Позор смывается кровью

Я смеюсь над собственным сердцем… и потворствую ему.

(С) Страдания юного Вертера

Ни Каварама, ни Итама, ни уж тем более Хаширама не помнили себя в утробе матери. Он спрашивал. Тобираму же с тех пор, как научился говорить, преследовало странное чувство, что он был всегда. Он мало что знал о матери — лучше её характера он понимал её утробу. Там было тепло и невозмутимо спокойно. Правда, со временем всё теснее, но ему не хотелось вырваться наружу. Мир за пределами материнского тела был шумным и непредсказуемым. Но родиться всё-таки пришлось — он не мог контролировать физиологию тела, для которого, по сути, был чужеродным паразитом-захватчиком. Родившись, он не кричал. Его голосок прорезался только под давящим ожиданием других. Лёгкие раскрылись, из глаз потекли ручейки слёз, младенческое лицо покраснело от накатывающих волн истерики. Бацума, отец, взял его подмышки и поднял над собой, рассматривая с гордостью победителя. Мама тускло улыбалась. Через несколько дней она скончалась — прямо как мать Изуны. Вспоминая это много лет спустя, Тобирама не мог не отметить горькую иронию судьбы. /// В пять лет Тобирама услышал от одного из старейшин такое возмутительное словосочетание, как «правда войны». Чем больше Тобирама разгонял внутри себя эту мысль, тем крепче выковывались его принципы о бессмысленной беспощадности войны. Тем не менее негодование от воинских бравад и оправдание насилия не сделали Тобираму пацифистом. Со временем он понял, что жестокость необходима, ведь она пресекает анархию. Это был горький вывод, но единственно правильный в условиях сложного и противоречивого мира, в котором они живут. Самая худшая ложь войны, в которую поверили люди, — это то, что война есть. Правда не в присутствии, а в отсутствии. Войны быть не должно, но она есть — и это безумие в чистом виде. Не смирившиеся становятся рабами необузданных эмоций. Причина многолетнего конфликта Учиха и Сенджу официально звучала так: месть. Сначала один Сенджу убил на миссии юного Учиха, его родня отомстила, родня Сенджу отомстила Учиха, и дальше по замкнутому кругу ненависти. Неофициально: кто-то хотел стравить два самых могущественных клана, чтобы ослабить их влияние. Возможно, даже сам Даймё. Разделяй и властвуй — принцип такой же старый, как мир. /// Взрослые такие тупые. Тобирама думает об этом, смотря на отца и суетливые сборы дезертиров. Тобирама не наслышан о том, как расправляются Учиха с дезертирами — наверное, ловят, пытают и убивают (может, вырывают глаза, чтобы шаринганы не попали во вражеские руки), но клан Сенджу всем, кто хочет уйти, дозволяет это. Спустя год Тобирама сам догадывается, что это ложь. Если дезертиры попадут в лапы Учиха (а они попадут), те превратят их мозги в кровавую кашу, но прежде перевернут все воспоминания и возможные клановые тайны. Правда в том, что шиноби не покидают кланы. У них нет выбора. /// Полуслепой старик играет на улице в сёги сам с собой. Тобираме становится его жаль, и он просит объяснить ему правила игры. Старик представляется Таджимой («Надо же, — искренне удивляется мальчик, — прямо как лидер Учиха») и упорно зовёт Тобираму юным господином, хотя ему не по душе такое обращение. Он чувствует себя на равных со своими людьми, поскольку изучает искусство шиноби так же, как остальные, и не получает никаких поблажек от высокого статуса. Его отец лично возглавляет атаки на Учиха. Каждый раз он рискует своей жизнью и жизнью сыновей. А старик как бы подчёркивает оторванность Тобирамы от простых представителей клана, и это щекочет нервы. Впрочем, терпения у Тобирамы море — это отмечает даже Бацума, скупой на похвалу, особенно к собственным детям. Он их не воспитывает, а скорее дрессирует. Но уже много лет спустя, когда перемирие наконец заключается и Тобирама становится негласным архитектором Конохи, он понимает, что не смог бы оказать такого значительного влияния, если бы не родился сыном Бацумы. Именно его «голубая кровь» позволила ему войти в историю. Таджима был прав, а Тобирама с его наивным детским лепетом ошибался. /// Тобирама, занимаясь в библиотеке, забывал поесть, поэтому Итама приносил ему еду. В этот раз — рис с овощами. Заботливо свёрнутые в салфетку палочки лежали сверху на миске. — Что читаешь? — Итама заглянул через плечо брата. Тобирама всем корпусом повернулся к брату, приветствуя недолгой улыбкой. — «Искусство войны». — Нравится? — Да. Но то, что написано, не так легко претворить в жизнь. «… если у тебя нет власти», — добавляет он про себя, но щадит чувства младшего брата. — А о чём книга? Только не говори, что об искусстве войны, это и так понятно. Улыбка Итамы греет сердце Тобирамы подобно лучику солнца в стужу зимний день. — Эта книга о том, как побеждать в войне, не сражаясь. — А это возможно? — искренне удивился Итама, закинув в рот огурец из чужой миски. — На бумаге — да, — хмыкнул Тобирама. — На бумаге возможно что угодно, даже создание гарема в провинции. Нии-сан, ты бы хотел гарем? — Все ресурсы уходят на войну, — нахмурился Тобирама. — Какие гаремы? Кто оказал на Итаму такое дурное влияние, что он в юном возрасте заговорил о гаремах? Не помешает провести воспитательную беседу со старшим братом. — Ну, чисто теоретически, ты бы не отказался? — продолжал давить свою линию Итама, что настораживало. Тобирама отмахнулся: — Это пустая болтовня. — А вот мне нравится-я, — хитро протянул Итама, раскачиваясь на пятках. — Ладно, не буду тебя отвлекать. Занимайся, нии-сан. Тобирама вспоминал этот момент с сожалением. Нужно было остановить его. Сказать: «Ты мне не мешаешь. Ты ценнее любого военного трактата». /// В день, когда погиб Итама, он перестал быть старшим братом. Пятеро взрослых Учиха окружили растерянного ребёнка и перерезали ему глотку. Боль от потери младших так велика, что он закрывается в себе, в одиночестве оттачивая водные техники, и стремится достичь неоспоримого совершенства. Не для признания. И даже не для мести, а для защиты близких. Меньше всего волнуют слухи вокруг его персоны, когда он достигает брачного возраста и становится желанным женихом для молодых девушек. /// После того, как умер последний человек, называвший Тобираму «нии-сан», он встретил Изуну. Смазливое личико, как у большинства Учиха, — подумал он тогда, а ещё отметил, что не испытывает ни к Изуне, ни к её брату ни капли враждебности. Зато его переполняла злоба к лидеру Учиха и собственному отцу. Из-за того, что они, взрослые, настолько глупы, что не могут остановить кровопролитие, должны страдать их дети. /// Тобирама стоит на леденящем стопы валуне под водопадом. Горная вода закаляет дух и проясняет рассудок. Шум воды со временем заглушает грохот собственных мыслей и сожалений: не справился, не уберёг, недостаточно хорош и недостоин быть Сенджу. Ноги норовят соскользнуть с мокрой поверхности, плечи ломит от усталости, но он стойко терпит муку, которая перерастает в труд. Он всегда чувствовал расположенность к стихии воды, но именно в тот миг ощутил воду как часть своего существа. Придя домой, он сжигает свитки Итамы, по которым тот учился писать. Тобирама был его учителем. Он отвешивал Итаме шутливые подзатыльники, когда тот отлынивал, но младший брат никогда не обижался, а только строил рожицы, думая, что нии-сан не видит. А он видел каждую. Хранение таких вещей бессмысленно… потому что больно. Смех Итамы. Обожающие глаза Каварамы… всего этого больше нет. Учиха оставляют после себя только пепел. Нет, не Учиха, устало поправляет себя Тобирама. Война. /// Тобирама услышал тяжёлую поступь раньше, чем увидел бледное, перекошенное болью лицо Бацумы. Двое уставших шиноби, с чьих лбов лился пот, несли отца на самодельных полевых носилках. Выбежав на улицу, Тобирама не стал спрашивать, что с отцом. Никто бы ему не ответил. Он проводил процессию взглядом до тиякудзё. Тобирама не мог сосредоточиться ни на учёбе, ни на тренировках, зная, что ирьёнины, не щадя себя, заживляют раны его отца. Вечером, когда опасность миновала, он был тем, кто сообщил хорошую новость: — Ты будешь жить. — Ты разочарован? — иронично спросил отец, но хрипло, с силой закашлял, из-за чего его шутка, которая должна была пристыдить, выглядела жалко. Тобирама благоразумно не ответил. — Ты что-нибудь знаешь про свою мать? Глаза младенца слишком слабы, чтобы видеть, но с ушами всё в порядке. Тобирама помнит её крик, когда она рожала его. И как ему жаль, что для того, чтобы он родился, его собственная мать должна страдать и в конце умереть. Он ни разу не пробовал её молока. Мать была слишком слаба, чтобы кормить. Лекари обтирали её, давали лекарства по расписанию, заставляли выпить бульон, чтобы насытить организм, но всё без толку. Она не просила подержать его на руках. И так единственный раз, когда он увидел её, и то размыто, был за несколько секунд до того, как няня унесла его от неё в соседний дом, разлучая навсегда. Но об этом Тобирама молчит. Слишком личное. И отец скажет, что он развесил сопли. — Знаю, что похож на неё. — Внешне — пожалуй. Но не характером. Она была слабой, — отец делал большие паузы между предложениями, восстанавливая дыхание после каждого. Очевидно, ему было тяжело говорить, но если бы Тобирама попросил его поберечь силы, тот бы отругал. Бацума Сенджу — странный человек. Он воспитывал своих детей сурово. Иной раз устраивал им такую взбучку, что они с братьями чувствовали себя не наследниками клана, а предателями. И при этом Бацума ждал, что его будут любить, но когда видел, что сыновья боятся его, то искренне расстраивался и даже обижался. — Она родила тебе двоих сыновей, — осторожно заметил Тобирама. Такие разговоры про мертвецов гнилью пахнут. Уж не собирается ли Бацума вслед за красавицей женой? — Этого недостаточно. Но вы с Хаширамой… сильнее неё. — Ты можешь рассчитывать на нас, отец, — Тобирама чуть наклонил голову. Просто формальность. Обязывающая сыновья вежливость, в которую он ничего не вкладывал. Но Тобирама, в отличие от непокорного Хаширамы, следовал традициям, за что Бацума платил ему тем же уважением. — Ты должен присматривать за Хаширамой. В одиночку он совершит много глупостей. — Ты говоришь так, будто прощаешься. — Ещё не время. Но кто знает, когда ещё нам выпадет возможность так поговорить? Сыну должна быть известна воля отца. Ты самый умный из моих сыновей, Тобирама. У тебя холодная голова. «Похолоднее твоей, так уж точно». Лицо Тобирамы ничем не выдало эмоций. По крайней мере, он так думал, но у кожи альбиносцев есть некоторые особенности: красная гневливая рябь залила его щёки, а потом отхлынула так же быстро, как нашла. В полутьме отцовских покоев это было не разглядеть. — Я хочу, Тобирама, чтобы, невзирая на старшинство, после моей смерти ты стал главой и подавил Учиха. Пусть убираются из страны. Это наша земля. Хаширама слишком мягкосердечен. Ты — другое дело. Только попроси. «Только попроси» следует понимать как «умоляй меня». Отец обожал, когда перед ним унижались. Это предпочтение всех нервных людей. Необходимость в поклонении. Тобирама отвернулся и сделал вид, что не расслышал. Завтра отец забудет этот разговор. Но он не забыл, а продолжил навязывать свою волю окольными путями. /// Комната, где собирался совет старейшин, была прокурена до синевы. Тобирама сидел у стены, за спиной отца, и старался дышать ртом, чтобы не кашлять. Его позвали впервые в возрасте двенадцати лет. Не как члена клана, чьё мнение может быть учтено, а как наблюдателя. Бацума сказал об этом вчера, за ужином, бросив короткую фразу между двумя кусками рыбы: «Завтра ты посетишь собрание старейшин со мной. Будешь учиться». Хаширама, сидевший рядом, одобрительно кивнул, и этот кивок почему-то разозлил Тобираму больше, чем сам приказ. Тобирама не говорил Хашираме о том разговоре с отцом. Было ли у него право злиться? Сейчас он сидел в позе сэйдза, кротко сложив руки на коленях, и чувствовал, как на него то и дело косятся. Старики, которые видели его ребёнком, теперь смотрели с новым выражением. То было не любопытство, а оценка. Он выдержал все взгляды. — Господа, попрошу внимания. Начнём совещание с земли на восточной границе, — голос старейшины Кадзуо был хриплым, как потрескивающий фитиль в масляной лампе. — Феодал Окума снова поднял налоги. Говорит, военный сбор, но в народе ходят слухи, что он строит себе новую резиденцию. — Что ж, у него есть право, — возразил другой старейшина, Томоаки, басисто хохотнув и прикрыв нижнюю половину лица, испещрённую шрамами, веером. Несмотря на то, что в молодости он был славным шиноби, став старейшиной, он преобразился. Его манеры приобрели оттенок жеманности. И веером вон как машет, будто девица в квартале красных фонарей. Тобирама даёт себе обещание, что никогда не станет таким политиком. Это убогое зрелище. — Нам ли его осуждать, если мы пользуемся его лесами и реками? Тобирама не скрывает, что хмурится, ведь на него никто не смотрит. Старейшина Томоаки явно темнит. Вполне вероятно, что у него с этим феодалом личное соглашение. — Мы защищаем эти самые земли, — отрезал Кадзуо. — И его шкуру, между прочим, когда очередной клан решает, что пора ограбить высокопоставленное лицо. Тобирама слушал, стараясь не упустить ни слова. Его в большей степени занимали вырисовывающиеся характеры старейшин. Они воевали не на поле, а здесь, в прокуренном кабинете. Есть ли у них чему поучиться? Во всяком случае, Тобирама давал им шанс. Пока что они его не оправдывали. — Окума — не дурак, — вступил в разговор третий старейшина, Дзюнъити, самый молодой из них, с острым взглядом и тонкими, бледными губами. Типаж Учиха, мелькнуло в мыслях неприятное. — Он ищет, кому продаться подороже. Учиха в прошлом месяце отправили к нему посланника. В комнате повисла тишина. Тобирама заметил, как пальцы отца, лежащие на низком столе рядом с чернильницей, сжались. Всего на мгновение. Потом разжались. — Учиха, — произнёс Бацума, и его голос был таким же ровным, как всегда. — Что им нужно? — То же, что и всем, — Дзюнъити пожал плечами. — Влияние. Деньги. Доступ к торговым путям. Окума им отказал. Пока. — Пока, — повторил Кадзуо, и в этом слове прозвучало всё: и напряжение, и усталость, и многолетняя привычка ждать удара. Тобирама слушал, как они обсуждают возможность подкупа, обмена услугами, брачных союзов с соседними кланами, которые могли бы стать противовесом влиянию Окумы. Выбор пал на Узумаки — они славились запасом чакры, и у них как раз подрастала химе, ровесница Хаширамы. Потом разговор сместился на торговлю: поставка риса, древесина, доступ к соляным копям. — Я слышал, — произнёс вдруг Томоаки, и в его голосе появилась новая, неприятная нотка, — что у Учиха девки в этом году особенно хороши. Сам феодал, шепчутся, присматривается к ним. Хочет взять наложницу из их клана. Дзюнъити хмыкнул. — Учиха — гордые. Не отдадут. — А если феодал надавит? — Томоаки развалился на подушках, и его лицо приняло выражение, которое Тобирама не смог прочитать. — У них ведь… порода? Красивые, но норовистые. А хороший хозяин всегда найдёт способ объездить. Кадзуо скривился. — Ты бы придерживал такие шутки, Томоаки. Особенно когда в комнате есть… — А что? — Томоаки перебил его, и его взгляд скользнул по фигуре Тобирамы, задержался на его лице. — Мальчик должен знать, как устроены дела во взрослом мире. — Хватит, — голос Бацумы был тихим, но в комнате сразу стало тихо. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать женщин Учиха. У нас есть дела. Томоаки пожал плечами, но замолчал. Тобирама сидел неподвижно. Румянец пощипывал щёки. Внутри поднималось тяжёлое негодование. Не потому, что его задели, а потому, что эта шутка была грязной. Она унижала не врага — она унижала саму идею того, что женщина может быть равной и достойной уважения. Он вспомнил Изуну. Её руки держали катану так же уверенно, как его собственные. Представил, как Томоаки говорит такие вещи о ней, и внутри всё перевернулось. Но он молчал. Ещё не хватало защищать женщин Учиха — несмотря на то, что он ребёнок, его бы поняли превратно. Сочли бы эти слова проявлением слабости. Совещание продолжалось, а когда все разошлись, старейшина Томоаки шепнул ему на ухо непристойность. Знает, мол, гостеприимный домик в квартале красных фонарей, в котором обслуживают шиноби. Ночь стоит дорого, но девочки чистые, здоровые, выносливые. Всему обучат. Тобирама вежливо отказался и невольно понял: он не сможет отказывать вечно, иначе пойдут соответствующие слухи. Люди не верят в то, что мужчине никто не интересен. /// Раз в месяц в клане была традиция — общая трапеза. На ней поминали погибших. Тобирама не обращал внимания на болтовню аниджи, а вслушивался в разговоры подвыпивших соклановцев. Но после совещания на него стали смотреть как на взрослого. Жаль, что он не такое дитя, как прежде, ведь раньше взрослые не шептались при нём, не боясь, что он всё поймёт. Когда у тебя большая голова на детских плечах — это выгодно. Тобираме ничего не оставалось, как откусить онигири с красной рыбой и уйти в собственную библиотеку, чтобы доработать очередную технику. /// Старик Таджима любил чайные церемонии и выражаться абстрактными пассажами: — Представь, что ты — чашка для чая, — он взял в руки пустую керамическую чашку, покрутил её, поставил на место. — Красивая чашка, которой хозяин гордится, но ещё прошло недостаточно времени, чтобы она стала старинной, а значит ценной. И вот её ставят на почётное место. Все её видят. Но если налить в неё слишком много, то из неё закономерно расплескается, как из других чашек. Вне зависимости от её ценности. А если поставить её выше других, то она упадёт и разобьётся. Хорошая чашка — та, которая стоит там, где ей положено, и держит столько чая, сколько нужно. Тобирама неэтично зевнул. Старик позвал Тобираму «выпить чай» сразу же после того, как до его уха дошёл слух о том, что Тобирама поучаствовал в собрании старейшин. На самом деле Тобирама просто молчал и слушал, но присутствие приравнивалось к участию, поскольку это оказание услуги. Отец, считай, публично признал способности младшего сына. Эту манеру Тобирама особенно не любил: разглагольствовать можно о чём угодно. Нужно действовать. Но он понял: старик его предупреждал не задирать нос, иначе его постигнет участь разбитой чашки. Старик говорил много заумных слов, но всё мимо. И в то же время Тобирама был благодарен старику за равнодушие и внимательность. К тому же Таджима был одним из немногих в клане, кто считал, что похоть развращает душу. Большинство соклановцев отдыхали в доме удовольствий, но Тобираме достаточно было прикоснуться ладонью к речной глади, чтобы почувствовать себя в нужном месте. /// Тобирама шёл по тропинке, ведущей к тренировочной площадке, перекинув катану через плечо. Верхнюю часть одежды он снял ещё на полпути — после сезона дождей всегда было нечем дышать. — Эй, ты! — окликнули его издалека. Не Тобирама-доно. А «эй, ты!» Тобирама из принципа не стал оборачиваться на нахальный женский голос. Тем самым он бы потворствовал вопиющей грубости. Но всё же покорно замер, ожидая, когда девушка его нагонит. Она обошла его и встала напротив, сложив руки на груди. Её взгляд без тени смущения скользнул по его плечам, по груди, по животу. Тоука, его кузина, вообще редко смущалась. Они не были представлены друг другу, но он считал своим долгом знать по именам всех Сенджу. — Неплохой пресс для четырнадцати лет, — заметила она. — Бацума хорошо тебя гоняет. Тобирама не стал краснеть. Только поправил, будто речь шла о ком-то другом: — Мне пятнадцать. А ты любишь парней помладше? — Тоуке исполнилось в прошлом месяце девятнадцать, если он не ошибался. Она фыркнула. — Люблю тех, кто умеет держать язык за зубами. Но ты, я смотрю, не из таких. — Не человеку, обращающемуся к младшему наследнику «эй, ты», укорять за несдержанность. — Ты обиделся? — с притворной жалостливостью спросила она. — Если бы был мелочным. — Слышала про твоё выступление на совете, — наконец кузина перешла к сути. — Мой дедушка — старейшина Кадзуо. Он до сих пор в себя прийти не может после твоего предложения вырезать торговый дом «Кагуя», потому что они продали информацию о наших караванах. Тобирама молча ждал продолжения. Если она полагала, что он будет оправдываться, то просчиталась. Однако за внешним слоем осуждения и шока Тобирама уловил в колебании её чакры ещё не вполне оформившееся восхищение. Так бывало, когда человек в зародыше давил какие-то чувства, но в итоге они лишь набирали оборот. Человек — противоречивое существо. Пока на языке вертится ненависть, в сердце пылает любовь. Как хороший сенсор, Тобирама понимал это лучше многих. — Это правда? — допытывалась Тоука, сокращая расстояние. Её грудь почти касалась его груди. — Ты всерьёз предложил вырезать полсотни человек, включая женщин и детей, чтобы остальные торговые дома поняли: с нами лучше не связываться? — Я предложил сделать так, чтобы предательство стало невыгодным. «Кагуя» продали информацию Учиха. Из-за них погибли двое наших. Если мы ограничимся штрафом или извинениями, другие торговцы поймут, что цена предательства номинальна. А если мы сделаем так, чтобы никто больше не рискнул даже думать о том, чтобы предать нас, — тогда мы сохраним больше жизней, чем потеряем. Тоука смотрела на него пристально. Какие бы молнии она ни метала глазами, Тобирама с лёгкостью мог прочитать иероглифы её незашифрованной чакры. — Но ведь Бацума отказался. Он сказал, что это перебор. — Мой отец — не дурак, — согласился Тобирама. — Он знает, что старейшины не примут такое. Но теперь, когда это прозвучало, ни один из них не сможет предложить просто штраф. Потому что после моего предложения штраф будет выглядеть слабостью. А слабость — это то, чего старики боятся больше всего. Он сделал паузу. На его губах появилось то, что можно было принять за улыбку, если не знать его лучше. — Они согласятся на что-то среднее. Достаточно жестокое, чтобы запомнили. Достаточно мягкое, чтобы не потерять лицо. И будут думать, что это их идея. Тоука моргнула. — Ты… — она запнулась. — Ты специально предложил крайность, чтобы они согласились на меньшее зло? — Я предложил эффективное решение. То, что сработало бы. Отец предложит своё. Старейшины найдут компромисс. В итоге мы получим достаточно, чтобы торговцы трижды подумали, прежде чем нас предавать. — И как ты себе объясняешь такую жестокость? — Никак. Просто нет ничего хуже, чем упущенная выгода. — Не многовато цинизма для ребёнка? — Мир циничен, — лёгкое пожатие плеч. — Ты бы предпочла, чтобы я был таким же восторженным, как аниджа, и предлагал торговцам дружбу и надеялся, что они вдруг станут честными? — Только не это, — шутливо запротестовала кузина, выставляя руки перед собой и как бы отгораживаясь от такой перспективы. — С Хаширамой мы бы уже всё раздали и ещё доплатили за удовольствие. Твоя взяла, младший наследничек, так уж и быть. — Не моя взяла. Это просто факты. — Маленький смышлёный засранец. Не зря тебя хотят видеть главой. Тобирама вздохнул. Волнения в клане требовали ежедневного вмешательства. Люди разделились: кто за старшинство Хаширамы и традиции, а кто за ум и гибкость. Тобирама, негласный и невольный лидер вторых, на самом деле причислял себя к первым. — Я могу идти? — с деланной обречённостью спросил он, подстраиваясь под настроение Тоуки. Её смех и приветливо тянущаяся к нему чакра свидетельствовали о правильно выбранной тактике. — Ты же тренироваться? Только если со мной. В тот день он обрёл отличного партнёра по спаррингу, который не боялся ранить его и использовать грязные приёмы ради победы. Отдалённо кузина напоминала ему заклятого врага. Изуна… /// Редкая роскошь — сидеть на крыше и любоваться звёздами, которые висели так низко, что, казалось, можно дотянуться до них, встав на носочки. Хаширама сидел рядом, поджав под себя ноги, и пялился в небо с таким видом, будто видел его впервые. Тишина, однако, продлилась недолго, раз аниджа был рядом. — Тобирама. — А? — Какие женщины тебе нравятся? Тобирама повернул голову, чтобы убедиться, что брат не шутит. Хаширама смотрел на него с тем выражением, которое Тобирама называл «щенячьим любопытством» — когда старший брат решал, что раз уж они не воюют и не бегут, самое время поговорить о чём-то важном. Или, наоборот, о чём-то совсем неважном. — Серьёзно? — спросил Тобирама. — А что? — Хаширама пожал плечами. — Я же старший, а значит, в будущем займу место главы. Должен знать, кого тебе искать. — Никого мне не нужно искать. — Ну, когда-нибудь же понадобится. — Хаширама легонько толкнул его локтем. — Не тяни. Тобирама удручённо свесил голову. Мало кто видел его в таком подавленном состоянии, и совсем немногие могли заподозрить, что в этой позе уставшего от глупостей прагматика есть место отчаянию. Он мог бы сказать, что сейчас не время, или просто промолчать, и Хаширама, скорее всего, переключился бы на что-то другое. Но брат смотрел на него с такой наивной, такой искренней надеждой, что Тобирама почувствовал себя обязанным ответить. Хотя бы чтобы отвязался. Он задумался. Потом понял, что это действительно неважно, и начал перечислять первое, что пришло в голову, просто чтобы заполнить тишину: — Красивые, умные, добрые, покладистые, обладающие хорошим вкусом, умеющие танцевать, отличить хохоку от наги-ута, начитанные и разбирающиеся в политике. — Такие женщины вообще существуют? Тобирама усмехнулся. Конечно, нет. Он и не рассчитывал, что Хаширама поймёт. Будь он чуть сообразительнее, понял бы, что ответ брата следует читать так: «Меня не интересуют женщины» или «Я не думал об этом, потому что это не имеет значения». Но Хаширама был Хаширамой. — А, точно, — просиял Хаширама, хлопнув себя по колену. — Так тебе нравятся гейши? Тобирама чуть не завыл. Только не это! — Аниджа… — Нет, ты послушай! — Хаширама подался вперёд, его глаза горели энтузиазмом, который Тобирама видел только перед битвой или когда речь заходила о чём-то совершенно идиотском. — Они же и красивые, и умные, и танцевать умеют, и в политике разбираются! И умеющие отличить хохоку от На… Нау… — Наги-ута, — смилостивился младший Сенджу. — Точно! А давай поедем в столицу и навестим гейш? — Нашёл на какую ерунду деньги тратить, — не сдержал возмущения Тобирама. — Это не ерунда — это общее развитие! — нашёлся с ответом аниджа, хлопнув в ладоши. — Да брось, я ни разу не слышал, как гейши играют на сямисэне! Мне было бы интересно пообщаться с ними. Говорят, они развлекают даже шиноби при кошельке, то есть в теории разбираются в военном ремесле. Тобирама понимал брата как никто другой. У него мелькнула догадка, которую он поспешил проверить: — Ты хочешь поиздеваться над ними? — Самую малость, — хитро, но беззлобно сощурился Хаширама. Его брат был не то чтобы жесток, скорее безобидно эгоистичен, как ребёнок. Они помолчали. Ветер, колышущий кроны деревьев, стих. Цикады, которых прогнала чья-то техника, исчезли. Тишина стала почти осязаемой. — Тобирама, — голос Хаширамы вдруг изменился. Тобирама насторожился. — Как бы ты ни пытался меня уберечь, я не слепой и не глухой. Тобирама замер. Он приревновал брата к небу, на которое тот смотрел, словно распахивая перед ним глубину своих переживаний. — Я правда не буду против, если ты станешь главой. Ты умнее меня. Ты видишь дальше. Ты… — Не неси бред, аниджа! — Тобирама почувствовал, как внутри него колит безысходность. Он хотел защитить брата от отца и от того, что испытывал сам. — Ты глава клана. Это твоё право. Твоё место. — А если я не хочу? — Это не имеет значения, хочешь ты или нет, — голос Тобирамы стал жёстче. — Ты старший. Ты сильнее. Ты… — Я — мечтатель, — перебил Хаширама, и в его голосе не было горечи, только тихая, спокойная правда. — Я вижу мир, которого нет. И верю, что он когда-нибудь будет. А ты видишь мир, который есть. И знаешь, как в нём выжить. Это значимая разница, по-моему. Клану Сенджу нужнее тот, кто знает, как выжить. Тобирама сжал кулаки. — Ты глава, — повторил он. — Это не обсуждается. — Я не спорю, — Хаширама наконец повернулся к нему, и в его глазах не было ни печали, ни обиды. Только та самая странная, непонятная для Тобирамы ясность. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Когда придёт время — я не буду против. Я буду рад. — Ты… — Тобирама не нашёл слов. Злость куда-то ушла, оставив после себя пустоту, которую он не умел заполнять. — Ты дурак, аниджа. — Наверное, — согласился Хаширама, и улыбнулся — своей обычной, светлой, немного наивной улыбкой, от которой у Тобирамы всегда что-то сжималось в груди. — Но ты же меня всё равно любишь. — Терпеть тебя не могу, — ответил Тобирама, и они оба знали, что это неправда. — Ладно, — сказал Хаширама, возвращаясь к прежнему тону. — Так что насчёт гейш? Может, всё-таки съездим? Тобирама застонал и откинулся на спину. — Ты невыносим. — Но ты же меня любишь. — Я уже сказал: терпеть тебя не могу. Хаширама рассмеялся. Тобирама, лежа на холодной черепице, тихо внимал этому смеху и думал о том, что, может быть, в этом и есть главное умение Хаширамы. Не мокуттон, а вот это — видеть звёздный свет в мире, который тонет в беспроглядной тьме. Тобирама не умел так. Но, глядя на звёзды и слушая смех брата, он почти понимал, каково это — быть мечтателем. /// Тобирама думает, что держать всё под контролем — это единственный способ вернуться к утробному состоянию полного покоя. Почему же тогда небо «наградило» его таким сумасбродным, неуравновешенным соулмейтом, который разрушает всё только из любопытства? Если судьба существует, можно ли её избежать? Кажется, для этого как минимум следует не пересекаться с треклятой Учиха. Но это решительно невозможно. Сенджу пришлось бы нелегко, если бы он не брал её на себя. Она с лёгкостью могла выжечь весь полигон дотла. И не только с лёгкостью, но и с удовольствием ребёнка, который топчет чужие замки из песка. Да, именно поэтому она ему не подходила. От этой уверенности свербило затылок. Он ненавидел её столько, сколько знал. В истории их ненависти не было белых пятен в виде «мне жаль её убивать» или «она же девочка», или ещё хуже «у неё такие красивые губы». Тобирама может быть нестабилен в своих эмоциях, но стабилен в разуме. А разум подсказывал чёткое: она враг. Это Учиха с их любовью были помешаны на родстве душ. Тобирама об этом никогда не задумывался, потому что это не рационально, а потому не стоит внимания. Он даже не знал, были ли в их клане соответствующие легенды. И не интересовался. Назло. Только когда он ложился спать, то поглаживал её имя на запястье отнюдь не с ненавистью. Она узнала раньше, чем он. Вот бы увидеть её перекошенное бешенством лицо. /// Его точно кипятком обдало в миг, когда в бою он гладил глазами тёмный блеск её волос, отметив, что ни у одной из женщин, кроме неё, не было таких густых и чёрных, как вороново крыло, волос. Тобирама Сенджу, известный своим хладнокровием, тотчас пожалел о том, что недооценивал узы родственных душ. Вместо того чтобы пронзать Изуну глазами, ему хотелось целовать. Что хуже — при всех своих сенсорных способностях он мог отделить свою волю и волю небес. Это злило до стёртых в порошок зубов. Её красота пожизненно врезалась в память. Не то чтобы раньше он не обращал внимания на её внешность, но он никогда не воспринимал её лицо как нечто, что может принадлежать ему. А тело, испещрённое шрамами (которые оставил он), и вовсе было подобно стремительной катане, созданной для того, чтобы лишить его конечностей. В ночь после битвы с ней он провёл за малочисленными трудами про коварство душ, чьи союзы записаны на небесах и запястьях. /// Кузина Тоука острит, отвлекая его во время спарринга: «Ты был безэмоциональным с детства. Вместо сердца у тебя, должно быть, кусок льда». Он, привыкший к её уловкам, зачем-то подыгрывает, и она издаёт победный клич. Неужели входит в привычку поддаваться женщинам? Тобираме никогда не приходила мысль, что эмоции — зло. Они просто были… нежелательны. Если поддаваться их порыву, то можно наворотить дел. Отец бил Хашираму за яркое проявление эмоций не без основания. Эмоциональность близка к эгоизму. Хаширама служил живым подтверждением этой мысли. /// — Зачем я здесь? — Тоука стояла в десятке шагов от малоуважаемого «младшего наследника», который бессовестно выдернул её с перерыва. — Моя темпура остывает, пока ты тут возишься. В её голосе было столько нежелания, сколько он вообще когда-либо от неё слышал. — Нужно проверить кое-что. — И ты не мог найти кого-то другого? Кого-то, кого не жалко, если его покалечат? — Ты быстрее всех уворачиваешься. Тобираме хотелось огрызнуться: «Тебя не жалко». Он презирал её нытьё. Но если бы он так ответил, то нытьё неизбежно возросло бы. Он же не мазохист, в конце концов. Тоука прищурилась. Комплимент от Тобирамы — это было что-то новое. И, судя по выражению её лица, подозрительное. — Ладно, — сказала она, принимая стойку. — Но если я умру, я буду преследовать тебя вечность. Слышишь? Вечность. Тобирама не ответил. Его пальцы уже сжимали кунай — обычный, без печатей, не заряженный чакрой. Просто кусок металла. Но скорость, с которой он летел, зависела не от металла. Он бросил. Тоука ушла в сторону — легко, почти небрежно, как делала это сотни раз. Её тело двигалось раньше, чем мозг успевал подумать. Рефлекс. Чистый, отточенный инстинкт выживания. Кунай просвистел в волосах. И тогда Тобирама сложил печать одной рукой и сделал шаг. Она не успела даже вскрикнуть. Один миг — он стоял в десятке шагов. Следующий — его тело материализовалось перед ней, рука перехватила её запястье, нога подсекла опору, и Тоука уже летела на спину, не в силах ничего противопоставить этой внезапной, невозможной скорости. Земля глухо ударила её в лопатки. Тобирама навис сверху, его лицо было в нескольких дюймах от её лица, а в глазах — нескрываемое превосходство. За которое ему хотелось врезать. Но Тоука замерла. Она была восхищена. Лежа на земле, выдохнула: — Ты псих. Тобирама выпрямился. На его губах появилось то, что можно было принять за улыбку. — Это сработало. — Это не отменяет того, что ты псих, — Тоука села, отряхиваясь. В её голосе не было обиды, но было что-то другое: — Ты, наконец, убьёшь эту бешеную суку. Тобирама едва заметно повёл плечом. Вот, значит, как Сенджу прозвали родственную душу младшего наследника. Бешеная сука. Нужно признать, Изуне подходит. Она бы, наверное, рассмеялась, услышав это. Он отвернулся, делая вид, что проверяет кунай. Но Тоука не была бы Тоукой, если бы оставила его в покое. — Признайся, — сказала она, и в её голосе появилась та самая скользкая интонация, которая роднила её с Изуной, — ты ведь так стараешься из-за неё? Тобирама метнул в неё горсть воды. Тоука взвизгнула скорее от неожиданности, чем от боли. — Заткнись, — сказал он, и его голос был холоднее, чем стоило. — Мне не нравятся твои намёки. Тоука вытерла лицо рукавом, и её глаза воспламенились не злостью, а торжеством. Ей нравилось преимущество перед соклановцами. Она знала теневого лидера клана лучше всех после брата и, пожалуй, живучего старика Таджимы. — Знаешь, — протянула она самодовольно, — тот, у кого совесть чиста, не отреагировал бы на мои слова так эмоционально. — Ну и на что, по-твоему, ты намекаешь? — Тобирама повернулся к ней, и его лицо было каменным. — На то, что у меня может быть связь с врагом? Тоука моргнула. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — удивление? испуг? — но она быстро взяла себя в руки. — Эй, я же просто пошутила! — её голос стал выше, почти виновато-умоляющим. — Тобирама, ну что ты… Надо же, как странно устроены люди. Предательство не тема для шуток или возбуждённых пересудов посреди ночи. Он не раз слышал скабрезные анекдоты от непутевых Сенджу — о телах женщин Учиха, о том, как они, должно быть, хороши в постели, раз столько лет держат мужчин в узде. О свадебных обрядах, которые, по слухам, включали в себя вещи, о которых даже говорить было неприлично. Он слушал и молчал. Потому что это были просто слова. Потому что слова не убивают. Но сейчас, глядя на Тоуку, которая смотрела на него с испугом и любопытством, он понял: для неё это тоже просто слова. — Придумай что-то пооригинальнее, — его тон заметно потеплел, при этом всё равно умудряясь звучать сухо. — Если хочешь меня задеть. Тоука молчала, но потом уголки её губ растянулись в медленной, грустной улыбке. — Есть странная преданность в том, чтобы с утра до ночи тренировать смертельную технику, чтобы перехитрить конкретного человека. В клане Сенджу ни у кого, кроме Хаширамы, нет постоянного, многолетнего, уже будто ставшего родным врага среди Учиха. Её слова опалили запястье, но Тобирама не подал виду. /// Стоя на развилке дороги, ведущей в столицу, Тобирама чувствовал, как далеко Изуна от него. Он вызубрил её чакру до деталей, потому что она была его врагом. Он знал её непредсказуемый характер и мог представить, как она врывается в поселение Сенджу в одном исподнем, извергая огненные шары из лёгких один за другим. Внутренне он готовился к чему-то подобному. Неудобный вопрос кольнул его, как комар: «К чему размышлять об Изуне сейчас?» Поскольку все признавали интеллект Тобирамы, ему не составило труда себя оправдать. Поездка в столицу для него была неприятной, поскольку главной её целью служит… отдых? Развлечение. Хаширама выгнал его силой, найдя глупый повод: «Закупиться нужно, что тебе непонятно? У Мито закончилось камелиевое масло, у меня… эм… благовония для медитации. И себе захвати что-нибудь». Как будто больше некому закупиться, кроме советника клана Сенджу. Просто «восторг». Аниджа был слишком легкомысленным. Но Тобирама всё равно шёл у него на поводу. Учиха Изуна тоже была неприятной. Вот по этой причине мозг Тобирамы связал поездку с ней, и никак иначе. Столица замерла в преддверии тингу — фестиваля огня. Это любимый праздник Учиха. Наверняка он здесь встретит их немало. Но бои в столице категорически запрещены. Помня об этом, немедленная отправка Хаширамы его в столицу приобретает другие, менее очевидные причины. Тобирама купил Мито масла и другие уходовые мази, допрашивая торговцев о составе с такой тщательностью, что они делали ему скидку, лишь бы он отстал. Тобирама не воодушевляла идея взять что-то для себя. Когда он прохаживался около лавок, его внимание привлекла чёрная лакированная заколка-канзаши с красными вкраплениями, образующими падающие лепестки сакуры. Рука потянулась к украшению прежде, чем разум успел сказать «стой». Перед глазами мелькнули до боли знакомые волосы. Он ни разу не видел их собранными в пучок или более сложную причёску, кроме непрактичного хвоста. Нет. Дело не в Учиха-химе. Не может быть в ней. Ему просто понравилась заколка. Решено. Он подарит её кузине Тоуке. Хотя она ей совсем не к лицу. /// В день перемирия Тобирама зачем-то прячет так и не подаренную заколку-канзаши в глубокий рукав кимоно, оправдывая себя тем, что вручит её Тоуке в этот долгожданный день. Но когда он видит Изуну, провокационно выставляющую напоказ надпись на своём запястье, он принимает совсем иное решение. И, кажется, признаётся себе в правде, от которой бежал.