — Ты доволен? — Безумно, — признался Джисон. — Теперь все будут знать, что ты занят. — А если я скажу, что не хочу, чтобы все знали? — Но ты же хочешь, — уверенно сказал Джисон. — Я вижу. Тебе нравится. Минхо не стал спорить. Потому что это была правда. Они вышли из ресторана глубоко за полночь. Парк уже закрылся, огни погасли, и только редкие фонари освещали пустые аллеи. Джисон шёл, держа Минхо за руку, и то и дело поглядывал на его шею, довольно улыбаясь своим мыслям. — Чего лыбишься? — спросил Минхо. — Довольный просто, — ответил Джисон. — Я сегодня хорошо поработал. — Ты невыносим. — Знаю. Но ты меня любишь. Это была правда. Минхо любил его так, как не любил никого за двести лет. Любил эту дурацкую улыбку, эти вечные шутки, эту смелость, с которой он ворвался в его жизнь и перевернул всё вверх дном. Домой они добрались под утро. Небо на востоке уже начало светлеть, и Минхо поспешил задвинуть шторы поплотнее, пока Джисон раздевался в спальне. — Иди сюда, — позвал Джисон из комнаты. Минхо вошёл и замер. Джисон стоял у кровати в одних трусах и смотрел на него с такой нежностью, что у Минхо перехватило дыхание. — Ты сегодня особенно красивый, — сказал Джисон. — Наверное, потому что я тебя пометил. — Наверное, — согласился Минхо, подходя ближе. — Покажи. Минхо чуть наклонил голову, открывая шею. В полумраке спальни тёмные следы, которые оставил Джисон, выделялись особенно ярко. — Красиво, — выдохнул Джисон, касаясь их пальцами. — Моя работа. — Твоя. — И ты теперь мой. — Твой, — подтвердил Минхо, притягивая его к себе. Они легли в кровать, и Джисон привычно устроился на груди у Минхо, положив голову ему на плечо. Минхо обнял его, поглаживая по спине, и они лежали так в тишине, слушая дыхание друг друга. — Спокойной ночи, хён, — прошептал Джисон, уже засыпая. — Спокойной ночи, Джисон. Минхо смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он не спал, но позволил себе просто лежать, чувствуя рядом тёплое тело, слушая ровное дыхание. Это было лучше любого сна. Утро наступило незаметно. Солнце давно встало, но плотные шторы не пропускали свет. Минхо всё так же лежал, не шевелясь, чтобы не разбудить Джисона. Но тот проснулся сам — видимо, внутренние часы сработали. — М-м-м, — промычал он, потягиваясь и не открывая глаз. — Который час? — Около одиннадцати. — Утра? — Дня. Джисон резко сел, растрёпанный, с сонными глазами. — Я проспал лекцию! — У тебя сегодня выходной, — напомнил Минхо. — Ты сам говорил вчера. Джисон замер, вспоминая, а потом облегчённо выдохнул и рухнул обратно на подушку. — Фух. Чуть инфаркт не случился. — Он повернулся к Минхо и улыбнулся. — Доброе утро. — Добрый день. — Для меня утро, пока я не встал. Джисон потянулся и вдруг замер, глядя на шею Минхо. Глаза его расширились, а потом на лице расплылась довольная улыбка. — Ого, — сказал он, касаясь пальцами следов. — А они не проходят? — У вампиров всё заживает быстрее, но такие следы держатся дольше, — объяснил Минхо. — Несколько дней точно будут. — Отлично! — Джисон довольно потёр руки. — Значит, все увидят. — Ты прямо светишься от гордости. — Есть чем гордиться. — Джисон чмокнул его в губы. — Я пометил самого красивого вампира в Сеуле. Это достижение. — Ты неисправим. — Знаю. Пошли чай пить? — Пошли. Они встали и побрели на кухню. Джисон в трусах и растянутой футболке Минхо, которая была ему велика размера на три, Минхо — в спортивных штанах и с лёгкой улыбкой на лице. На кухне было уютно. Джисон поставил чайник, достал из шкафчика две кружки — свою с забавным енотом и просто белую для Минхо. Заварил зелёный чай с жасмином, плеснул себе в кружку, а вторую просто поставил перед Минхо — для вида. — Держи, — сказал он, садясь напротив. — Любуйся. Минхо взял кружку, поднёс к лицу, вдохнул аромат. Чай пах жасмином и... Джисоном. Его запах въелся во всё в этой квартире, и Минхо был этому только рад. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Джисон, отхлёбывая чай. — О чём? — О том, что я никогда не думал, что буду счастлив просто сидеть на кухне и пить чай. Раньше мне казалось, что счастье — это что-то грандиозное. Путешествия, приключения, подвиги. А оно — вот. — Он обвёл рукой кухню. — Ты, я, чай, утро. И больше ничего не надо. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Ты прав, — сказал он. — Счастье — это не когда что-то происходит. Это когда есть с кем разделить тишину. — О, как красиво сказал, — Джисон поставил кружку и положил подбородок на сложенные руки, глядя на Минхо с обожанием. — Ты у меня поэт. — Я у тебя вампир с двухвековым стажем, который наконец-то понял, что такое жизнь. — И кто тебе помог это понять? — Один наглый студент-медик, который ворвался в магазин за рамёном без пяти минут двенадцать. Джисон рассмеялся, и этот смех заполнил всю кухню, разгоняя остатки утренней тишины. — Люблю тебя, — сказал он просто. — И я тебя люблю, — ответил Минхо. — Больше, чем можно выразить словами. Они сидели на маленькой кухне, пили чай, и утреннее солнце не могло пробиться сквозь плотные шторы, но им было светло и так. Потому что свет был внутри них. В их взглядах, в их улыбках, в их простых, но таких важных словах. Happy end <3 «В конце концов, главное не то, сколько лет ты прожил, а то, что ты сделал с этими годами.» — Джордж Бернард Шоу «Вечность — это не бесконечное время, а момент, когда время останавливается.» — Милан Кундера.