Сестричка

      Рассвет пришёл в Красный Замок словно побитая собака, что крадётся к хозяйским ногам, ожидая пинка, но всё равно надеясь на ласку — безнадёжная, рабская надежда, которая и есть, пожалуй, единственное, что отличает живых от мёртвых. Нэрия лежала с открытыми глазами и смотрела, как свет медленно пробивается сквозь узкое окно, окрашивая пыльные лучи в бледно-золотой цвет, и думала о том, что надежда — это, наверное, тоже разновидность пытки. Потому что надеяться можно только на то, чего нет. А то, что есть, — вот оно: серое небо, холодный камень, храп Лейлы и пустота в груди, которая с каждым днём становится всё больше.       Она не спала. Она вообще не была уверена, что спать теперь когда-нибудь получится по-настоящему. Сон — это забвение, а забвение — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить. Потому что стоило закрыть глаза, как перед ними вставало оно: золотое с серебром, пульсирующее, тёплое, живое. Драконье яйцо. Его пальцы, накрывшие её руки. Его голос, шепчущий в темноте: «Я приду ещё».       На ладонях всё ещё горело тепло.       Она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь поймать ускользающее ощущение — то самое, от которого кружилась голова и останавливалось сердце, то самое, что заставляло её забывать о том, кто он такой и что он сделал с её сестрой. Три пальца. Три сломанных пальца на левой руке. И смех, говорят, пока она кричала. А может, и не кричала — Дейнора вообще не из тех, кто кричит. Дейнора из тех, кто терпит. Кто молчит. Кто ждёт. Кто умеет ненавидеть так долго и так глубоко, что ненависть становится единственным смыслом существования.       Но он пришёл не к Дейноре. Он пришёл к ней.       Прошло три ночи. Три долгих, бесконечных ночи, когда Нэрия лежала с открытыми глазами, считала удары сердца и вслушивалась в скрипы половиц. Каждый шорох заставлял её замирать, каждое дуновение ветра в коридоре — оборачиваться к двери, затаив дыхание, сжимаясь в комок под тонким одеялом. Она ждала. Боги, как же она ждала — и ненавидела себя за это ожидание, за эту липкую, тягучую, постыдную надежду, которая просыпалась в ней каждый раз, когда часы начинали бить полночь.       Глупая, — шептал внутренний голос, холодный и презрительный, похожий на голос сестры. — Глупая мышка. Он играет с тобой. Для него ты — забава, развлечение на скучных вечерах. Придёт, когда захочет, уйдёт, когда надоест. А ты будешь ждать. Всегда будешь ждать. Потому что ты уже попалась.       И она знала, что этот голос прав. Знала — и всё равно ждала.       — Ты чего не спишь? — прошамкала Лейла, ворочаясь на своей койке и подминая под себя подушку — огромную, пухлую, набитую гусиным пером, от которого то и дело вылезали острые кончики, коловшие щёки по ночам. — Мешки под глазами, как у покойницы. Дрыхни давай, пока можно. Придёт леди Дженни — загоняет, как всегда.       — Спала уже, — соврала Нэрия, отводя взгляд к окну, за которым небо начинало светлеть, наливаясь молочной белизной.       Лейла фыркнула, но спорить не стала. Она вообще редко спорила — ей было лень. Лень было всё, кроме сплетен и еды. Идеальная фрейлина для двора, где главное развлечение — перемывать кости тем, кто выше по положению, и строить глазки рыцарям, которые всё равно никогда не посмотрят на толстую дочку какого-то там лорда с Запада.       — Слышала новость? — Лейла приподнялась на локте, глаза её загорелись привычным сплетническим огнём — жадным, неутолимым, единственным, что заставляло её шевелиться быстрее обычного. — Принц Дейрон прибыл ночью, пьяный в стельку. Говорят, его слуги тащили по лестнице, а он орал песни на валирийском. Я не разобрала, но звучало страшно.       Нэрия не представляла. Она вообще мало что знала о старшем брате Эйриона. В разговорах придворных Дейрон появлялся редко — так, мельком, как тень на стене, как отблеск пламени, который никто не удосуживается разглядеть. Второй сын, пьяница, но не опасный. «Свой», как называли его стражники — те, кто таскал его по лестницам и укладывал в постель, когда он не мог держаться на ногах. «Бедный мальчик», как вздыхала королева Дианна, когда думала, что никто не слышит — вздыхала и тут же забывала, потому что все её мысли были заняты другим сыном, тем, кто горел ярче всех и жёг всё вокруг.       — А король? — спросила Нэрия, сама не зная зачем. Просто нужно было что-то спросить, чтобы Лейла продолжала говорить, чтобы её голос заглушал тот, другой голос, что звучал в голове.       — А что король? — Лейла зевнула, прикрывая рот пухлой ладошкой, унизанной дешёвыми колечками, которые она носила, не снимая даже на ночь. — Король его ненавидит. Это ж надо было так провиниться — родиться вторым, когда первый умер, да ещё и пить без просыпу. Говорят, при встрече даже не обнял. Сказал: «Опять пьян? Убирайся с глаз моих, пока я не приказал запереть тебя». А Дейрон засмеялся — представляешь, засмеялся в лицо королю! — и ответил: «Я всегда пьян, отец. Это единственный способ смотреть на то, что ты называешь своей семьёй».       Нэрия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — остро, болезненно, как удар маленького колокольчика. Она представила этого человека — пьяного, шатающегося, смеющегося в лицо самому королю, идущего ко дну с улыбкой на губах и с такой тоской в глазах, что даже сквозь хмельной туман её видно. И почему-то подумала об Эйрионе. О том, как по-разному можно тонуть. Один — в вине, другой — в безумии. И оба — в одиночестве.

***

      День тянулся медленно, как последние минуты перед казнью, когда время растягивается до бесконечности и каждая секунда весит больше, чем целая жизнь. Нэрия выполняла свои обязанности механически, как заведённая кукла, у которой внутри вместо сердца — пустота и шестерёнки: подала завтрак Дейноре, та даже не взглянула на неё, только кивнула, принимая поднос; помогла Лейле с вышивкой, та всё равно всё перепутала, и пришлось распускать половину узора; принесла воды для леди Дженни, и та швырнула кувшин об пол, окатив Нэрию брызгами. Всё как в том страшном сне, из которого никак не проснуться.       Но внутри неё что-то изменилось.       Она ловила себя на том, что постоянно оглядывается. В коридорах, в залах, даже в покоях сестры — везде искала взглядом серебристые волосы, алый с золотом камзол, хищную, медленную улыбку, от которой по коже бежали мурашки. И не находила. И от этого — ждала ещё сильнее.       Забудь, — приказывала она себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Это просто игра. Способ позлить сестру. Не больше.       Но драконье яйцо — оно было настоящим. Она помнила его тяжесть, его тепло, его пульсацию — ритмичную, древнюю, как само время. И тот миг, когда он сказал: *«Ты видишь меня»*… Нет. Она не верила в это. Она не могла позволить себе верить. Потому что если поверить — придётся признать, что она влюбляется в чудовище. А чудовища не любят. Они только ломают.       — Нэрия!       Голос леди Дженни ворвался в её мысли, как топор в мягкое дерево — грубо, беспощадно, не оставляя места для иллюзий.       — Ты что, оглохла совсем, дрянь такая? Принц Дейрон требует вина. Вина, понимаешь? А все слуги разбежались, как тараканы от света. Иди отнеси ему. Покои его — в восточной башне, третья дверь от лестницы. Живо! Чтобы бегом! Если принц пожалуется королю, я с тебя шкуру спущу!       Нэрия взяла поднос с кувшином — тяжёлым, серебряным, с чеканными драконами по бокам — и пошла. Шла и думала: почему все слуги разбежались? Что такого в этом принце, что даже привычные ко всему люди, видавшие и пьяных рыцарей, и буйных лордов, и самого Эйриона в его худшие дни, предпочитают прятаться, лишь бы не попадаться ему на глаза?       Ответ пришёл сам собой, едва она свернула в коридор восточной башни.       Коридор вонял.       Перегар, смешанный с кислым вином, застарелый пот, немытое тело, рвота, какие-то сладковатые благовония, которые должны были маскировать всю эту вакханалию, но только делали её хуже — как духи на покойнике, как цветы на могиле. Нэрия зажала нос рукавом и пошла дальше, потому что выбора у неё всё равно не было.       Дверь в покои была распахнута настежь. Изнутри доносился шум — какой-то грохот, потом смех, потом снова грохот, потом голос, напевающий что-то на валирийском — тягучее, печальное, похожее на похоронный плач. Нэрия остановилась на пороге, не решаясь войти, и заглянула внутрь.       Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган, за которым пришло землетрясение, а следом — стадо диких вепрей. Стулья перевёрнуты, на полу валялись какие-то тряпки, пустые бутылки — десятки пустых бутылок, стеклянных и глиняных, всех форм и размеров, — тарелки с остатками еды, над которыми уже кружились жирные зелёные мухи, несмотря на ранний час. У окна, на широком подоконнике, сидел человек.       Нэрия узнала бы эту серебристую шевелюру где угодно — такие же волосы были у Эйриона, у Дейноры, у неё самой. Валирийская кровь не забывала о себе, даже когда всё остальное давно пошло прахом. Но если волосы Эйриона всегда были аккуратно уложены, убраны назад, открывая высокий лоб и чёткие скулы, а у Дейноры — расчёсаны до зеркального блеска и уложены в сложные причёски с золотыми нитями, то у этого человека они торчали во все стороны, спутанные, грязные, с какими-то соломинками и — боже правый — с засохшими винными пятнами.       — Принц? — позвала она тихо, боясь, что любой громкий звук разрушит хрупкое равновесие этого утра. — Я принесла вино.       Человек обернулся.       Он был похож на Эйриона. Очень похож. Те же скулы — острые, точеные, словно вырезанные из мрамора лучшими скульпторами Староместа. Те же губы — тонкие, красиво очерченные, созданные для улыбок и поцелуев, а не для того, чтобы сжиматься в пьяном оскале. Но глаза… глаза были другими.       У Эйриона они горели — безумным, холодным огнём, от которого хотелось бежать без оглядки, спрятаться, забиться в самый тёмный угол и молиться, чтобы он не нашёл. В них была сила, была опасность, была та самая пустота, о которой говорила Дейнора, — пустота, которая притягивала, как магнит, как бездна, как обещание гибели, от которой невозможно отказаться.       У этого же глаза были мутными, красными, с опухшими веками и лопнувшими сосудами в белках. Глаза человека, который давно не спал, много пил и, кажется, вообще забыл, что такое смотреть на мир трезвыми глазами. И в них не было ничего, кроме усталости и боли. Только боли — столько, что, казалось, она выплёскивается через край и заполняет всю эту вонючую комнату.       Он попытался встать, пошатнулся, ухватился за подоконник, потом за стену и, сделав несколько нетвёрдых шагов, остановился прямо перед ней. От него разило так, что у Нэрии защипало в глазах.       — Дай сюда, — сказал он, выхватывая кувшин из её рук. Отпил прямо из горлышка, жадно, большими глотками, половина пролилась мимо, заливая рубаху. — Kirimvose, — сказал он, оторвавшись от кувшина. — Спасибо, значит. По-нашему, по-валирийски. Ты хоть знаешь валирийский, леди? Или только общий бормочешь, как все эти?       — Немного, — ответила Нэрия. — Дядя-септон учил меня в Староместе.       — В Староместе, — повторил Дейрон мечтательно. — Хорошее место. Там пахнет морем и книгами. А здесь… — он обвёл рукой комнату, — здесь пахнет только дерьмом. Моим и не только.       Он снова отпил из кувшина, потом вдруг уставился на неё мутными глазами.       — Слушай, леди… как тебя?       — Нэрия, — сказала она. — Нэрия Дейн.       — Нэрия, — повторил он, смакуя имя. — Красивое. Не то что Дейнора. Дейнора — это имя для статуи. Холодное, мраморное. А Нэрия — живое. Ты кто ей будешь?       — Сестра, — ответила Нэрия. — Младшая.       — А-а-а, — протянул Дейрон, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Та самая. Про которую он…       Он осёкся, допил остатки вина и швырнул кувшин в угол. Тот разбился с жалобным звоном, осколки разлетелись по полу.       — Про которую он? — переспросила Нэрия, чувствуя, как сердце уходит в пятки.       — Ни про кого, — Дейрон махнул рукой, пошатнулся и едва не упал, удержавшись за косяк двери. — Забудь, леди Нэрия. И уходи. Беги, пока цела. Беги, пока он не сломал тебя.       — Кто? — спросила Нэрия, хотя знала ответ.       — Ты знаешь кто, — Дейрон посмотрел на неё с пьяной серьёзностью. — Мой братец. Яркое Пламя. Эйрион Чудовище. Ты думаешь, я пьян? — он засмеялся, и смех вышел горьким, как полынь. — Я всегда пьян, леди. Потому что когда я трезв, я вижу его лицо. И лица тех, кого он… впрочем, неважно. Не твоего ума дело.       Он замолчал и, пошатываясь, побрёл обратно к подоконнику. Забрался на него с ногами — по-детски, по-мальчишески, поджав колени к груди — и уставился в окно. Нэрия стояла в дверях, не зная, уходить или остаться. Что-то в этом человеке было такое, отчего хотелось остаться. Несмотря на грязь, на пьяный бред, на разбитые бутылки и запах перегара. Что-то общее. Что-то, что она чувствовала в себе — ту самую тоску по тому, кем ты мог бы стать, если бы не проклятая кровь.       — Ты чего стоишь? — спросил он, не оборачиваясь. — Иди уже. Чего ждёшь?       — Сама не знаю, — честно ответила Нэрия.       Он обернулся медленно, словно не веря своим ушам.       — Честная, — сказал он, и в его голосе прозвучало удивление. — Ты честная. Первый честный человек в этом замке за… за много лет. Все врут. Отец врёт, что заботится. Мать врёт, что любит. Эйрион врёт, что ему всё равно. А ты — не врёшь. *Skoros ao gōvīlar? * Что ты видишь, глядя на меня?       — Я вижу человека, — тихо сказала Нэрия. — Которому больно.       Дейрон засмеялся — горько, надрывно, как смеются только те, кто давно потерял надежду.       — Что он сделал мне? — переспросил он. — Ничего, леди. Абсолютно ничего. В этом-то и проблема. Он никогда ничего не делал мне. Потому что ему плевать. На всех плевать. Он родился таким, понимаешь?       Нэрия замерла.       — Что значит — родился?       — То и значит, — Дейрон посмотрел на неё в упор, и в его мутных глазах плескалась такая боль, что у Нэрии перехватило дыхание. — Все думают, что его мать сломала. Что она запретила ему плакать, и он стал чудовищем. А правда в том, что он никогда не плакал. Ни разу. С первого дня.       — Этого не может быть, — прошептала Нэрия. — Все дети плачут.       — Он не плакал, — повторил Дейрон. — Я помню. Мне было четыре года, когда его принесли. Я стоял у колыбели и смотрел. Думал, сейчас заорёт, как все младенцы. А он лежал и смотрел на меня. Глазами. Взрослыми, страшными глазами. И не плакал. Ни тогда, ни потом. Никогда.       Он отвернулся к окну.       — Мы проверяли. Няньки, слуги, я. Его били — не плакал. Жгли — не плакал. Однажды он упал с лестницы, сломал руку — ни слезинки. Только смотрел на кость, которая торчала наружу, и улыбался. Улыбался, понимаешь? Сломанная рука, кровь, а он улыбается.       Нэрия почувствовала, как по спине побежали мурашки.       — Он родился без… без этого, — Дейрон постучал себя по груди. — Без того, что делает нас людьми. Пустота внутри. С самого начала. А мы, дураки, пытались найти там что-то. Мать пыталась выжечь — думала, если запретить плакать, останется воин. А там нечего было выжигать. Там всегда была только зола.       Он замолчал, глядя в окно.       — Почему вы мне это рассказываете? — спросила Нэрия.       — Потому что ты спросила, — ответил Дейрон просто. — Потому что ты слушаешь. Потому что ты смотришь на меня и не морщишься, как на пьяную скотину. Потому что ты… ты мне нравишься, леди Нэрия. Ты не врёшь. Ты не строишь из себя святую. Ты просто… есть. Как камень. Как дерево. Как море. На тебя можно опереться. А мне давно не на что опереться, кроме этой бутылки.       Он кивнул на осколки разбитого кувшина.       — Вы хотели бы быть другим? — спросила Нэрия.       — Каждый день, — ответил Дейрон. — Каждую минуту. Но я — это я. Пьяница, неудачник, позор семьи. И ничего не изменить. А он… он — чудовище. И это тоже не изменить. Мы оба прокляты. Только он проклят с рождения, а я проклял себя сам. Кто из нас хуже — решай сама.       Он вдруг сполз с подоконника — не упал, а именно сполз, как мешок с зерном, — и рухнул на пол. Сел, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза.       — Знаешь, что самое страшное? — спросил он, не открывая глаз. — Он не выбирал. Он родился таким. А я выбирал. Каждый день, каждый глоток — я выбирал быть этим. И до сих пор выбираю. Потому что трезвый я — это пустота. А пьяный я — хотя бы что-то. Хотя бы больно.       Нэрия опустилась на пол напротив него. Села, поджав ноги, и посмотрела ему в лицо. Осунувшееся, небритое, с мешками под глазами и красными прожилками на щеках. Лицо человека, который давно перестал быть собой.       — А чего вы боитесь больше всего? — спросила она.       Дейрон открыл глаза. В них стояли слёзы — настоящие, мужские, тяжёлые, которые он даже не пытался скрыть.       — Что он прав, — ответил он просто. — Что вся эта боль, всё это вино — просто способ не смотреть правде в глаза. А правда в том, что мы все — пустота. Он просто честнее нас. Он не притворяется. А мы притворяемся, что нам не всё равно. Что мы любим. Что нам больно. А на самом деле… на самом деле внутри у нас то же самое, что у него. Только он родился с этим, а мы научились.       Он протянул руку и коснулся её колена.       — Ты другая, — сказал он. — Я вижу. Ты правда чувствуешь. Ты правда боишься. Ты правда надеешься. Ты живая. Как это у тебя получается — жить в этом замке, среди всех нас, и оставаться живой?       — Я не знаю, — прошептала Нэрия. — Просто… Я это я…       — Береги это, — сказал Дейрон. — Береги свою живость. Потому что если он доберётся до тебя — он высосет её. Как всё высасывает. Он не специально, он просто… такой. Пустота притягивает жизнь, чтобы сожрать её.       Он убрал руку и откинул голову назад.       — Бежать надо, леди, — сказал он. — Бежать, пока не поздно. Я не могу — я сын, я принц, я привязан к этому месту цепями долга. А ты можешь. Уезжай в Старомест, в Дорн, в Лис, куда угодно. Спрячься. Забудь. Пока он не сломал тебя.       Нэрия молчала, глядя на него.       — Не уйдёшь, — понял Дейрон, и в его голосе не было удивления. Только усталость. — Конечно, не уйдёшь. Никто не уходит. Потому что когда такой, как он, смотрит на тебя — ты уже не своя. Ты его. И неважно, притронется он к тебе или нет, поцелует или сломает пальцы — ты уже его. Навсегда.       Он замолчал и закрыл глаза. Через минуту Нэрия поняла, что он заснул — прямо сидя на полу, прислонившись к стене, с мокрыми дорожками на щеках и тихим храпом, вырывающимся из приоткрытого рта.       Она встала тихо, подобрала самые крупные осколки кувшина, прикрыла его плащом, который валялся рядом, и вышла.       В коридоре она остановилась, прижалась к стене и закрыла глаза.       Он родился таким.       Она думала об Эйрионе. О его улыбке, от которой кровь стынет в жилах. О его глазах, в которых нет ничего, кроме огня. О его пальцах, которые коснулись её губы так нежно, будто он умел любить. А может, он и правда умел? Может, внутри этой пустоты есть что-то, что никто никогда не пытался найти? Или Дейрон прав, и она просто очередная жертва, которая идёт в пасть к чудовищу с открытыми глазами? Нэрия оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Впереди был день. Длинный, пустой, серый. День, в котором не будет его.       И от этой мысли почему-то стало холоднее, чем от утреннего сквозняка.

***

      Когда она вернулась в свои покои, её ждал сюрприз. На её койке сидела Дейнора. Нэрия замерла на пороге, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Сестра никогда не приходила к ней. Никогда. С самого её приезда в Красный Замок Дейнора не переступала порога этой комнаты, предоставляя общение с младшей сестрой леди Дженни и запискам, переданным через служанок.       — Сестра, — выдохнула Нэрия, не зная, что ещё сказать.       Дейнора поднялась медленно, с грацией хищницы, и подошла к ней. В руках она держала перчатки — длинные, алые, из тончайшей кожи. Нэрия знала, что скрывается под ними.       — Ты была у Дейрона, — сказала Дейнора. Это не было вопросом.       — Да. Леди Дженни послала меня отнести ему вино.       — Леди Дженни, — усмехнулась Дейнора. — Бедная глупая женщина. Она не знает, что творит.       Она обошла Нэрию кругом, разглядывая её, как торговка разглядывает лошадь на ярмарке. Нэрия стояла не двигаясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — От тебя пахнет вином, — сказала Дейнора. — И им.       — Кем? — прошептала Нэрия, хотя знала ответ.       — Не притворяйся глупее, чем ты есть, — Дейнора остановилась прямо перед ней, заглядывая в глаза. — Ты пахнешь им. Эйрионом. Этот запах невозможно ни с чем спутать — дым, сера, и что-то ещё… сладковатое, тошнотворное. Он был у тебя ночью?       Нэрия молчала.       — Я спросила: он был у тебя?       — Да, — выдохнула Нэрия.       Дейнора не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза стали ещё холоднее, ещё пустее.       — Я знала, — сказала она. — Я чувствую его запах в этой комнате уже несколько дней. Думала, мне кажется. Но нет. Моя маленькая сестричка принимает по ночам моего мужа.       — Дейнора, я…       — Молчи, — перебила Дейнора. Голос её звучал ровно, без эмоций. — Я не пришла устраивать сцену. Мне плевать, что вы делаете. Трахаетесь? Говорите? Он показывает тебе свои драконьи яйца и рассказывает, какой он несчастный? Мне всё равно.       Она сделала шаг ближе.       — Я пришла предупредить. Ты думаешь, что особенная? Что он видит в тебе что-то, чего не видел во мне? Глупая. Он не видит никого. Он смотрит — и видит только отражение своей пустоты. Ты просто зеркало, которое ему нравится разглядывать. А когда зеркало треснет — он выбросит его и найдёт другое.       Нэрия молчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.       — Ты знаешь, почему он сломал мне пальцы? — спросила Дейнора. — Потому что я посмотрела на него. Просто посмотрела. В первую брачную ночь он ждал, что я буду бояться. А я не боялась. Я смотрела на него пустыми глазами, и он увидел в них себя. И это его разозлило. Он не прощает, когда кто-то показывает ему его собственную пустоту.       Она протянула руку и коснулась щеки Нэрии — кончиками пальцев, сквозь тонкую кожу перчатки.       — А ты, — сказала она. — Ты смотришь на него с жалостью. С надеждой. С чем-то, похожим на любовь. Ты показываешь ему то, чего у него никогда не было и не будет. И когда он это поймёт — когда он поймёт, что не может ответить тебе тем же, — он возненавидит тебя. За то, что ты заставила его почувствовать свою неполноценность. И тогда он сломает тебя. Не так, как меня. Меня он просто наказал. Тебя он будет ломать медленно, со вкусом, наслаждаясь каждым криком.       Нэрия чувствовала, как слёзы текут по щекам.       — Ты плачешь, — заметила Дейнора. — Хорошо. Плачь. Это поможет тебе выжить чуть дольше. Но не обманывай себя, сестра. Любовь не спасёт тебя. Не здесь. Не с ним. Единственное, что спасает в этом замке, — это пустота. Стань пустой, как я. Тогда ему будет нечего ломать.       Она убрала руку и направилась к двери.       — Дейнора, — окликнула Нэрия. — Зачем ты мне это говоришь? Ты ненавидишь меня.       Дейнора обернулась. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, насмешка.       — Я ненавижу не тебя, — сказала она. — Я ненавижу то, что мы с тобой одного корня. Одной крови. Одной слабости. Я сломалась — и стала сильной. Ты ещё не сломалась — и поэтому ты слабая. Но когда он сломает тебя, ты станешь как я. И тогда, может быть, мы сможем поговорить.       Она вышла.       Нэрия стояла посреди комнаты, дрожа, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом, как сердце колотится где-то в горле.       Стань пустой. Тогда ему будет нечего ломать.       Но она не хотела становиться пустой. Она хотела чувствовать. Даже если это чувство — страх. Даже если оно убьёт её.

***

      Вечером она снова ждала.       Это ожидание стало ритуалом, литургией, которую она отправляла с благоговением неофита, впервые прикоснувшегося к таинству. Днём она была тенью — скользила по коридорам, выполняла поручения, терпела насмешки фрейлин и холодные взгляды сестры. Но с наступлением сумерек начиналась другая жизнь — жизнь, в которой она была не просто Нэрией, серой мышкой из Староместа, а той, кого ждут. Той, к кому приходят.       Лейла уснула первой, наевшись на ужине пирожных и запив их тёплым молоком — теперь она похрапывала особенно громко, с присвистом, и Нэрия в который раз позавидовала этой способности — отключаться от мира, когда хочется, и не думать. Лейла не знала, что такое ждать. Лейла не знала, что такое вслушиваться в каждый шорох, замирать от каждого скрипа, чувствовать, как сердце колотится где-то в горле при одном только дуновении ветра в коридоре. Лейла была счастлива в своём неведении — как скотина, как растение, как всё, что не умеет надеяться и бояться одновременно.       Рианна молилась дольше обычного — Нэрия слышала, как она шепчет имена Семерых, перебирая чётки, и в этом шепоте было что-то отчаянное, словно она просила защиты не для себя, а от чего-то, что витало в воздухе, от чего-то, что чувствовалось кожей, но не называлось вслух. Может быть, Рианна знала. Может быть, все знали — и просто молчали, как молчат о неизбежном, о том, что всё равно случится, как бы ты ни молился.       Близняшки Редвин, как всегда, заснули в обнимку, похожие на двух спящих кошек, довольных и умиротворённых, переплетённых во сне так тесно, что нельзя было понять, где кончается одна и начинается другая. Они были счастливы тем, что у них есть друг у друга. Нэрии никогда не с кем было переплетаться во сне. Только с ожиданием.       Она лежала и смотрела в потолок. Там, в вышине, плясали тени от догорающей свечи — причудливые, извивающиеся, похожие на драконов, на языки пламени, на всё то, что преследовало её теперь и наяву, и во сне. Она считала удары сердца — раз, два, три, четыре, — пытаясь убаюкать себя этим ритмом, но сердце не слушалось, оно билось быстрее и быстрее по мере того, как полночь приближалась.       А если не придёт? — думала она. — А если вчера было последний раз? А если он нашёл другую игрушку?       И от этих мыслей внутри разливалась такая ледяная пустота, что хотелось завыть в голос, закричать, разбудить всех — только бы не лежать вот так, в темноте, и не гадать, придёт ли он.       Дверь скрипнула за полночь.       Этот звук — тихий, протяжный, похожий на вздох старого дома — стал для Нэрии слаще любой музыки. Она не обернулась — просто лежала, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом ещё один, потом начинает биться где-то в горле, заглушая дыхание. Воздух стал густым, почти осязаемым — его можно было бы резать ножом, как желе, как тот студень, что подавали на пирах. Сама ночь сгустилась вокруг неё, сжалась, словно признавая, что в комнату вошёл кто-то более тёмный, чем она.       Шаги приблизились. Лёгкие, почти неслышные — он умел двигаться бесшумно, как хищник, как тень, как сама смерть. Койка прогнулась под тяжестью тела — матрас просел, солома зашуршала, и Нэрия почувствовала исходящее от него тепло, хотя он и не касался её.       — Ты ждала, — сказал Эйрион.       Ему было всё равно, ждала она или нет. Он просто отмечал то, что было очевидно.       — Да, — ответила она.       Повисло молчание. Длинное, тягучее. Нэрия слышала его дыхание — ровное, спокойное. Ему было всё равно.       — Я был у Дейрона, — сказал он наконец. — Он сказал, что ты приходила. Что вы говорили.       — Да.       — О чём?       — О тебе.       Эйрион не ответил. Он просто лежал рядом, глядя в потолок, и молчал. Ему было всё равно, что она узнала. Ему было всё равно, что она думает.       — Дейрон сказал, что ты родился таким, — тихо сказала Нэрия. — Что ты никогда не плакал.       — Это правда, — ответил он. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Я никогда не плакал. Никогда не чувствовал того, что заставляет людей плакать. Смотрю на них — плачут. А я не могу. И не хочу.       — Ты ничего не чувствуешь? — спросила она.       — Чувствую, — он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте его глаза блестели холодным, оценивающим светом. — Я чувствую голод. Жажду. Злость. Желание. Всё, что нужно для выживания. А остальное… для чего оно?       — Для того, чтобы быть человеком, — прошептала Нэрия.       — А я не человек, — усмехнулся он. — Я дракон. Или скоро им стану.       Он протянул руку и взял прядь её волос, пропустил между пальцев. Жест был почти ласковым, но в нём не было тепла — только любопытство, как у ребёнка, разглядывающего жука.       — Красивые, — сказал он задумчиво.       — Что ты чувствуешь?       — Тепло, — ответил он. — Когда я рядом с тобой, я чувствую тепло. Не то, что от огня — то жжёт. А это… греет. Странно. Я не знаю, что это, и мне это не нужно. Но оно есть. И пока оно есть — ты мне интересна.       — А когда оно пройдёт?       — Тогда я сломаю тебя, — просто ответил он. — Как всех. Ты же знаешь, что я сделал с твоей сестрой?       — Знаю.       — И тебе не страшно?       — Страшно, — честно ответила Нэрия. — Очень страшно.       — Но ты всё ещё здесь.              — Да.       — Почему?       Нэрия молчала долго, собираясь с мыслями. Она думала о том, что сказала Дейнора. О пустоте. О том, что единственный способ выжить — стать такой же пустой. Но она не хотела.       — Потому что ты единственный, кто меня видит, — сказала она наконец. — Настоящую. Не тень. Не мышку. Не младшую сестру Дейноры. А меня. Никто никогда не видел меня. Даже я сама не знала, что я есть, пока ты не посмотрел. А ты увидел. И теперь я есть. Благодаря тебе.       Эйрион слушал молча. Его лицо было неразличимо в темноте.       — Ты думаешь, что любишь меня? — спросил он.       — Я не знаю, — ответила Нэрия. — Может быть, это любовь. Может быть, голод. Может быть, безумие. Я не знаю. Но когда ты уходишь — мне холодно. Когда ты рядом — мне страшно, но я чувствую, что живу. По-настоящему живу.       — Это пройдёт, — сказал он. — Всё проходит. Ты начнёшь бояться меньше, потом перестанешь бояться совсем, потом станешь скучной и мёртвой.       — А если не перестану? — спросила Нэрия. — Если буду бояться всегда?       Он замер. На мгновение ей показалось, что она увидела в его глазах что-то — удивление? Интерес? Но нет. Просто отблеск свечи.       — Тогда, может быть, я не сломаю тебя, — ответил он. — Может быть, я оставлю тебя себе. Как драконье яйцо. Как что-то тёплое в этой ледяной пустоте.       Он убрал руку и встал.       — Ты уходишь? — спросила Нэрия.       — Да. У меня дела. Алхимики ждут. Дикий огонь не варит сам себя.       Он пошёл к двери.       — Эйрион, — окликнула она.       Он обернулся.       — Дейнора знает. Она приходила сегодня. Сказала, что если я продолжу, ты сломаешь меня.       — Она права, — равнодушно ответил он. — Я сломаю тебя. Или нет. Посмотрим.       — Она сказала, что ты сломал её, потому что она не боялась. А я боюсь. Может быть, поэтому ты меня не тронешь?       Он усмехнулся.       — Может быть. А может быть, я трону тебя именно поэтому. Потому что твой страх — как специя. Он делает тебя острее. Интереснее. Я ещё не решил.       Дверь закрылась без звука.       Нэрия лежала в темноте, слушая, как колотится сердце. Слёзы текли по щекам, но она даже не замечала их.       Я ещё не решил.       Она думала об этих словах. О том, что он не обещал ей ничего. О том, что он может сломать её в любую минуту. О том, что Дейнора права — любовь здесь не спасёт.       Но где-то глубоко внутри, под слоями ужаса, под коркой животного страха, в самой тёмной и запретной части её души — горел маленький огонёк.       Он сказал, что я тёплая.       Он сказал, что я могу остаться.       Она не знала ответа. И, наверное, никогда не узнает.       Но одно она знала точно: она будет ждать его завтра. И послезавтра. И каждую ночь, пока он будет приходить. А когда он перестанет — она умрёт. Не физически. Внутри. Станет пустой, как Дейнора.       И это было страшнее, чем любой сломанный палец.       Дверь снова открылась.       Нэрия не успела даже вздрогнуть — он был рядом прежде, чем она поняла, что происходит. Его пальцы сомкнулись на её горле — не больно, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала: одно движение — и всё кончится.       — Ты думаешь, что сможешь меня согреть, — прошептал он ей на ухо, и голос его был тихим, ласковым, почти нежным. — Ты думаешь, что твоя любовь растопит лёд. Ты думаешь, что ты особенная.       Его пальцы сжались чуть сильнее. Нэрия не могла дышать, не могла пошевелиться, не могла даже закричать — только смотрела в темноту широко открытыми глазами.       — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь, — продолжил он всё тем же ласковым голосом. — Если внутри меня действительно есть что-то, кроме пустоты — оно не сделает меня добрее. Оно не сделает меня человеком. Оно просто даст мне больше причин причинять боль. Потому что боль — это единственное, что я умею дарить.       Он разжал пальцы. Нэрия закашлялась, хватая ртом воздух, чувствуя, как слёзы текут по щекам.       — Но ты уже это знаешь, правда? — спросил он, и в темноте блеснули его зубы — он улыбался. — Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я сделал. И ты всё равно здесь.       — Да, — прошептала Нэрия. — Я здесь.       — Знаешь, что самое страшное? — он наклонился ближе, и его губы коснулись её уха. — Я сам не знаю, что внутри меня. Может быть, пустота. Может быть, что-то другое. Я никогда не проверял. Потому что если там окажется что-то живое — мне придётся с этим жить. А я не умею. Я умею только жечь.       Нэрия протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул — впервые вздрогнул от её прикосновения, а не она от его.       — Тогда давай проверим вместе, — сказала она. — Если там пустота — сломай меня. Если там что-то есть… может быть, мы сможем это согреть.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом взял её руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы — один за другим, медленно, почти нежно.       — Ты безумная, — сказал он. — Такая же безумная, как я.       — Может быть, — улыбнулась Нэрия. — Может быть, мы просто созданы друг для друга. Чудовище и безумная мышка.       Он усмехнулся.       — Ñuhor rhaenilza, — сказал он. — Мой маленький дракон. Посмотрим, сможешь ли ты зажечь то, что погасло во мне ещё до рождения.       Он встал и пошёл к двери.       — Эйрион, — окликнула она.       Он обернулся.       — Ты придёшь завтра?       — Может быть, — ответил он. — Если мне будет не всё равно.       Дверь закрылась. На этот раз — окончательно.       Нэрия лежала в темноте, дрожа всем телом, чувствуя, как горло саднит от его пальцев, как слёзы смешиваются с потом, как сердце колотится где-то в пятках. Она сжимала и разжимала пальцы, проверяя, целы ли они. Целы. Пока целы. Она должна была бояться. Она боялась. Так, как никогда в жизни, но где-то глубоко внутри, под слоями ужаса, под коркой животного страха, в самой тёмной и запретной части её души — горел маленький огонёк.       Он назвал меня своим маленьким драконом.       Он поцеловал мои пальцы.       Он вернулся, чтобы сказать это.       Любовь ли это? — снова спросила она себя. — Или просто голод?       Она не знала. Но, засыпая, она улыбалась.       Ей снились пальцы. Много пальцев. Они тянулись к ней из темноты, ломались, гнулись под странными углами, истекали кровью. А над всем этим стоял Эйрион и смотрел на неё — не пустыми глазами, а живыми, горящими, почти человеческими.       И во сне она улыбнулась ему в ответ.