Позор смывается кровью

Ясно одно: на свете лишь сила любви делает человека желанным.

(С) Страдания юного Вертера

Таджима Учиха, узнав о рождении дочери, почувствовал к ней непреодолимое отвращение. Он не мог, как делали раньше с нежеланными детьми, пустить ее вниз по течению реки Нако, поскольку в военное время человек сводится до ресурса. Даже если это девочка, ее можно использовать как разменную монету для заключения сделки с другим кланом или выдать за своего, осеменив потомством. Она должна будет радоваться, если из пяти сыновей выживет хоть один. Если бы Изуна соизволила родиться мальчиком, то Таджима меньше скорбил по смерти жены. Сейчас же, приложившись к сакэ, он оплакивал женщину, которая грела его постель шиноби больше десяти лет. Она не обладала выдающимися навыками, но подарила ему четырех замечательных, здоровых мальчиков, которые, к сожалению, не дожив до совершеннолетия, пали от рук Сенджу. Этой девочке, если она окажется достаточно сильной, чтобы выжить, также придется хоронить детей. Таджима был неоднократным свидетелем женских самоубийств. Женщина может перетерпеть изнасилование или побои, но не смерть собственного дитя. Мадара же, привязанный к изможденной матери меньше, чем к братьям, радовался рождению единственной сестры. Она родилась чуть раньше, а потому весила почти как перышко. Мадара, как самый старший из детей, держал младенца как полагается, аккуратно придерживая голову. Сестрёнка в этот миг показалась ему самым прекрасным созданием. Он решил, что никому не позволит обидеть ее. /// — Отец, — позвала четырехлетняя Изуна, прижимая книжку к груди, как настоящее сокровище, — почитай мне сказку. Таджима, греющий руки над ирори и, похоже, обдумывающий что-то серьезное, например, очередной план по нападению на отряд Сенджу, нахмурился. Бесстрашная девочка, взяв подушку-дзабутон, приблизилась к отцу и заискивающе захлопала глазками. Густые чёрные ресницы удлинялись тенью на её щеках. — Где твоя няня? — раздражённо буркнул отец. — Попроси ее. Изуна обладала манипулятивным обаянием избалованного ребёнка. Брат, няня и старушки носились с ней не как с химе военного клана, а как с химе страны Огня. — Не знаю. Она куда-то ушла... — девочка шмыгнула носом и последнее слово произнесла таким драматичным тоном, как будто няня не просто ушла по делам, а оставила ее навсегда. — Тебе трудно? — Я устал. Таджима колебался, но лёд его равнодушия уже треснул. Изуна, чуткая к настроению людей, не могла этого не заметить, но ничем не выдала своего торжества. — Тогда попрошу братика. Этот ответ не устроил отца: — Изуна, твой брат занят. Он — самый одаренный из моих детей. Вместо того, чтобы слушать сказки, ты бы брала с него пример и тренировалась. Даже женщина должна уметь защищать себя. Изуна, тяжело и не по-детски вздохнув, отложила книжку и полулегла на колени отца. Он удивленно вскинул брови. Все преграды, что он возводил между собой и отпрысками, она единственная рушила с такой лёгкостью, будто они были соломенными. Не зря девочка и самая младшая. Далеко пойдет. — Папа, что такое война? Почему кланы Сенджу и Учиха просто не могут перестать убивать? Отец приосанился, что выдавало в нем склонность к нравоучениям. Вопросы Изуны, несомненно, попали в точку — точку, из которой произрастало самолюбие отца. — Мир устроен не так однобоко, как написано в твоих сказках. Каждому поколению есть за что каяться. Наши предки, возможно, пожалели, решив во что бы то ни стало отвоевать законные земли, но это вопрос гордости, а о гордости Учиха не спорят. Мы должны продолжать борьбу наших предков, иначе обесценим и их жизни, и их смерти. Изуна слушала внимательно. Отец отмахнулся от ее пристального, но наивного взгляда: — Зачем я тебе это рассказываю? Ты все равно ничего не понимаешь. — Продолжай, отец, — настаивала девочка, раскачиваясь на отцовских коленях. — Подлизываешься ко мне? — ухмыльнулся Таджима, раскрыв карты в ее игре. Она была ребёнком, а потому не могла похвастаться опытом. Но Таджима не сомневался, что если Изуна, повзрослев, не вообразит, что честность и благородство — главное в жизни, то станет искусной соблазнительницей, умеющей управлять мужскими сердцами, как потоком чакры. — Я просто хочу знать правду. — Единственная правда, которую ты должна знать — это то, что мы должны перебить всех Сенджу, даже если сдохнем сами. После этих слов повисла зловещая тишина. Изуна догадалась ее не нарушать. /// Разговор с нянечкой клеился не лучше, чем с отцом. Когда Рецуко по самый подбородок натягивала одеяло, Изуна спросила: — Что такое любовь? Рецуко отчего-то помрачнела. — Любовь — это обман, — ответила она непоколебимо. «Наверное, ей разбили сердце», — подумала Изуна, потому что заметила, что люди, счастливые в семейной жизни, от одного слова «любовь» начинали глупо улыбаться, а те, кого предали или те, чьи возлюбленные пали от рук Сенджу, либо злились, либо отводили слезящиеся глаза. — Тогда почему в него все верят? Нянечка сердито поджала губы. — Потому что он мил сердцу. Изуна, прокручивая этот разговор ночью, согласилась. Люди верят в обман, потому что он щадит их чувства. Но следующим утром няня не пришла. Вместо нее пришел отец. Изуна, не церемонясь, спросила: — Где Рецуко? — Я приказал ее выпороть. Изуна округлила глаза в обрамлении густых ресниц. Насколько она могла судить, Рецуко хорошо справлялась со своими обязанностями, даже слишком. Изуна всегда была сытая, одетая и обутая, чистая. Женщины клана умилялись ее красоте. Мужчины гладили по голове и давали сладости, мечтая в будущем женить на ней своих сыновей. — За что?.. — вырвалось у нее хриплое, недоуменное. — За то, что несла чушь про любовь. У Изуны в голове словно что-то щёлкнуло. Она поняла, что это шанс. — А ты, папа, не веришь в любовь? Перед отцом робость в душе ее пробуждалась. — Любовь существует, но это не великое чувство, а великий труд, — Таджима сложил руки на груди, состроив унылую гримасу, отчего морщины возле его рта углубились. Но Изуну обрадовало, что он не стал отрицать любовь. — Потому все до скуки прозаично. — Значит, ты не веришь в существование родственных душ? — Родство душ куется людьми, а не даруется небом. Покровительница нашего клана, богиня Аматэрасу, воплотившись человеком, разве взяла бы мужчину, чье имя бы пятнало ее запястье, а не того, кого выбрала сама? Девочка наклонила голову. Это интересный вопрос. Она никогда об этом не думала. — Вы с мамой не были соулмейтами? — На моем запястье другое имя. Но разве это уменьшает любовь к твоей матери? Поиск второй половинки — непозволительная роскошь для шиноби. Говорят, такой союз дает более сильное потомство, но я бы не сказал, что Мадара, рожденный от союза земли, а не неба, в чем-то уступает таким детям. Изуна потупила взгляд. Тот разговор развеял ее романтические иллюзии, оставив лишь призрак любопытства. Папа был прав. Раз Мадара — потомок пары не-соулмейтов, мог сравниться способностями с потомком соулмейтов, то в чем тогда выгода от союза, написанного на запястьях? /// Неуёмное любопытство Изуны проявилось, когда она узнала о существовании пары-соулмейтов в поселении Учиха. У них был сын на два года старше ее. Найдя мальчика, представившегося Хикаку, она попросила рассказать о своих родителях. В чем отличие пары соулмейтов от обычной? — Взаимопонимание, наверное, — он пожал плечами, ведь никогда об этом не задумывался. — Безоговорочное. Они часто говорят в унисон. Думают об одном и том же. Ну, в общем, они в чем-то разные, но такие же разные, каким сложным и неоднозначным может быть любой человек. Когда я на них смотрю, я верю, что это не два человека, а один. Они не дополняют друг друга, а продолжают. У Изуны мурашки пробежали по запястью, ещё не заклейменному чьим-то именем. — То, что ты говоришь, звучит немного жутко. — Так и есть. Но ведь если мы соглашаемся, что родственные души — это дар неба, то странно не ожидать от него чего-то пугающего, ведь чудо, как правило, потрясает законы нашего мира. — Ты такой мудрый, — восхитилась девочка, протягивая руку. — Я хочу дружить с тобой. — Если это то, чего хочет химе Учиха, то я с радостью. Хикаку пожал ее руку чуть сильнее, чем требовалось. Мадара, наблюдавший за сестрой с верхушки дерева, как ревнивый старший брат, не мог одобрить ее дружбу с противоположным полом, но вмешиваться не стал. /// В девять лет, когда Изуна впервые встречает Тобираму, у неё не ёкает ничего. Но возникает смутное предчувствие — этот человек с ней надолго. /// — Рецуко, у тебя есть любовник! — с восторгом, который можно принять за обвинение, восклицает Изуна. Она видела, как вчера в лесу Рецуко целовалась с каким-то мужчиной. Странно воспринимать женщину, которая заменила тебе мать, как чью-то любовницу. — Да, госпожа, — плечи Рецуко ссутуливаются, от нее веет неприязнью. Похоже, она приняла слова химе в штыки. — Велите меня наказать? — Присаживайся, сейчас начнется твое наказание. Рецуко, каково это — возлежать с мужчиной? Рецуко вздрогнула. Было неловко девочке, за которой она присматривала с детства, объяснять такие интимные подробности. Рецуко не ожидала, что наказание будет таким. Изуне четырнадцать лет, и, хоть мальчики заглядывались на нее, она никому не давала повода сократить дистанцию. Все время она тратила на тренировки с братом и посещение храма. Она была весьма религиозна, но религия лишь распаляла ее пыл. Изуна была печально известна своей жестокостью. Именно поэтому добропорядочная няня охладела к своей воспитаннице. — Это... — лицо Рецуко стало пунцовым. Она так сжалась, что ее подбородок почти упирался в грудь. — В первый раз больно. Нужно, чтобы было много смазки. Без нее больно не только женщине, но и мужчине. Изуна закатила глаза. — Я спрашиваю не о том, каково в первый раз. Я спрашиваю, что для тебя разделять с мужчиной постель сейчас. Зачем ты это делаешь? Зачем женщине нужен мужчина? — Вы задаете слишком сложные вопросы, госпожа. Я не знаю, что ответить. — А-а, ты безнадёжна. Можешь идти. Боясь, что Изуна разозлится, Рецуко опасливо озиралась по сторонам и выпалила со странным сплавом раболепия и искренности: — Секс — это естественное продолжение любви. Когда нравится мужчина, то хочется быть с ним одним целым! Изуна подалась вперед. Её юката чуть распахнулась, оголяя плечо. — Даже если этот мужчина не твой соулмейт? — Конечно. /// У очага ирори, где тихо потрескивали угли, стояло необычное для этого дома приспособление — дзаису, низкое кресло без ножек, обтянутое темной тканью. В нем, откинувшись на спинку, сидел Таджима Учиха. Болезни и раны последних лет давали о себе знать — сидеть на полу, поджав ноги, ему уже было тяжело. Изуна опустилась рядом на дзабутон, поправила край своего кимоно и раскрыла книгу. Раньше она просила отца почитать, но он никогда не соглашался. Теперь она будет читать для него вслух, даже если ему это не нужно. Такова ее мелочная месть. Поскольку она Учиха, ей полагается быть злопамятной. Увлекшись чтением, химе не сразу заметила, что тлеющий огонек отцовской чакры потух. Дочитав, она почувствовала себя одинокой. Скупая слеза капнула на страницу. /// Полумрак, царивший в храме Аматэрасу, настраивал на молитву. Только редкие масляные светильники разгоняли тьму, высвечивая гладкие, отполированные временем доски пола. Пахло старым кипарисом — Изуна втягивала сыроватый запах ноздрями, чувствуя, что погружается в дремоту, едва ступив на порог. Ей не доводилось бывать в храмах Сенджу, но в воспоминаниях, оставленных предками, а также по свидетельствам выбравшихся из плена или просто любознательных воров, вырисовывалась крупными мазками неприглядная картина: храмы клана, радеющего за практичность и ясность ума, отличались помпезной обстановкой. Аматэрасу же не нужна была статуя, чтобы ей поклоняться. Лик богини запечатлен в сердцах ее детей. Это была одна из причин, по которой Изуна внутренне потешалась над Сенджу. Они просто-напросто лицемеры. И Тобирама — самый двуличный из них. Уничтожить его — её личная миссия. Изуна с превеликим удовольствием изопьет из чаши его кровь. В глубине зала, за расшитой золотом занавесью, незримо пребывала святыня — древнее бронзовое зеркало, в котором, как верили, отражается сама душа клана Учиха. Изуна замерла на пороге хайдэна, чувствуя, как благоговейная прохлада храма омывает разгоряченное лицо. Мадара шагнул вперед первым — бросил монету в ящик сайсенбако, дважды поклонился, дважды хлопнул в ладоши, привлекая внимание богини... Изуна зажмурилась. Она молилась не об отце, а о брате, который официально стал главой клана. Она молилась за его здоровье и силу духа. В тишине храма ей почудилось, что далекое солнце за стенами вдруг стало чуточку теплее, точно сама богиня подмигнула ей, подбадривая. Традиции — это не поклонение пеплу, а передача огня. Поэтому мирное пребывание в храме успокаивало ее хаотичную душу. — Изуна, знаешь, ты можешь остановиться. Ты ещё не достигла совершеннолетия. Тебе необязательно продолжать сражаться со мной бок о бок. Ты талантливая куноичи и многое сделала для клана Учиха. Пусть тот, кто назовет тебя слабой, откусит себе язык. Я лично прослежу за наказанием для ехидствующих, если ты решишь оставить военное ремесло в пользу семьи, медицины, науки, странствий или чего угодно. — Мадара, неужели ты думаешь, что я продолжаю сражаться из гордости? — А это не так? — на щеках Мадары проступают ямочки от улыбки. — Отец часто повторял, что если задели гордость Учиха, то жди беды. Гордость он почитал как добродетель. Ты, может, и не всегда делала, как велел отец, но всегда его слушала. Изуна передернула плечом. — Я с тобой, потому что я за тебя. Твоя война и моя тоже. Я не могу оставить тебя. В нашем клане много сильных шиноби, но я не могу доверить им тебя не потому, что они не справятся, а потому, что никто из них не предан тебе так, как я. Как я могу простить себе твою смерть, зная, что могла быть рядом и отразить отравленный вражеский кунай? К тому же, ты знаешь мое отношение к истории. Она пишется не чиновниками, а шиноби. Я хочу быть ближе всего к истории, а значит, к вечности. — О, сестрёнка... от кого ты унаследовала дар красноречия? — Должно быть, от Аматэрасу. — Ты, несомненно, ее драгоценное дитя. /// За день до совершеннолетия Изуна должна пройти уединенный обряд со старшей жрицей в храме Аматэрасу, но перед этим получить благословение самого старого и почетного представителя клана. Она проходит в минималистичные покои и, покорно глядя в пол, падает ниц. Она остается в этой позе полного смирения, пока старик не велит ей подняться. Осанка Изуны чересчур идеальна, как будто она проглотила катану. Катана — капризное оружие, и держащийся с самоуверенностью лезвия вызывает страх. — Господин, у меня к вам вопрос, — без всякого стеснения начинает юная химе. — Слушаю, дитя. — Зачем вы живёте? Изо рта старика выплывает булькающий смешок. — А ты прямолинейна. — С детства мне внушают, что смысл жизни шиноби — это война, а достоинство — значит умереть в бою. Но я не вижу смысла в старости. Прошу, объясните этой глупой женщине, что к чему. Дерзкий вопрос Изуна смягчает наигранной кротостью. Эта манипуляция не остается незамеченной, ведь для столетнего старика Изуна всё равно что четырёхлетка, прямо как для ее отца в тот давний вечер. — Я выжил, потому что никогда не сражался по-настоящему. Отдаться войне — значит позволить ей сожрать тебя. Но я никогда не соглашался быть мясом. Из шиноби доживают до старости либо самые сильные, либо самые трусливые и изощрённые в своей трусости. — Благодарю за честность. Старик уже прочел ее намерения, написанные в выражении лица, а потому нервно заёрзал. — Видишь ли, в старости твоё тело перестаёт соответствовать твоим амбициям. Я не могу отразить твой удар. Неужели тебе не жаль старика? — умоляюще улыбнулся трус, который не имел права называться воином. — Нет. Я думаю, мы кормим вас зря. Ярость Изуны была непоколебима. Она вонзила в сердце почетного старца кунай. И давила так долго, пока ее ярость не истончилась до паутинной ниточки. Этот почтенный трус больше ничего не мог предложить клану Учиха. Если вовремя не отрубить гниющую руку, то она заразит все тело. /// С одной стороны, Хикаку чувствовал гордость за то, что химе его клана — самоуверенная девушка, которая не боится отстоять свои интересы и не дает себя в обиду; с другой же стороны — ее революционный подход вызывал гневные и настороженные перешептывания среди старейшин и их приближенных, чью власть нельзя недооценивать. Хикаку увидел ее сразу после обряда инициации. На ее лице отразилась радость ребёнка, с довольным видом давящего муравьев. Хорошо хоть, она жрицу не прикончила. До Изуны никто не додумался убить старца, потому что он, видите ли, бесполезен. Если бы такое случилось при правлении Таджимы-сама, он бы не спустил ей такое своеволие с рук, но потакающий брат лишь усмехнулся, встав на ее сторону. Хикаку же понял: Изуна Учиха действительно жестокий человек. Как ни странно, именно ее любопытство делало ее такой нетерпеливой к закостенелости других. /// Изуна сама кипятила воду для принятия ванны с помощью печатей, поэтому обходилась без прислуги. Предок Изуны — Фуджико-химе — была настолько избалована, что слуги вытирали ее, как принцессу, но с каждым поколением девушки становились все более самостоятельными, а потому свободными. Изуна опустилась на скамью внутри деревянной бочки-фуро. Вода обжигала — температура была под стать её характеру, градусов под пятьдесят, не меньше. От тела поднимался пар, застилая глаза. В феврале дома Учиха холодны, и баня — надежный способ согреться. Уже завтра Тобирама прочтет ее имя на своем запястье. Попытается ли он так же, как она, прижечь его? В таком случае его ждет неудача. Изуна откинула голову назад, прислонившись затылком к влажному, пахнущему кедром краю бочки. Сердце билось часто, почти выскакивая из груди, но это было привычное, почти приятное чувство — пульс воина после битвы. Вода омывала старые шрамы на плечах — подарки Тобирамы. Она провела пальцами по самому глубокому из них и усмехнулась. Интересно, если бы он знал, что она сейчас сидит здесь, беззащитная, распаренная, думает о нём... что бы он сделал? Ворвался бы с катаной? Или... нет. Об этом лучше не думать. Вода и так слишком горячая. Нужно будет добавить морской соли перед следующим заходом — она помогала расслаблять мышцы после тренировок с Мадарой. А пока — просто сидеть и ждать, когда огонь под бочкой и огонь в голове сравняют температуру. Закончив с водными процедурами, Изуна, распаренная и мурлыкающая от удовольствия, обтёрлась махровым полотенцем и отправилась в покои. Рецуко должна заглянуть к ней в это время, но где же она? Формально нянька ей уже не нужна, но Изуна была привязана к женщине, которую знала с детства. Вошедшая женщина принесла благовония. Изуна посмотрела на незнакомку с таким выражением, будто та была не человеком, а тараканом. — Где Рецуко? В ответ — тишина. — Где. Рецуко? — повторила Изуна, и в голосе ее зазвенело нетерпение. Молодая женщина, чуть старше Изуны, с гладко зачесанными назад волосами и цепкими серыми глазами, которые выдавали в ней не простую служанку, опустила взгляд, но не согнулась. В руках она держала поднос с благовониями. — Госпожа, я буду вместо нее, — сказала она ровно, без заискивания. Изуна вперила в нее взгляд. Молчание затягивалось, и воздух в комнате, казалось, начал вибрировать от напряжения. — Ты глухая? — Изуна шагнула вперед, сокращая расстояние. — Мой вопрос был не в этом. Где Рецуко? Никто не заставлял ее повторять трижды. Этой девке жизнь явно была не дорога. — Госпожа, я не знаю. Меня лишь прислали. Рука Изуны метнулась вперед — не в полную силу, лишь щелчок по лбу, унизительный, как для провинившейся собаки. Но женщина ушла от удара. Легко, плавно, будто всю жизнь только этим и занималась. Изуна замерла. На ее лице мелькнуло не раздражение — интерес. — Неплохо, — выдохнула она, опуская руку. — Кто научил тебя драться? Конечно, «драться» — сильно сказано. Но простой человек не способен увернуться от молниеносного щелбана шиноби. Женщина помедлила. Ее взгляд на мгновение стал пустым, ушедшим внутрь себя. — Этого человека уже нет в живых, — ответила она так же ровно, но в голосе дрогнула едва уловимая трагическая нота. Изуна прошлась взглядом по ее широким неженским плечам. — Как звать? — Судзуме, госпожа. — Воробей, — усмехнулась Изуна. — Что ж, Судзуме. Ты мне нравишься. Можешь остаться. Судзуме поклонилась, и в этом поклоне не было ни капли подобострастия — только сухая, деловая готовность. /// Кендзи — старейшина, сидевший во главе стола, даже не вздрогнул, когда Изуна вторглась. Только бровь поползла вверх. Он начинает привыкать к тому, что сумасшедшая химе творит всё, что ей заблагорассудится. — Изуна-сама, — произнес он с нарочитой учтивостью. — Не ожидали. Мы как раз обсуждали... — Мне плевать, что вы обсуждаете, — отрезала она, подходя к столу и упираясь в него ладонями. Ее кимоно чуть распахнулось, открывая шею, всё еще розовую после бани, но никто из мужчин не посмел опустить взгляд ниже лица. — Где Рецуко? Кендзи переглянулся с Хироши. Тот едва заметно покачал головой. — Изуна-сама, этот вопрос следует задавать вашему брату, — мягко сказал Кендзи. — Мы не вмешиваемся в дела... — Вы не вмешиваетесь? — она рассмеялась, и смех прозвучал как треск льда. — Вы — старейшины. Вы вмешиваетесь во всё. Не надо кормить меня сказками. — И всё же, — Хироши подал голос из тени, — спрашивать нужно у Мадары-сама. Изуна выпрямилась. Ее взгляд скользнул по каждому из них — медленно, оценивающе, как по врагам перед боем. Никто не отвел глаз, но никто и не выдержал этого взгляда дольше пары секунд. После убийства старца отношения со старейшинами резко охладели. Если она убила человека в пять раз старше нее, что мешало ей расправиться с ними? Она была прямой угрозой их власти. И брат прикрывает ей спину, поскольку она его самый надежный и любимый союзник. — Вы меня ни во что не ставите? — спросила она тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Думаете, можно пренебрегать мной, не боясь последствий? — Изуна-сама, — Кендзи поднялся, и его грузная фигура нависла над столом. — Мы чтим вас как дочь Таджимы-сама и сестру нашего главы. Но решения, касающиеся прислуги, принимает либо глава клана, либо... те, кто следит за хозяйством. Мы тут ни при чем. Она смотрела на него долго. Очень долго. Достаточно, чтобы Кендзи, видавший виды воин, почувствовал, как по спине ползет холодок. — Я все равно рано или поздно узнала бы правду, — сказала она наконец. — К чему была эта комедия? Она развернулась и вышла так же стремительно, как вошла, испортив своим визитом отношения окончательно. /// Мадара сидел на веранде дома, глядя в сад, где первые февральские сумерки уже начинали сгущаться. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем — он не притронулся к нему за последний час. Изуна опустилась рядом. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения. Просто села, подобрав под себя ноги, и уставилась в ту же точку сада, что и он. — Я ворвалась к старейшинам, — сказала она после долгого молчания. — Кажется, они боятся меня. Мадара не шелохнулся. Только желваки на скулах напряглись. — Разве это не правильно? — Правильно, — Изуна повернула голову и посмотрела на него в упор. — Где Рецуко, Мадара? Он молчал так долго, что она уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. — Она сбежала. Изуна замерла. — Сбежала? — переспросила она, и в голосе ее не было гнева — только недоверие. — Рецуко? Которая боялась высунуть нос за ворота без моего разрешения? — Она сбежала, — повторил Мадара. — С мужчиной. С тем самым, с которым ты ее застала в лесу несколько лет назад. Изуна моргнула. Воспоминание всплыло почти осязаемо: Рецуко, сжимающаяся, как улитка, и этот мужчина — широкоплечий, с грубыми руками кузнеца, который смотрел на нее так, будто она была не нянькой, а богиней. — Я не знала, что она... — начала Изуна и осеклась. — Почему она не сказала? — А что бы ты сделала? — в голосе Мадары прорезалась знакомая горечь. — Отпустила? Благословила? Ты бы потребовала, чтобы он прошел проверку, доказал свою полезность клану, принес клятву верности. Ты бы не отпустила ее просто так. И она знала это. Изуна хотела возразить. Хотела сказать, что она бы поняла, что она не зверь, что Рецуко была ей дорога. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она знала: Мадара прав. Она бы не отпустила. Не просто так. Не без условий. — Их убили, — сказал Мадара, и эти три слова упали в тишину, как камни в омут. Изуна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце — сердце воина не рвется так легко. Что-то другое. Тонкая ниточка, связывавшая ее с детством, с запахом травяных отваров, с теплыми руками, которые укутывали ее одеялом в холодные ночи. — Кто? — спросила она, и голос прозвучал хрипло, чужим. — Разбойники. На большой дороге, в трех днях пути отсюда. Они направлялись в Страну Молний. Думали, там смогут начать новую жизнь. — Мадара наконец повернулся к ней, и в его глазах плескалась та же боль, что она чувствовала внутри. — Я узнал об этом через неделю. К тому времени их уже похоронили местные крестьяне. Я послал людей, чтобы... чтобы привезти останки. Но было поздно. Тела сожгли. Чужие люди, чужие обычаи. Мы даже не знаем, где их прах. Изуна молчала. В голове билась одна мысль: Рецуко. Ее Рецуко. Которая учила ее завязывать оби, которая рассказывала сказки, которая краснела, когда Изуна спрашивала про любовников. Мертва. И даже праха нет, чтобы помолиться. — Почему ты не сказал мне сразу? — выдохнула она наконец. Мадара отвернулся. — Потому что хотел защитить тебя. — От правды? — в ее голосе прорезалась знакомая колючесть, но сейчас она звучала не как оружие, а как мольба. — От того, что смерть существует? Мадара, я убиваю людей с шести лет. Я знаю, что смерть существует. Я знаю, что она приходит ко всем. Но Рецуко... она была... — Она была тебе матерью, — закончил за нее Мадара. — Я знаю. Они сидели в тишине. Где-то в саду запела ночная птица. /// Изуна впервые после обряда взросления скрещивает катаны до звона отполированной стали с Тобирамой в марте. Под его взглядом она всегда чувствовала себя раздетой до костей, но в этот раз по-особенному. Он старался запомнить каждую черточку на лице своей родственной души, прежде чем собственноручно лишить ее дыхания? Изуна позволила себе отметить, что с бисером пота на тяжелом лбу Тобирама выглядел привлекательно. Он бился яростно; никогда прежде он не вкладывал в свои движения столько чувств. Это странно льстило Изуне до того момента, пока он не схватил ее за волосы и ей не пришлось спалить целую прядь, чтобы выбраться из захвата. Она бегала по раскаленным углям, как по лепесткам сакуры, а теперь что? Родной огонь поглотил ее шёлковые волосы. Будь Рецуко жива, она бы посочувствовала. /// Тобирама. Она ненавидела произносить это имя вслух. То-би-ра-ма. Имя заклятого врага обжигало язык, как огниво. Сегодня, когда под её ногами хрустел последний снег, смешанный с грязью, она увидела его по-другому. Увидела красоту его профиля, освещенного солнцем. Возможно, Аматэрасу выбрала Тобираму в качестве второй половинки не случайно. Он бы уравновешивал ее взбалмошность. Так? Сегодня Тобирама схватил её за волосы. Он никогда не допускал таких грязных трюков в отношении нее — той, кто не гнушалась всем ради победы. Изуна машинально коснулась головы там, где ещё утром была густая прядь. Теперь — только неровный край, опалённый её собственным огнём. Пришлось выбирать: либо остаться в его руках, либо лишиться волос. Она выбрала свободу. Но свобода пахла палёным. Изуна упала на футон и уставилась в потолок. Нельзя думать о нем. Он плохо влияет на пищеварение. И вообще... Но мысли не слушались. Она ненавидела его. Ненавидела так сильно, что иногда казалось — эта ненависть выжжет её изнутри. Но сегодня, глядя на его лицо, покрытое испариной, на его губы, плотно сжатые в решимости, на его руки — сильные, жилистые, способные одним движением свернуть ей шею, — она почувствовала что-то другое. Что-то, от чего перехватывало дыхание. Изуна зажмурилась и перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Тело гудело после боя, мышцы ныли, но где-то внизу живота разгорался иной жар. Её рука сама скользнула вниз, туда, где жар стал невыносимым. Изуна прикусила губу, пытаясь сдержать стон. Как же это глупо. Сегодня она могла умереть, как и раньше, как и всегда. Но образ не отпускал. Тобирама, нависающий над ней. Тобирама, чьё дыхание смешивается с её. Тобирама, чьи пальцы сжимаются на её запястье, оставляя синяки. Тобирама, который смотрит на неё так, будто хочет не просто убить — будто хочет завладеть ею целиком, без остатка. Она выгнулась на футоне, прижимая руку к самому чувствительному месту, и в голове билась одна мысль: что бы он делал, если бы она позволила? Если бы в тот момент, когда он схватил её за волосы, она не вырвалась, не сожгла прядь, а осталась? Что бы он сделал с ней? /// Тренировочная площадка клана Учиха была пуста. Изуна стояла в центре с катаной наперевес и ждала. — Мадара занят, — раздался знакомый голос за спиной. — Совещание со старейшинами. Он просил передать, что сегодня не сможет. Изуна развернулась, и на её лице мелькнуло раздражение, быстро сменившееся смирением. — Старейшины, — повторила она с такой интонацией, будто речь шла о назойливых мухах. — Они высасывают из него время. — Они высасывают время из всех, — Хикаку пожал плечами, обнажая катану. — Но я здесь. Этого достаточно? Изуна окинула его оценивающим взглядом. Хикаку не был Мадарой — никто не был Мадарой. Но он был сильным бойцом, умным, и, что важнее, он не боялся её. — Достаточно, — кивнула она, принимая стойку. — Но не жди пощады. — От тебя? — усмехнулся Хикаку. — Никогда. Они скрестили клинки. Первые минуты Изуна билась вполсилы, проверяя его реакцию. Хикаку держался уверенно, парировал удары, сам переходил в атаку. Но Изуна чувствовала — он сдерживается. Слишком осторожничает. — Ты боишься меня ранить? — спросила она, останавливаясь и опуская катану. Хикаку тоже замер, тяжело дыша. — Я боюсь тебя разозлить, — честно признался он. — Разница есть. — Разницы нет. — Изуна вновь подняла клинок. — Злость — это топливо. Если ты не готов вызвать мою злость, ты не готов сражаться со мной всерьёз. Они продолжили. Хикаку стал бить жестче, и Изуна почувствовала, как внутри разгорается знакомое пламя — азарт, который она испытывала только в настоящем бою. — Знаешь, — сказал Хикаку между ударами, — меня всегда удивляло, как легко ты идёшь на смерть. — Я не иду на смерть, — парировала Изуна, уходя от его выпада. — Я иду в бой. Это разные вещи. — Но смерть всегда рядом. — Конечно. — Она сделала выпад, который он едва отразил. — Но не бойся смерти, Хикаку. Бойся жизни. — Что это значит? — он отступил на шаг, восстанавливая дыхание. Изуна тоже остановилась. В её глазах мелькнуло что-то — тень той девочки, которая когда-то задавала отцу вопросы о любви и войне. — Смерть — это просто конец, — сказала она тихо. — Жизнь — это постоянный выбор конца. По-моему, жить в ожидании смерти страшнее, чем просто умереть. Хикаку рассмелся, но в глазах мелькнуло уважение. — У тебя сегодня философское настроение? — У меня всегда философское настроение. Они бились ещё долго. Изуна чувствовала, как усталость разливается по телу — приятная, правильная усталость после хорошей тренировки. Хикаку держался молодцом, хотя было видно, что он выдыхается. — Ты сильнее, чем в прошлый раз, — признала она, когда они в очередной раз разошлись. — Тренируюсь, — улыбнулся он, утирая пот со лба. — Знаешь, глядя на тебя, понимаешь, что чувство безопасности — это иллюзия. — Иллюзия? — Изуна подняла бровь. — Ну да. — Он прислонился к дереву, переводя дух. — Ты никогда не позволяешь себе расслабиться. Даже сейчас, когда мы просто тренируемся, ты готова убить меня, если я сделаю неверное движение. С тобой нет безопасности. И это... правильно. Потому что в нашем мире безопасности не существует. Есть только готовность. Изуна усмехнулась. — Ты тоже становишься философом, Хикаку. — Это ты на меня так влияешь, — он улыбнулся в ответ, но улыбка быстро погасла. — А знаешь, что ещё я понял, глядя на тебя? — Что? — Чувство принадлежности — это грех. Изуна замерла. Эти слова отозвались в ней. Она не могла не потребовать ответа: — Объясни. Хикаку посмотрел на неё без тени привычной мягкости. — Ты принадлежишь клану. Учиха — это твоя судьба. И из-за этого ты готова убивать и умирать. Но посмотри, что клан даёт тебе взамен? Старейшины боятся тебя. Женщины шепчутся за спиной. Даже твой брат... — он запнулся. — Что мой брат? — в голосе Изуны зазвенел металл. — Твой брат любит тебя, но он тоже часть этого. Он тоже требует, чтобы ты принадлежала. Чтобы ты сражалась за клан, умирала за клан. А если бы ты захотела уйти? Если бы ты захотела жить для себя? — Я не хочу уходить, — отрезала Изуна. — Я знаю. — Хикаку вздохнул. — Именно поэтому я и говорю. Чувство принадлежности — это грех. Потому что оно лишает выбора. Ты не спрашиваешь себя, чего хочешь ты. Ты спрашиваешь, что нужно клану. — Какие-то предательские речи, не находишь? — Изуна попыталась перевести разговор в шутку, но было видно, что она злится. — Можно подумать, ты предлагаешь сбежать от войны и обязательств или на худой конец совершить двойное самоубийство. — Я бы умер за тебя, ты же знаешь? — продолжал Хикаку, потому что хороший бой расслаблял как сакэ. Он просто не мог остановиться, слова обгоняли здравый смысл. — Умирать необязательно, — вздохнула Изуна, убирая катану в ножны. — Если так хочешь пострадать, наруби дрова для госпожи Ёрико, она просила. /// — Отряд Сенджу движется через ущелье на закате, — говорил Мадара, водя пальцем по нарисованной линии на карте. — Примерно тридцать человек. Среди них — Тобирама. При этом имени у Изуны внутри что-то ёкнуло, но она не позволила себе этого показать. — Мы ударим с двух сторон, — продолжил Мадара. — Ты берёшь левый фланг. Я — правый. Встречаемся в центре, где... — Вместо листьев на деревьях будут Сенджу, — перебила Изуна, и в её голосе прозвучала та самая пафосная бравада, которую она переняла у отца. — Никто не уйдёт. Мадара не оправдал ожиданий: вместо привычного кивка он замер, и от того, как медленно он поднял голову, тревожно завибрировал воздух. Наверное, такой же неизбежный конец жертвы нии-сана видели перед смертью в его глазах, мигнувших красным. Шаринганы вращались с бешеной скоростью, но в них не было боевого азарта. Там искрилась не разбавленная иронией ярость. — Что ты сказала? — прошипел он. Изуна открыла рот, чтобы повторить, но не успела. Мадара рванулся к ней, схватил за запястье и с силой задрал рукав кимоно. Там, на внутренней стороне руки, чуть выше пульсирующей вены, горело имя. 千手扉間 — Тобирама Сенджу. Чёрные иероглифы, проступившие на коже в день её шестнадцатилетия. Те самые, которые она пыталась сжечь или срезать. Ни то, ни другое не принесло результата. Они появлялись снова и снова, как проклятие. Мадара смотрел на это имя так, точно перед ним был не иероглиф, а живой враг. — Как ты можешь говорить такие циничные вещи, — брат через каждое словр выплевывал жидкий огонь, — с именем Тобирамы Сенджу на запястье? Изуна отдёрнула руку, закатывая рукав обратно. Внутри всё кипело. — Как давно ты знаешь? — спросила она, и голос её дрогнул. — Тебе сказала Судзуме? Вот же предательница. — Это неважно, откуда я знаю, — отрезал Мадара, делая шаг к ней. Он был выше, шире, и сейчас, в ярости, казался настоящим гигантом. — Важно, что не от тебя. Ты скрывала это от меня. От родного брата. — А ты мог бы решить эту проблему? — выкрикнула Изуна, и в её глазах вспыхнули слёзы, которые она не позволяла себе с детства. — Мог бы? Сказал бы мне что-то, что изменило бы всё? Мадара замер. Его ярость не утихла, но в ней появилось что-то другое — боль. — Может, и мог бы, — тихо сказал он. — Если бы ты дала мне шанс. Тишина повисла между ними тяжёлая, как намокшее знамя. Изуна смотрела на брата и видела в его глазах то, чего никогда не замечала раньше. Страх. Не за себя — за неё. — Мадара, — сказала она твёрдо, вкладывая в голос всю свою решимость, — это ничего не меняет. Ты слышишь? Ничего. Я не промахнусь. Не пощажу его. Завтра я всажу катану ему в сердце, и будь что будет. Мадара смотрел на неё неотрывно, пока тишину не разрезал пополам горький, надрывный смешок, вернувший ей того брата, которого она знала всю жизнь. — В таком случае, — наконец, возвращаясь к делам, Мадара повернулся к карте, — когда будешь стонать имя заклятого врага по ночам, делай это тише. Стены в этом доме тоньше, чем ты думаешь. Изуна почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что она не... что он не смеет... но слова застряли в горле. /// И снова, как в марте — Изуна под Тобирамой. И что ей делать, молить о пощаде? Это совсем унизительно. Такого удара ее гордость не переживет. Катана вошла в плечо — чисто, глубоко, точно в цель. Изуна выдохнула — не крик, а какой-то странный звук, похожий на удовлетворение. Тобирама навис над ней. Колено вдавилось в её бедро, свободная рука прижимала здоровое плечо к мокрой земле. Пальцы, сжимающие рукоять катаны, медленно, почти ласково, вгоняли клинок глубже в рану. Кровь пропитывала её боевую одежду — чёрную с примесью красного, она знала, что это его любимая форма, — растекалась по траве тёмным пятном. — Ну же, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх. — Давай. Добей. Тобирама молчал. Смотрел на разметавшиеся по земле волосы. — Разве я не твой подарок? Подарок неба? Он замер. Пальцы на рукояти дрогнули. Изуна не спешила праздновать победу, но ему определённо было не всё равно. — Ты моё проклятие, — голос сел, превратился в хрип. Изуна обезоруживающе улыбнулась. Сейчас не он, а она его добьет: — Я на тебя мастурбировала. Никогда так бурно не кончала. Может, вот оно, пресловутое родство душ? Гнев Тобирамы имеет свою собственную жизнь, проникнув во все поры его тела. Катана дёрнулась в ее плече, но она даже не поморщилась. — Ты мне отвратительна. — Я тебя тоже люблю. Тобирама вынул лезвие из ее тела. Он ушел, бросив только: — Ты об этом ещё пожалеешь. — Учитывая его неспособность ее убить, звучало неправдоподобно. Учиха-химе не постыдилась того, что сказала, ведь это спасло ей жизнь. Хотя соклановцы, особенно старого толка, сочли бы ее вульгарной. /// На заключении перемирия между кланами Учиха и Сенджу Изуна явилась в кимоно с коротким рукавом. Все, кто хотел рассмотреть иероглифы на ее запястье, могли это сделать.