"Midnight Kiss" / "Полночный поцелуй"

Это был один из тех вечеров, которые Джисон любил больше всего. Они просто сидели на кухне, пили чай (Джисон — с жасмином, Минхо — просто так, для вида, грея ладони о кружку), и Джисон рассказывал о сегодняшней практике. О том, как впервые ассистировал на настоящей операции, как у него дрожали руки, но главный хирург, пожилой мужчина с седыми висками и глазами, которые видели сотни таких операций, только усмехнулся и сказал: «Не дёргайся, сынок, больной от этого быстрее не заживёт». — Хён, ты бы видел! — Джисон размахивал руками, едва не опрокидывая чашку. — Они разрезали кожу, и там всё такое... живое! Кровь, мышцы, органы... Я думал, меня вырвет, честно. А потом смотрю — а хирург работает как часы, спокойно, уверенно, и вдруг понимаю: это же круто! Это же настоящее чудо — резать человека и собирать его обратно, как конструктор! Минхо слушал, улыбался, подливал ему чай. Ему нравилось смотреть на Джисона в такие моменты — когда тот горел, когда глаза светились, когда он забывал обо всём на свете, увлечённый своей страстью. В такие моменты Минхо особенно остро чувствовал, как сильно ему повезло. Что этот солнечный человек выбрал его. Что он здесь, рядом, живой, тёплый, настоящий. — Ты голоден? — спросил Минхо, когда Джисон на секунду замолчал, чтобы перевести дух. — Я могу приготовить рамён. — Не, я в общаге перекусил. Чонин суп сварил, представляешь? Сам, своими руками! Говорит, рецепт у мамы взял. — Джисон фыркнул. — На вкус как подошва, но я сделал вид, что вкусно. А то обидится. — Ты добрый. — Нет, я дипломатичный. — Джисон подмигнул. — Есть разница. Он допил чай, поставил кружку в раковину и потянулся, хрустнув суставами. Подошёл к Минхо, забрался к нему на колени — привычным движением, будто всегда так сидел. Обхватил руками шею, прижался щекой к груди. — Хён, — сказал он тихо. — А ты знаешь, что я счастлив? — Знаю. — И что я тебя люблю? — И это знаю. — И что я ни на кого тебя не променяю? — Тысячу раз слышал. — Ну и хорошо. — Джисон улыбнулся, чмокнул его в шею. — Просто хочу, чтобы ты всегда помнил. Минхо обнял его, прижал к себе крепче. Вдохнул запах — жасмин, шампунь, и просто Джисон, такой родной, что сердце щемило. — Я всегда помню, — ответил он. — Каждую секунду. Они сидели так, обнявшись, слушая тишину. За окном шумел ночной Сеул, где-то лаяла собака, проехала машина. А здесь, в этой маленькой квартире, было тепло и спокойно. Минхо гладил Джисона по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются позвонки, как ровно бьётся сердце. Размеренно, сильно, ритмично. — Ты сегодня какой-то тихий, — заметил Джисон, поднимая голову. — Устал? — Нет. Просто... — Минхо замялся, подбирая слова. — Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет. Что я снова один. Джисон нахмурился, провёл ладонью по его щеке. — Эй. Я здесь. И никуда не денусь. Понял? — Понял. — То-то же. Он потянулся и поцеловал Минхо — долго, нежно, смакуя каждое прикосновение. Минхо отвечал, чувствуя, как внутри разливается тепло. Такое редкое, такое драгоценное. — Пойдём спать, — прошептал Джисон, отстранившись. — Я устал, а ты меня смущаешь своими признаниями. — Я тебя смущаю? — Ага. — Джисон слез с его колен, потянул за руку. — Пошли, пошли. Они легли в постель, и Джисон привычно устроился у Минхо на груди, положив руку ему на сердце. — Хён, а почему у тебя сердце так редко бьётся? — спросил он сонно. — Я всё время забываю спросить. — Потому что я вампир, — усмехнулся Минхо. — У нас так положено. — А мне оно нравится. — Джисон зевнул. — Успокаивает. Как метроном. — Спи. — М-м-м... Он заснул быстро — всегда засыпал быстро, стоило только закрыть глаза. Минхо смотрел на него, на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на ровное дыхание, и думал о том, что это и есть счастье. Просто лежать, чувствовать тепло другого тела, слушать, как бьётся его сердце. Сердце Джисона. Которое вдруг забилось иначе. Минхо почувствовал это сразу — даже сквозь сон, даже сквозь дремоту. Ритм сбился, стал неровным, прерывистым. Он открыл глаза, прислушался. Сердце Джисона пропустило удар. Потом ещё один. — Джисон, — позвал он тихо, трогая его за плечо. — Ты как? Джисон не ответил. Только вздохнул во сне, и сердце снова пропустило удар. Минхо сел, включил свет. Лицо Джисона было бледным — бледнее обычного. На лбу выступила испарина. — Джисон! — Минхо тряхнул его сильнее. — Проснись! Веки дрогнули. Джисон открыл глаза — мутные, не фокусирующиеся, и вдруг схватился за грудь. — Хён... — прошептал он. — Что-то... не так... — Что? Что болит? — Грудь... — Джисон дышал часто, поверхностно. — Жжёт... и дышать тяжело... Минхо прижал ухо к его груди. Сердце билось, но как попало — то быстро, то медленно, с долгими паузами, когда казалось, что оно вообще остановилось. — Скорая, — сказал Минхо, хватая телефон. — Сейчас вызову скорую. — Нет... — Джисон схватил его за руку. Пальцы были холодными и слабыми. — Не надо... просто полежим... пройдёт... — Не пройдёт, — отрезал Минхо, набирая номер. — У тебя сердечный приступ. Я слышу. Джисон попытался улыбнуться, но вышла лишь жалкая гримаса. — Откуда ты знаешь? Ты же не врач... — Я слышу твоё сердце, — ответил Минхо, прижимая телефон к уху. — Оно сходит с ума. Он назвал адрес, бросил трубку и склонился над Джисоном. Тот тяжело дышал, хватая ртом воздух, глаза закатывались. — Не смей, — прошептал Минхо, сжимая его руку. — Не смей уходить, слышишь? — Хён... — Джисон смотрел на него с какой-то странной нежностью, будто сквозь боль, сквозь страх, сквозь приближающуюся темноту видел только его. — Если что... ты знаешь... я не боюсь... — Заткнись. — Минхо прижался губами к его лбу. — Ты не умрёшь. Я не дам тебе умереть. Джисон хотел что-то ответить, но вдруг закашлялся, выгнулся дугой, и Минхо почувствовал, как сердце под его ладонью остановилось. На секунду. На две. Забилось снова — слабо, неровно, еле живое. — Держись, — шептал Минхо. — Слышишь? Держись. Скорая уже едет. Ещё немного. Скорая приехала через семь минут. Для Минхо эти минуты длились вечность. Он сидел рядом с Джисоном, держал его за руку, гладил по голове, шептал что-то бессвязное — сам не помнил что. Главное, чтобы голос звучал, чтобы Джисон слышал, что он рядом. Врачи влетели в квартиру, оттеснили его, накинулись на Джисона с проводами и приборами. Минхо стоял в стороне, сжимая кулаки так, что когти впивались в ладони, и смотрел. Смотрел, как они делают уколы, как подключают капельницы, как грузят его на носилки. — Вы с нами? — спросил кто-то. Минхо кивнул. Он уже был в куртке, уже стоял у двери. Ждал только, когда можно будет последовать за ними. В машине скорой он сидел, вцепившись в поручень, и слушал. Слушал, как бьётся сердце Джисона — слабо, с перебоями, с долгими паузами. Слушал, как врачи переговариваются между собой тихими голосами: «Давление падает», «Пульс нитевидный», «Готовьте дефибриллятор». — Не надо, — сказал Минхо, и врач вздрогнул, обернувшись. — У него всегда было слабое сердце. Он говорил. — Мы сделаем всё возможное, — ответил врач. И отвёл глаза. В больнице Джисона сразу увезли в реанимацию. Минхо оставили в коридоре — на жёстком пластиковом стуле, под ярким белым светом, который резал глаза. Он сидел и слушал. Он слышал всё. Каждое слово врачей за закрытыми дверями. Каждый писк приборов. Каждый раз, когда сердце Джисона останавливалось и его запускали снова. — Множественные нарушения ритма... фибрилляция желудочков... ещё разряд... — Давление не поднимается... — Потеря сознания... зрачки не реагируют... — Ещё разряд! Минхо сидел неподвижно, только пальцы гладили плюшевого зайца, которого он успел схватить с кровати. Заяц пах Джисоном. Тем вечером, тем счастьем, которое было всего пару часов назад. Через два часа вышел врач. Усталый, с красными глазами, в халате, забрызганном кровью. Кровью Джисона. — Вы родственник? — Да. — Минхо поднялся. Ноги слушались плохо, будто не свои. — Состояние крайне тяжёлое. Обширный инфаркт, множественные нарушения ритма. Мы делаем всё возможное, но... — Врач замолчал, подбирая слова. Смотреть в глаза Минхо ему было явно трудно. — Если он доживёт до утра, это будет чудо. Готовьтесь к худшему. Минхо кивнул. Говорить он не мог. — Можете зайти на минуту. Только на минуту. В палате было тихо, только пищали приборы. Джисон лежал весь в трубках, проводах, бинтах. Лицо бледное, почти синее, губы серые, под глазами тени. Грудь поднималась еле-еле — каждый вздох давался с трудом. Минхо сел на край койки, взял его руку. Пальцы были холодными, безжизненными. — Джисон, — позвал он тихо. — Ты слышишь меня? Веки дрогнули. Медленно, с нечеловеческим усилием Джисон открыл глаза — мутные, расфокусированные, но живые. Он смотрел куда-то сквозь Минхо, потом взгляд сфокусировался. — Хён... — голос был тихим, как шелест листьев. Казалось, каждое слово стоит ему невероятных усилий. — Ты здесь... — Я здесь, родной. Я рядом. — Минхо сжал его руку, боясь сделать больно, но Джисон даже не почувствовал. — Больно... — прошептал он. — Очень больно... Всё болит... не могу... — Знаю. Потерпи, пожалуйста. Врачи делают всё возможное. — Врачи... — Джисон попытался улыбнуться, вышло криво, больше похоже на гримасу боли. — Я сам врач... ну, почти... понимаю... какие шансы... — Не говори так. — Правду говорю... — Он замолчал, собираясь с силами. Глаза закрылись, и Минхо испугался, что это конец, но Джисон снова открыл их. — Хён... я умираю? Минхо проглотил комок в горле. Вампиры не плачут — у них нет слёз. Но сейчас ему казалось, что глаза жжёт так, будто по щекам текут ручьи. — Нет. Ты не умрёшь. — Не ври... я чувствую... — Джисон слабо сжал его пальцы. — Страшно... не хочу... я так мало успел... с тобой... — Ты успеешь всё, — Минхо наклонился ближе, коснулся губами его лба. — Ты успеешь всё, что захочешь. Только держись. — Не могу... сил нет... Минхо оглянулся на дверь. Стеклянная, через неё видно коридор. Медсестра сидит за стойкой, заполняет бумаги. В любой момент может войти. — Джисон, — он заглянул в его глаза, почти провалившиеся, потерявшие цвет. — Ты хочешь стать вампиром? Джисон моргнул медленно, будто переваривая информацию. — Помню... ты говорил, что я буду страдать... что вечность — это не подарок... — еле тихо говорил Хан — Я не хотел тебя обрекать на вечность, — перебил Минхо. Голос дрогнул, сорвался. — Потому что знаю, каково это. Потому что видел, как люди сходили с ума от бессмертия. Потому что боялся за тебя. Но сейчас... — он сглотнул, — сейчас выбора нет. Либо ты умрёшь человеком через несколько часов, либо будешь жить вампиром. Со мной. Навсегда. — Навсегда... — Джисон улыбнулся — слабо, еле заметно, но искренне. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь приближающуюся смерть. — Это хорошо... с тобой... навсегда... — Ты согласен? — Да... конечно да... только... — Джисон поморщился от нового приступа боли, — больно будет? — Очень. — Минхо не стал врать. — Я не буду тебе врать. Это самая сильная боль, которую ты когда-либо испытывал. Твоё тело будет гореть, перерождаться, умирать и снова оживать. Каждая клетка будет кричать. Но я буду рядом. Всё время. Я не оставлю тебя. — Ты... будешь держать... за руку? — Джисон смотрел на него с какой-то детской надеждой. — Буду. И не только за руку. Я буду держать тебя всего. Всё время. Пока не закончится. — Тогда... давай... — Джисон прикрыл глаза. — Только быстро... пока я не отключился... пока ещё чувствую тебя... Минхо оглянулся на дверь. Медсестра всё ещё сидела за стойкой, листая какие-то бумаги. Он перевёл взгляд на Джисона — на его бледное лицо, на капельницы, на провода, которые уже не помогут. На монитор, где сердце билось всё реже, всё слабее. Времени не было. Совсем. — Сейчас, родной. Только потерпи. Он разорвал свою рубашку одним движением, обнажив грудь. Когти — длинные, острые, которые он так старательно прятал от Джисона все эти месяцы — вспороли кожу прямо над сердцем. Боль была привычной, почти приятной на фоне того, что творилось в душе. Кровь хлынула тёплая, густая, древняя — та самая, что хранила в себе силу двух столетий, сотни жизней, тысячу смертей. — Открой рот, — скомандовал он, прижимая голову Джисона к ране. — Пей. Пей, сколько сможешь. Это единственный шанс. Джисон послушно прильнул губами, начал пить. Сначала слабо, неуверенно, потом сильнее, будто тело само поняло, что это нужно. Минхо чувствовал, как кровь уходит из него, переливается в умирающее тело любимого. Как сердце Джисона бьётся всё слабее — процесс обращения ещё не начался, а смерть уже подступала. — Давай, милый, — шептал Минхо, гладя его по голове. — Ещё немного. Ты сможешь. Ты сильный. Ты всегда был сильным. Помнишь, как ты не побоялся подойти ко мне в том переулке, когда я был голоден и страшен? Помнишь, как сказал, что я не монстр? Ты единственный, кто так сказал. За двести лет. Ты единственный, кто увидел во мне человека. Ты не можешь уйти. Слышишь? Ты не можешь меня оставить. Я без тебя не смогу. Я снова стану тем монстром, которым был до тебя. Ты нужен мне. Пожалуйста, Джисон. Пей. Ещё немного. Джисон пил. Глоток за глотком, втягивая в себя древнюю силу, которая должна была либо спасти его, либо уничтожить. Монитор за спиной запищал — противно, на одной ноте. Сердце Джисона остановилось. Минхо замер на секунду, чувствуя, как мир рушится. Как всё, что было важно, всё, ради чего он жил эти месяцы, уходит сквозь пальцы. Но он продолжал держать голову Джисона у своей груди, продолжал вливать кровь. Процесс обращения требовал, чтобы сердце остановилось — это было частью перерождения. Старое должно умереть, чтобы родилось новое. Но если крови окажется недостаточно, если она не успеет пропитать каждую клетку, Джисон не вернётся. Никогда. — Ну же, — шептал Минхо. — Ну же, давай. Ты можешь. Ты справишься. Пей. Пей, родной. Я здесь. Я с тобой. Секунды тянулись вечность. Дверь скрипнула — вошла медсестра, взглянула на монитор, на тело Джисона, на Минхо, склонившегося над ним. В ужасе открыла рот, собираясь закричать. Минхо поднял на неё глаза — чёрные, бездонные, вампирские, в которых плескалась вся тьма его существа, вся боль, весь страх, вся решимость. — Спи, — приказал он тихо, но властно. Голос звучал нечеловечески, низко, пробирая до костей. — Ты ничего не видела. Ты выйдешь и забудешь. Медсестра моргнула, кивнула, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Минхо знал, что через минуту она очнётся и не вспомнит ни этого разговора, ни того, что видела в палате. Главное — успеть. Тело Джисона дёрнулось. Первая судорога прошла по рукам — пальцы скрючились, вцепились в простыню. Потом по ногам, по всему телу. Глаза распахнулись — чёрные, абсолютно чёрные, без белков, без радужки, только тьма. Джисон смотрел на Минхо и не видел, только чувствовал запах крови, только жаждал ещё. Он дёрнулся, пытаясь снова припасть к ране, но Минхо удержал его. — Тихо, — приказал он, прижимая Джисона к себе, не давая сорваться. — Тихо, родной. Это пройдёт. Сейчас пройдёт. Джисон бился в конвульсиях, царапал воздух, пытался вырваться. Из горла вырывались звуки — не крики, не стоны, что-то среднее, похожее на вой раненого зверя. Минхо держал его, шептал ласковые слова, гладил по голове, по спине, по лицу, стирая пот и кровь, которые выступали на коже. — Я рядом, — твердил он. — Я здесь, никогда не уйду, слышишь? Ты не один, я с тобой, всегда буду с тобой, только потерпи, милый, потерпи. Это скоро закончится. Ты сильный, ты справишься. Я знаю, ты справишься. Я в тебя верю. Только не сдавайся. Он чувствовал, как под его руками меняется тело Джисона. Как срастаются разорванные ткани, как восстанавливаются сосуды, как сердце — мёртвое, остановившееся — начинает биться снова, но иначе. Редко, сильно, как у вампиров. Как у него самого. Процесс шёл, но боль при этом была чудовищной. Минхо помнил свою — ему казалось тогда, что он умирает снова и снова, сотню раз подряд, что его разрывают на части и собирают заново, неправильно, криво, больно. И сейчас Джисон проходил через то же самое. — Терпи, любимый, терпи, — шептал Минхо, чувствуя, как по щекам текут слёзы — настоящие, вампирские, которые, как говорят, не бывают. Но они были. — Скоро пройдёт. Осталось немного. Ты почти справился. Я горжусь тобой. Слышишь? Я так тобой горжусь. Конвульсии длились долго. Минуты, часы — Минхо потерял счёт времени. Он только держал Джисона, не давая ему расшибиться, и ждал. Ждал, когда это закончится. Ждал, когда он откроет глаза. А потом Джисон затих. Он лежал в руках Минхо, тяжело дыша — впервые за эти минуты дыша ровно, спокойно. Глаза закрыты, лицо расслаблено, разгладились морщинки боли. Раны на теле почти исчезли — только розовые полоски там, где минуту назад зияли страшные разрывы. Минхо ждал. Не дыша. Боясь пошевелиться. Джисон открыл глаза. Теперь они были нормальными — тёмными, красивыми, с радужкой и белками. Только чуть темнее, чем раньше, чуть глубже, чуть... иначе. Он посмотрел на Минхо, потом на свои руки, потом снова на Минхо. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо всегда переворачивалось внутри. — Хён? — голос звучал хрипло, но уверенно. Силы возвращались с каждой секундой. — Я... жив? — Жив, — выдохнул Минхо. Голос дрогнул, сорвался. — Ты жив, родной. Ты жив. — было больно... — Джисон поморщился, вспоминая. — Как будто меня через мясорубку пропустили и собрали обратно. И подожгли зачем-то. И ещё раз пропустили. — Знаю. — Минхо прижал его к себе крепче, чувствуя, как бьётся сердце — новое, сильное, вампирское. — Я помню. Но теперь всё позади. Джисон попытался сесть — и вдруг встал, рванув с места с такой скоростью, что врезался в стену. Минхо еле успел подскочить к нему. — Ого! — Джисон выпучил глаза, потирая ушибленный лоб. — Что это было? — Ты пока не контролируешь скорость, — объяснил Минхо, пряча улыбку. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. — Надо учиться заново. Всему надо учиться заново. — Ничего себе... — Джисон осмотрел палату, заметил провода, торчащие из разорванной одежды, капельницы, которые уже не нужны, пустые пакеты с кровью — своей, человеческой, той, что вытекла из него и теперь была не нужна. — Чёрт, хён, а что с врачами? Они же увидят... — Увидят, что ты жив и здоров. — Минхо посмотрел на дверь. — И не поверят своим глазам. Придётся придумывать легенду. — Легенду... — Джисон вдруг хихикнул. — Звучит как в кино. Я теперь вампир, у меня будет легенда. Круто. Минхо не выдержал, рассмеялся — от облегчения, от счастья, от того, что Джисон снова с ним, что он жив, что он шутит, что всё будет хорошо. Смех вырывался из груди вместе со слезами, которых не могло быть, но они были. — Ты невыносим, — сказал он, прижимая его к себе. — Знаю. — Джисон обнял его в ответ. — Но ты меня любишь. И теперь навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался Минхо. Дверь распахнулась. Влетел врач, за ним медсестра — та самая, которая уже ничего не помнила. Увидели Джисона, сидящего на кровати, целого и невредимого, с чистой кожей без единой царапины, и замерли на пороге. — Этого... не может быть, — выдохнул врач. — У вас была остановка сердца, множественные нарушения ритма... вы были при смерти... я своими глазами видел монитор... — Видимо, организм сильный, — Джисон улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — И хён помог. Очень переживал, всю ночь сидел рядом. Наверное, его любовь меня спасла. Врач переводил взгляд с него на Минхо и обратно. Медсестра смотрела куда-то в сторону, явно пытаясь уловить обрывки воспоминаний, которые ускользали. — Мы... проведём обследование, — сказал врач неуверенно. — Нужно понять, как такое возможно... — Конечно, — кивнул Джисон. — Обследуйте. Только можно я сначала хёна обниму? А то испугался очень, думал, всё, конец. Он потянулся к Минхо, обнял его, прижался всем телом. Шепнул на ухо: — Чувствуешь? У меня сердце теперь бьётся реже. Как у тебя. Мы одинаковые. — Чувствую, — так же тихо ответил Минхо. — Ты теперь часть меня. Навсегда. — Навсегда, — повторил Джисон. Обследование длилось несколько часов. Врачи ходили ошарашенные, смотрели на кардиограмму, где сердце билось ровно, но слишком медленно — сорок ударов в минуту. Смотрели на анализы, где не было следов недавнего инфаркта. Смотрели на Джисона, который сиял улыбкой и рассказывал, что чувствует себя отлично. — Это... аномалия, — бормотал заведующий отделением. — Спонтанная ремиссия. Крайне редкий случай. Мы напишем статью в медицинский журнал... — Пишите, — разрешил Джисон, болтая ногами. — Только фамилию мою не указывайте, а то вдруг охотники за чудесами приставать начнут. Медсестры хихикали. Врач кивал, записывая что-то в блокнот. Минхо стоял в углу палаты и ждал, когда можно будет наконец забрать Джисона домой. К вечеру их отпустили. С напутствиями, рекомендациями и обещанием явиться на повторный осмотр через месяц. Джисон кивал, улыбался, благодарил, а выйдя за порог больницы, схватил Минхо за руку и потащил в ближайший переулок. — Хён, — выдохнул он, прижимаясь к стене. — Там столько запахов... я с ума схожу... кровь, лекарства, люди... у каждого свой запах... это невыносимо... — Привыкнешь, — Минхо обнял его, прижал к себе, давая ощущение безопасности. — Первое время всегда тяжело. Но я рядом. Я помогу. — Знаю. — Джисон уткнулся носом ему в шею, глубоко вдохнул. — Ты пахнешь иначе, чем все. Как... дом. Как безопасность. Как любовь. Ты пахнешь мной. Наверное, теперь это навечно. — именно, — подтвердил Минхо. — Пойдём домой, — прошептал Джисон. — Я хочу лечь и просто лежать с тобой. Чувствовать тебя. Убедиться, что это не сон. — Пойдём. Дома их встретила тишина и темнота. Минхо зажёг торшер в углу, помог Джисону раздеться — тот всё ещё двигался неуклюже, не рассчитавая силы, чуть не порвал рубашку, когда стягивал её через голову. — Осторожнее, — улыбнулся Минхо. — Вещей не напасёшься. — Я теперь сильный, — Джисон посмотрел на свои руки. — Очень сильный. Чувствуешь? — Чувствую. Они легли в постель, и Джисон прижался к Минхо всем телом, обхватил руками, ногами, будто пытался слиться с ним воедино. — Хён, — прошептал он. — А я теперь буду жить вечно? — Вечно. — И мы всегда будем вместе? — Всегда. — И ты не пожалеешь? Что сделал это? Минхо повернулся к нему, взял лицо в ладони. — Слушай меня, — сказал он серьёзно. — Я ни о чём не жалею. Ты — лучшее, что случилось со мной за двести лет. Если бы я мог вернуться назад и выбрать снова, я бы сделал то же самое. Тысячу раз. Миллион. Джисон смотрел на него, и в глазах блестели слёзы. — Хён... — Что? — Поцелуй меня. Минхо наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, оосторожно, будто впервые. Джисон отвечал, прижимался ближе, и в этом поцелуе было всё — страх, облегчение, счастье, благодарность. И новое, странное чувство — кровь под губами пахла иначе, острее, призывнее. Джисон чувствовал, как внутри просыпается голод, но рядом с этим голодом — любовь, такая сильная, что затмевала всё. — Хён, — прошептал он, отстранившись. — Я чувствую твою кровь. Она так близко. Я хочу... — Не сейчас, — мягко сказал Минхо. — Ты должен научиться контролировать голод. Иначе будет трудно. — А если я не справлюсь? — Справишься. Я помогу. Джисон кивнул, снова прижался к нему. Слушал, как бьётся сердце — редкое, сильное, вампирское. Как его собственное сердце теперь. — Странно, — сказал он. — Я слышу всё. Твоё сердце. Своё. Ток крови в венах. Даже как ты дышишь. — Привыкнешь. — А ты привык? За двести лет? — Привык. Но иногда хочется тишины. — Минхо усмехнулся. — Но с тобой, наверное, тишины не будет. — Не будет, — согласился Джисон. — Я теперь вечно буду тебя доставать. — Я знаю. И это... хорошо. Они замолчали. Лежали, обнявшись, слушая друг друга. За окном шумел Сеул, но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. — Хён, — позвал Джисон. — М? — А что теперь будет? С нами? С моей учёбой? С Чонином? — Будет по-другому, — ответил Минхо. — Ты не сможешь выходить днём. Придётся придумать легенду для друзей и семьи. Скажешь, что устроился на ночную работу, что у тебя сменился режим. Встречаться сможете, но реже и только в тёмное время суток. — Грустно, — вздохнул Джисон. — Но я выбираю тебя. Всегда выбирал. — Я знаю. — И ты меня выбираешь? — Всегда. Джисон улыбнулся, поцеловал его в ключицу. — Тогда всё хорошо. Первые дни были самыми трудными. Джисон учился жить в новом теле — контролировать скорость, силу, чувства. Голод накатывал волнами, и Минхо приходилось буквально сидеть на нём, чтобы тот не сорвался на прохожих. — Хён, я не могу, — стонал Джисон, прижимаясь к нему. — Запах... везде этот запах... у людей такая вкусная кровь... — Знаю, — Минхо держал его за руки. — Но ты справишься. Я справился. И ты сможешь. — Как ты вообще выжил двести лет? — Плохо, — усмехнулся Минхо. — Очень плохо. Но теперь у меня есть ты. И у тебя есть я. Вместе легче. Джисон учился пить синтетическую кровь. Минхо водил его в те самые подпольные магазины, показывал, что выбирать. Джисон с любопытством разглядывал полки с разноцветными пакетами. — Ничего себе, — бормотал он. — А тут и правда со вкусами. Клубника, вишня, даже мохито есть. Мохито, хён! Кровь со вкусом мохито! — Не вздумай, — строго сказал Минхо. — Алкоголь тебе ни к чему. — Я вообще-то про безалкогольный мохито думал. — Джисон хихикнул. — Но ладно, возьму классику. Для начала. Дома они пили кровь вместе — впервые за всё время Минхо мог разделить трапезу с любимым. Это было странно и удивительно. Они сидели на кухне, каждый со своим пакетом, и Джисон морщился: — Странный вкус. Не такой, как у тебя. — У меня особенная, — усмехнулся Минхо. — Древняя. — А можно мне ещё твоей? — Джисон посмотрел на него щенячьими глазами. — Нельзя. Привыкай к синтетике. Моя кровь — только в крайнем случае. — Ну пожалуйста... — Нет. Джисон надул губы, но спорить не стал. Потом вдруг спросил: — А мы теперь можем... ну... заниматься любовью по-другому? Типа, кусать друг друга и всё такое? Минхо поперхнулся кровью. — Ты о чём? — Ну, я читал в интернете... там пишут, что у вампиров это особенно... чувствительно. Когда кусаешь того, кого любишь, это почти как... — Джисон! — Что? Я просто интересуюсь! Минхо закрыл лицо рукой. — Ты невыносим. — Знаю. — Джисон подошёл, сел к нему на колени. — Но ты меня любишь. И теперь навсегда. Так что привыкай. Минхо вздохнул, обнял его. — Привыкаю. Уже двести лет привыкаю к разным вещам. К тебе, наверное, будет сложнее всего. — Сложнее, но интереснее, — Джисон чмокнул его в нос. — Слушай, а давай сегодня попробуем? Ну, покусать друг друга? Мне правда интересно. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Минхо посмотрел на него. Глаза Джисона горели любопытством и желанием — совсем как раньше, когда он просил сводить его в парк аттракционов. Только теперь в них было что-то ещё — глубокая, первобытная тяга, которую Минхо знал слишком хорошо. — Ладно, — сдался Минхо. — Но только осторожно. И если будет больно — сразу говори. — Договорились. Той ночью они открыли для себя новые грани близости. Когда Минхо впился зубами в шею Джисона — осторожно, едва касаясь, — тот выгнулся дугой и застонал так, что Минхо чуть не потерял контроль. Кровь была сладкой, пьянящей, совсем другой, чем раньше. Теперь в ней чувствовалась сила — его сила, переданная Джисону. — Хён... — выдохнул Джисон, когда Минхо отстранился и зализал ранки. — Это... невероятно... Я чувствую тебя... каждую клетку... — Я знаю, — прошептал Минхо. — Это связь. Теперь мы связаны навсегда. — А можно я тебя? — Джисон смотрел на него голодными глазами — не от голода, от желания. — Можно. Джисон наклонился, коснулся губами его шеи. Клыки — новые, острые — легко прокололи кожу. Минхо зажмурился, чувствуя, как кровь уходит из него, как Джисон пьёт, и как вместе с этим между ними возникает что-то неразрывное. Что-то вечное. Когда Джисон оторвался, на его губах остался алый след. Он облизал их, улыбнулся. — Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. Ты вкусный, хён. — Ты сошёл с ума. — Наверное. — Джисон прижался к нему. — Но это хорошее безумие. Они лежали в постели, переплетясь телами, и Минхо гладил его по спине, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. — Не жалеешь? — спросил он тихо. — О чём? — О том, что стал вампиром. Что никогда не увидишь солнца. Не сможешь нормально общаться с друзьями. Не состаришься рядом с ними. Джисон помолчал. Потом поднял голову, посмотрел в глаза. — Знаешь, — сказал он серьёзно. — Я думал об этом. Когда лежал в больнице и чувствовал, как умираю, я думал только об одном: что не успел с тобой всего. Не успел нагуляться, насмеяться, налюбиться. И когда ты предложил мне стать вампиром, я понял: это шанс. Шанс успеть всё. С тобой. — Но вечность — это долго. — Долго, — согласился Джисон. — Но с тобой — не страшно. Мы будем путешествовать. Учиться новому. Смотреть, как меняется мир. А когда устанем — просто сидеть вот так, обнявшись, и слушать тишину. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Ты правда не боишься? — Нет. — Джисон улыбнулся. — Потому что ты рядом. И потому что я люблю тебя. А любовь — это сильнее страха. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Минхо. — Сильнее, чем можно представить. — Знаю. — Джисон поцеловал его. — Поэтому всё хорошо. Они заснули под утро, обнявшись, и Минхо впервые за двести лет не думал о том, что будет завтра. Потому что завтра было — с Джисоном. И этого было достаточно. Прошло несколько месяцев. Джисон освоился в новой жизни. Научился контролировать голод, скорость, силу. Научился выходить на улицу только ночью и спать днём. Научился врать друзьям и семье — говорил, что устроился на ночную работу, что у него всё отлично, что он просто занят. Чонин иногда заходил к ним — Минхо специально снял квартиру попросторнее, чтобы можно было принимать гостей. Джисон готовил (теперь уже по-настоящему, потому что вампиры могут есть человеческую еду, просто не получают от неё питательных веществ), они болтали, смеялись, и Чонин ни о чём не догадывался. — Твой хён всё такой же загадочный, — говорил он Джисону. — Вечно в тени сидит, молчит. Но видно, что любит тебя. По глазам видно. — Знаю, — улыбался Джисон. — Я тоже его люблю. Они гуляли по ночам — теперь уже не боясь, что Минхо сорвётся. Джисон тоже стал охотником, тоже чувствовал запахи, тоже видел в темноте. Сеул открылся им с новой стороны — город, который никогда не спит, стал их домом. — Смотри, — Джисон показывал на небо. — Луна. Такая же, как в тот вечер, когда мы впервые поцеловались. Помнишь? — Помню, — Минхо обнял его за плечи. — Ты тогда сказал, что я светлюсь ярче луны. — И сейчас светишься. — Джисон повернулся к нему. — Ты всегда светишься. Для меня. Они поцеловались под луной — два вампира, которые нашли друг друга вопреки всему. И вечность больше не пугала их. Потому что они были вместе. — Хён, — сказал Джисон, когда они шли домой. — А ты знаешь, что я счастлив? — Знаю. — И что я тебя люблю? — И это знаю. — И что я ни за что не променял бы эту жизнь на человеческую? — Тысячу раз слышал. — Ну и хорошо. — Джисон взял его за руку. — Просто хочу, чтобы ты всегда помнил. — Я всегда помню. — Минхо сжал его пальцы. — Каждую секунду. Они вошли в подъезд, поднялись в квартиру. Джисон включил свет, заварил себе чай — просто так, для вкуса, и они сели на подоконник, глядя на ночной город. — О чём думаешь? — спросил Минхо. — О том, сколько всего мы ещё успеем, — ответил Джисон. — Вечность — это так долго. Мы можем объехать весь мир. Можем выучить сто языков. Можем прочитать все книги. Можем... — Можем просто быть вместе, — перебил Минхо. — Этого достаточно. Джисон улыбнулся, прижался к нему. — Достаточно. И они сидели так до рассвета, который не могли видеть, но чувствовали сердцем. Потому что их сердца бились в унисон — одно на двоих, на вечность. Вдвоём. Навсегда. Happy End ^^