Цветы зла

Утро началось с того, что Уэнсдей проснулась за пять минут до будильника, который сама же и поставила накануне вечером - чтобы не пропустить завтрак, чтобы не думать, чтобы занять голову хоть чем-то, кроме вчерашнего. Это не помогло. Первым делом, еще не открыв глаза, она поднесла руку к лицу и коснулась того места за ухом, где вчера были пальцы Энид. Кожа там уже не горела, но память об этом прикосновении въелась глубже, чем любой шрам. - Мда, - прошептала она в подушку. - Я действительно в дешевой драме. Она села на кровати, чувствуя привычную ноющую боль в тазу. Громов говорил, что это нормально - кости срастаются, мышцы привыкают к нагрузке. Уэнсдей подозревала, что боль эта теперь будет с ней всегда - не физическая, а та, другая, которую не зафиксируешь ни на одном рентгене. Она посмотрела на часы. Энид обычно приходила в девять, после утреннего обхода. Полтора часа. Полтора часа можно было убить на завтрак, на книгу, на упражнения, которые велел делать Громов. Можно было даже попытаться не думать о розовых волосах и голубых глазах с золотыми крапинками. Уэнсдей попыталась. У нее не вышло. Ровно в девять дверь открылась. Уэнсдей сидела в кровати с книгой в руках, делая вид, что читает уже десять минут, хотя на самом деле все это время смотрела на дверь и ждала. Энид вошла с подносом в руках. На подносе стояли две чашки кофе, тарелка с тостами и маленькая вазочка с джемом - все, как обычно. Сегодня она была в своей обычной медицинской форме, розовые волосы собраны в аккуратный пучок, и только в том, как она остановилась на пороге и посмотрела на Уэнсдей, чувствовалось что-то другое. Неловкость. Та самая утренняя неловкость, когда помнишь каждое движение вчерашнего вечера, но не знаешь, как теперь себя вести. - Доброе утро, - сказала Энид, ставя поднос на тумбочку. Голос звучал ровно, профессионально, но взгляд задержался на лице Уэнсдей на секунду дольше положенного. - Доброе утро, - ответила Уэнсдей таким же ровным тоном. Они посмотрели друг на друга. В палате повисла тишина, которая бывает, когда двое одновременно думают об одном и том же, но никто не решается заговорить первым. - Как спалось? - спросила Энид, доставая тонометр. - Отвратительно, - машинально ответила Уэнсдей, протягивая руку для измерения давления. - Почему? Что-то болит? - Да, - Уэнсдей посмотрела на нее в упор. - Здесь, - она коснулась пальцем уха. - И здесь, - палец переместился на грудь, туда, где под ребрами бешено колотилось сердце. Энид замерла с манжетой в руках. На ее щеках появился легкий румянец - едва заметный, но Уэнсдей его увидела. - Давление, - сказала Энид хрипловато, - немного повышено. Но в пределах нормы. - Это все кофе, - отозвалась Уэнсдей. - Ваш кофе действует на меня как наркотик. - Это просто кофе, - Энид быстро записала показатели и убрала тонометр. - Обычный черный кофе. - Ничего в вас нет обычного, - возразила Уэнсдей, принимая из ее рук чашку. - Даже в вашем кофе. Энид улыбнулась теплой улыбкой, от которой у Уэнсдей внутри все переворачивалось. - Вы сегодня в ударе, мисс Аддамс. - Я всегда в ударе, доктор Синклер. Просто вы замечаете это только сейчас. Они пили кофе молча. Но в этом молчании не было напряжения - только странное, зыбкое тепло, которое с каждым глотком разливалось по телу. - У меня для тебя новости, - сказала Энид, когда чашки опустели. - Хорошие. Громов сказал, что ты готова к выписке. Через три-четыре дня, если финальные тесты будут в норме. Уэнсдей замерла с чашкой в руках. - Три-четыре дня, - повторила она. - Да, - Энид отвела взгляд. - Ты... Ты, наверное, рада. Вернешься в свой офис, к своим миллионам, к своей нормальной жизни. - Нормальной, - эхом отозвалась Уэнсдей. - Ты считаешь, что моя жизнь - нормальная? - Ну, - Энид пожала плечами, - богатая, успешная, независимая. Для многих это идеал. - Для многих, - согласилась Уэнсдей. - Но не для меня. Она поставила чашку и посмотрела на Энид в упор. - Моя нормальная жизнь, доктор Синклер, - это одиночество в особняке, где даже скелеты в шкафу молчат. Это ужины с родителями, которые смотрят на меня как на экспонат. Это сделки, после которых хочется выпить яду, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Энид молчала, глядя на нее широко открытыми глазами. - Здесь, - Уэнсдей обвела рукой палату, - я впервые за долгие годы почувствовала... - она запнулась, подбирая слово. - Жизнь. Настоящую. Со всеми ее уродливыми проявлениями. Болью. Страхом. Скукой. И... - она снова запнулась. - И нашим кофе. - Уэнсдей... - начала Энид. - Ничего не говори, - перебила та. - Я не жалуюсь. Я просто констатирую факты. И факт в том, что я не знаю, как буду жить дальше. После того, как перестану видеть тебя каждый день. Она сказала это и сразу пожалела. Слишком откровенно. Слишком честно. Слишком похоже на то, о чем она договорилась не сообщать. Но Энид не сбежала. Она сидела на стуле, смотрела на Уэнсдей, и в ее глазах было что-то, от чего у той снова перехватило дыхание. - Я тоже не знаю, - тихо сказала Энид. - Как жить дальше. После того, как ты уедешь. Они смотрели друг на друга. В палате было тихо - только монитор пищал где-то в углу. - Громов сказал, - вдруг заговорила Энид, отводя взгляд, - что тебе нужна пробная вылазка. Прогулка на улицу, чтобы привыкать к нагрузкам. Я... я могу сопровождать. Если хочешь. - Хочу, - ответила Уэнсдей, не раздумывая ни секунды. Через час они стояли в холле первого этажа. Уэнсдей - в черном пальто, которое Ларч привез по ее просьбе еще неделю назад («на всякий случай»), с тростью в руке и с непривычным чувством легкости в груди. Энид - в своей обычной куртке, с огромным черным зонтом в руках и с таким выражением лица, будто собиралась на важнейшую операцию в своей жизни. - Ты уверена, что хочешь идти? - спросила она в который раз. - Можем просто посидеть в холле... - Энид, - перебила Уэнсдей. - Если ты спросишь меня об этом еще раз, я уйду одна. Без трости. Ползком, если потребуется. - Ладно-ладно, - Энид подняла руки в примирительном жесте. - Идем. Она открыла дверь, и холодный осенний воздух ударил в лицо. Уэнсдей сделала шаг вперед и замерла на пороге. Небо. Она смотрела на небо. Не через стекло, не через больничное окно. Живое, серое, низкое, набухшее дождем, но настоящее. Она чувствовала его каждой клеткой кожи. - Я думала, что никогда больше не увижу небо не через стекло, - сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. Энид встала рядом, раскрыла зонт, укрывая их обеих от начинающего моросить дождя. - А я думала, - ответила она так же тихо, - что никогда не увижу тебя под этим небом. Уэнсдей повернула голову. Энид смотрела на нее - не на небо, не на дождь, не на зонт. Только на нее. И в ее глазах было столько тепла, что холодный день перестал существовать. - Пойдем, - сказала Уэнсдей, первой отводя взгляд. - Громов сказал, что мне нужна нагрузка. Они пошли по дорожке, ведущей в небольшой парк, Стуивзант Сквер, рядом с клиникой. Уэнсдей медленно переставляла ноги, опираясь на трость, чувствуя, как мышцы протестуют против ходьбы по неровной земле. Энид шла рядом, держа зонт так, чтобы укрывать их обеих, и то и дело бросала на нее тревожные взгляды. - Я не стеклянная, - заметила Уэнсдей после очередного такого взгляда. - И не рассыплюсь от одного лишнего шага. - Знаю, - отозвалась Энид. - Но если ты упадешь, мне придется тебя нести, а я после вчерашней смены не в той форме, чтобы таскать на себе пациенток. - Ты считаешь, что я тяжелая? - усмехнулась Уэнсдей. - Я считаю, что ты бесценная, - вырвалось у Энид раньше, чем она успела подумать. Они обе замерли. Повисла тишина, в которой было слышно только, как дождь барабанит по зонту и где-то далеко сигналит машина. - Я... - начала Энид. - Идем, - перебила Уэнсдей, снова трогаясь с места. - Здесь есть скамейка. Я хочу сесть. Они дошли до скамейки, стоящей под старым кленом. Уэнсдей опустилась на нее с явным облегчением. Энид села рядом, все еще держа зонт над их головами. Парк при больнице был пуст. Мокрые деревья, мокрая трава, мокрые листья под ногами. Серое небо, тяжелые тучи, холодный ветер. Идиллия для Уэнсдей Аддамс. - Красиво, - сказала она, глядя на облетающий клен. - Гниль, тлен, сырость. Идеальный пейзаж. - Ты неисправима, - улыбнулась Энид. - Знаю. И ты, кажется, это ценишь. - Кажется, да, - тихо ответила Энид. Они сидели молча, глядя на дождь. Руки почти соприкасались на скамейке. Уэнсдей чувствовала тепло, исходящее от тела Энид, и это тепло проникало глубже, чем любой холод. - Можно спросить? - вдруг сказала Энид. - Можно. - Чего ты боишься больше всего? Уэнсдей задумалась. Вопрос был неожиданным, но правильным. Таким, который можно задать только здесь, под дождем, вдалеке от больничных стен и медицинских протоколов. - Себя, - ответила она честно. - Своей... темноты. Того, что однажды я не смогу ее контролировать и разрушу все, к чему прикасаюсь. Это уже было. Не хочу повторять. - Изабель? - тихо спросила Энид. - Да. И не только. Каждый раз, когда я позволяла себе привязаться, я видела, как люди отдаляются. Как мой мир их пугает. Как они смотрят на меня и видят не меня, а что-то... чудовищное. - Ты не чудовище, - твердо сказала Энид. - Откуда ты знаешь? - Уэнсдей повернулась к ней. - Ты видела только верхушку айсберга. Мою больничную версию. Уставшую, сломанную, беззащитную. А настоящая я... - Настоящая ты, - перебила Энид, - сейчас сидит передо мной и боится, что я сбегу. И сама не сбегает. Хотя могла бы уже сто раз. Уэнсдей смотрела на нее. В ее глазах плескалось что-то, чему она не могла найти названия. Страх? Надежда? Тоска? - Почему? - спросила она. - Почему ты не сбегаешь? Энид посмотрела на нее долгим взглядом. Потом протянула руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулась ее пальцев, лежащих на трости. - Потому что с тобой я впервые за много лет чувствую, что могу быть собой, - тихо сказала она. - Не правильной. Не нормальной. Не такой, какой меня хотят видеть. А просто... собой. Со всей своей трусостью, со всеми страхами, со всей этой... неправильностью. И ты тоже не сбегаешь. Ты здесь. - Здесь, - эхом отозвалась Уэнсдей. Они сидели, держась за руки, под дождем, на старой скамейке в пустом парке, и это было больше, чем любой разговор, чем любые слова. - Нам пора возвращаться, - наконец сказала Энид. - Громов убьет меня, если ты простудишься перед выпиской. - Пусть попробует, - усмехнулась Уэнсдей, но послушно поднялась. Она сделала шаг и вдруг поскользнулась на мокром кленовом листе. Трость выскользнула из руки, тело качнулось назад, и Уэнсдей уже приготовилась к падению и унизительному возвращению в палату на каталке, но в следующую секунду ее подхватили сильные руки. Энид поймала ее. Прижала к себе, чтобы удержать равновесие. И они замерли. Лицо Уэнсдей оказалось в сантиметрах от лица Энид. Она чувствовала ее дыхание на своих губах. Видела каждую золотую крапинку в ее глазах. Чувствовала, как ее сердце колотится где-то там, за ребрами, в унисон с ее собственным. Энид не отпускала. Ее руки обнимали Уэнсдей за талию, прижимая к себе так крепко, будто она боялась, что та исчезнет. Уэнсдей не отстранялась. Ее пальцы вцепились в куртку Энид, словно в единственную точку опоры в этом мире. Дождь барабанил по зонту, который валялся на земле рядом с ними. Ветер трепал розовые волосы. А они стояли, прижавшись друг к другу, и не могли сделать следующий шаг. - Энид, - выдохнула Уэнсдей. - Да? - ответила та. Ее голос дрожал. - Я... - Не говори ничего, - перебила Энид. - Просто... постой так. Еще секунду. Уэнсдей закрыла глаза и уткнулась лицом в ее плечо. Вдыхала запах дождя, больницы, и чего-то еще, теплого, Энид. И чувствовала, как внутри тает последний лед. Энид обнимала ее. Крепко, надежно, как самое дорогое, что у нее есть. - Листья, - прошептала Уэнсдей в ее куртку. - Все из-за мокрых листьев. Энид фыркнула, потом засмеялась - облегченно, счастливо. - Да, - сказала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. - Конечно. Листья. Иди сюда. Она подняла трость, зонт, отряхнула его, снова накрыла их обеих. - Идем, - сказала она. - Медленно. И держись за меня. Уэнсдей взяла ее под руку. Не за локоть, не за запястье - именно под руку, как полагается в старых фильмах. Энид прижала ее руку к себе, и они пошли обратно - медленно, осторожно, но вместе. У дверей клиники Уэнсдей остановилась и посмотрела на небо. Дождь почти кончился, тучи расходились, и в разрыве облаков показался бледный, робкий солнечный луч. - Спасибо, - сказала она тихо. - За что? - удивилась Энид. - За то, что поймала. Энид посмотрела на нее. В ее глазах было столько тепла, что Уэнсдей показалось - еще немного, и она снова растает. - Всегда пожалуйста, - ответила Энид. - Обращайся. Они вошли внутрь. Поднялись на лифте. Прошли по знакомому коридору. Остановились у двери палаты номер 2703. - Зайдешь? - спросила Уэнсдей. - На пару минут, - кивнула Энид. - Потом у меня операция. Она открыла дверь, пропустила Уэнсдей вперед. Та прошла к кровати, села, откинулась на подушки. Энид стояла рядом, не решаясь уйти. - Ты в порядке? - спросила Уэнсдей. - Да, - ответила Энид. - А ты? - Я... - Уэнсдей задумалась. - Кажется, да. Впервые за долгое время. Они смотрели друг на друга. В палате было тихо. Энид шагнула ближе. Протянула руку и осторожно, как в прошлый раз, убрала прядь черных волос, упавшую на лицо Уэнсдей, за ухо. Ее пальцы задержались на мгновение. Такие теплые. Такие живые. Уэнсдей закрыла глаза. - Я приду вечером, - прошептала Энид. - Я подожду, - ответила Уэнсдей, не открывая глаз. Шаги стихли в коридоре. Дверь закрылась. Уэнсдей сидела, глядя перед собой, и медленно поднесла руку к уху, снова. К тому месту, которого коснулись пальцы Энид. За окном моросил дождь. В палате было тихо. А внутри, под ребрами, все сильнее пульсировало. Она не знала, что будет через три дня, когда придется покинуть эту палату. Не знала, как сложится их с Энид история. Не знала, хватит ли у нее смелости не сбежать. Но одно она знала точно: сегодня, под дождем, в мокром парке, она впервые за долгие годы почувствовала, что ее мир - со всей его темнотой, со всеми скелетами в шкафу, со всей его чудовищностью - может быть принят. Не испугавшись. Не отвернувшись. И это стоило всех страхов на свете.