Триал

Она вошла в квартиру, поставила ту самую загадочную коробку на стол в прихожей и скинула косуху. Запах кожи смешался с запахом дома. Она была дома. И это место, каким бы странным и условным оно ни было, она только что защитила. Не стеной, не замком. Страхом, который теперь умела сеять сама. — Ты вернулась? — утомлённый голос Алисы донёсся из глубины квартиры. Нора кивнула автоматически и поправилась, понимая, что та в своей комнате не может видеть её кивка. — Да. Всё привезла. На столе. Где-то за рекой, там, где Большой проспект упирался в главный вокзал, загудел поезд. Длинно, тоскливо, как крик огромного металлического зверя, заблудившегося в ночи. Нора вздрогнула. Но не от гудка. Алиса медленно вышла из комнаты. Она была в простом халате, волосы распущены. И на её щеке, под скулой, цвёл свежий, желтовато-лиловый синяк. Ещё пара, поменьше и посвежее, «украшали» тонкую кожу запястий и предплечий. Отметины были слишком чёткими, слишком… аккуратными, чтобы быть от падения. Нора почувствовала, как в животе всё сжалось в холодный ком. Она шагнула ближе. — Что случилось? Алиса отмахнулась, повернулась к окну, будто разглядывая отражение своих синяков в тёмном стекле. — Да ничего. На лестнице поскользнулась. Глупо. Не беспокойся, страховка всё покроет. — Голос её был плоским, лишённым даже обычной иронии. Нора скептически покачала головой. — Не похоже на лестницу. Больше на… — Эй, кошка! — Алиса резко обернулась. В её глазах вспыхнуло не привычное холодное раздражение, а настоящая, горячая ярость, смешанная со стыдом. — Ты врач? Ты эксперт? Сказала же — споткнулась на лестнице. Чего пристала-то? Нора отступила на шаг, будто от удара. Обида, острая и детская, подкатила к горлу. Она пожала плечами, сжала губы и замолчала, отвернувшись, чтобы скрыть дрожь в подбородке. Она хотела помочь. А получила — отпор. Тишина повисла густая, нарушаемая лишь далёким гулом ночного города и собственным гудящим в ушах кровотоком. Потом Нора услышала тихий вздох. Алиса подошла. Медленно. Положила ладонь ей на плечо. Прикосновение было тяжёлым, усталым, но не отстраняющим. — Не злись, — сказала она уже другим, приглушённым голосом. — Не злись, ладно? Ночка была та ещё… Не хватало только ещё твоих соплей. Она замолчала, глядя куда-то поверх головы Норы. Потом её взгляд прояснился, в нём мелькнула знакомая искра — не язвительная, а почти… авантюрная. — Знаешь что? Пошли. Поедем прокатимся. Мы же ещё ни разу не катались вместе. — Она слабо улыбнулась уголком рта, не задевая синяк. — Хочу посмотреть, как твоя лошадка на дороге ведёт себя. И… воздухом подышать. Настоящим. Не тем, что тут в коробке. Это было не предложение. Это был побег. Совместный побег от синяков, от стыда, от невысказанного. Нора почувствовала, как ком в животе понемногу рассасывается. Она кивнула, не доверяя голосу. Через десять минут они выезжали из подземного паркинга. Чёрный «Роуд Глайд» Алисы впереди, сверкающая «Хонда» Норы сзади. Они вырулили на ночную набережную. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим рекой и далёкими дождями. Фонари отражались в чёрной воде длинными, колышущимися столбами света. Алиса ехала быстро, но не лихо. Нора держалась за ней, ловя ритм, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, смывая остатки обиды и напряжения. Это был не тест. Это было со-участие. Молчаливое. Они не говорили о синяках. Они просто ехали, две тени на двух мотоциклах, растворяясь в рёве моторов и шепоте ночного города. Это была не прогулка. Это была демонстрация. Алиса показывала свою рану и тут же прятала её за совместной скоростью. И Нора принимала правила этой странной игры: не лезь, не жалей, но будь рядом. И катайся так, чтобы ветер выдувал из головы всякую дрянь. Включая вопросы без ответов. Широкий проспект, где по ночам не спят. Вдоль дороги полыхал огонь неоновых витрин — синий, ядовито-розовый, кислотно-зелёный. Свет реклам лизал мокрый асфальт, отражался в бесконечных витринах бутиков, которых Нора никогда не замечала днём. Блеск стекла и стали зданий, уходящих в чёрное небо, слепил. Перемигивания светофоров отбрасывали на лица мелькающие тени: красная — стоп, жёлтая — пауза, зелёная — вперёд, в этот водоворот. Блеск дорогих, как луна, машин проплывал рядом — тихий, уверенный, недосягаемый. Они с Алисой проносились сквозь этот поток, как две инородные клетки, как кровь по артерии огромного, спящего организма, чьё сердцебиение было гулом двигателей, а дыхание — светом фонарей. Алиса жестом показала налево. Они свернули с проспекта, и мир перевернулся. Парадный мундир города с изнанки выглядел как гардероб бродяги. Широкие улицы сменились узкими, тёмными улочками. Неон уступил место тусклым, жёлтым лампам под потёртыми абажурами. Мусорники, облепленные рваными пакетами, как гнёзда каких-то городских падальщиков. Стены домов вместо рекламы были исписаны граффити — похабными, злыми, отчаянными. Запах сменился — не выхлопами и дорогими духами, а кислым дыханием переполненных баков, старого дерева и мокрой штукатурки. Собаки, худые и безхозные, справляли нужду прямо на тротуарах, не поднимая головы. Это была не драма, не опасность. Это была бытовая, равнодушная грязь. И она проносилась мимо, как мелькающая за окном машины картинка — незначительная, но неизбежная часть пейзажа. Алиса вела их дальше, вглубь. Дома становились ниже, воздух — чище, пахнущим пыльцой и скошенной травой даже ночью. Окраины. Не промзона. Не трущобы. Там, где жили люди, понявшие уже жизнь и сложившиеся в ней. Не победители, не проигравшие. Сложившиеся. Уютные домики с островерхими крышами, утопающие в зелени. Белые заборчики, выкрашенные заботливой рукой. Аккуратные лужайки, даже в темноте отливающие изумрудной синтетической свежестью. И у калиток — пластиковые гномики, фламинго, грибочки. Абсурдные, трогательные, безнадёжные попытки застолбить свой кусочек уюта в хаосе большого города. Здесь Алиса сбросила скорость. Они катились почти на холостых, и рёв моторов стал приглушённым ворчанием, почти неприличным в этой тишине. Она оглянулась на Нору, и в свете уличного фонаря её лицо с синяком казалось не избитым, а просто усталым. И странно — мирным. Она показала подбородком на один из домиков, где в окне горел свет. — Вот, — сказала она, и её голос прозвучал в тишине непривычно громко. — Моя мечта лет в восемнадцать. Такой домик. Гномик. Лужайка. И чтобы из окна пахло пирогом. — Она усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. Была грусть. — Смешно, да? Нора молчала, глядя на этот игрушечный мир. Ей это никогда не приходило в голову. Её мечты были о дороге, о скорости, о побеге. Не об остановке. — А теперь? — рискнула она спросить. Алиса выдохнула дымок (оказалось, она закурила, не слезая с байка). — А теперь я знаю, что пирог надо печь самой. А на это нет ни времени, ни сил, ни… желания, пожалуй. Да и гномики эти… они пластиковые. На солнце выцветают. — Она тряхнула головой, как бы сбрасывая сентиментальность. — Ладно, хватит созерцать чужой покой. Поехали туда, где по-настоящему темно. Она развернула «Харлей» и рванула с места, направляясь прочь от уютных огней, обратно в чёрную пасть ночной трассы, ведущей в никуда. Нора последовала за ней, и контраст был оглушителен: после тишины и покоя окраин рёв мотора и стремительная темнота казались не бегством, а возвращением домой. В их дом. В движение, в ветер, в эту странную, болезненную свободу, которая пахла бензином, кожей и тайнами, которые лучше не трогать. Но которые теперь были общими. На подъезде к перекрёстку, ведущему обратно на проспект, Алиса, словно передумав, резко рванула руль вправо. Без предупреждения. Без поворотников. Чистый, дерзкий срез через две полосы. Нора, едва успев сообразить, инстинктивно повторила манёвр, своим более лёгким байком перекрыв поток машин, который они только что пересекли. Сразу за спиной взвыли клаксоны, замигали фары, из открытых окон донеслись хриплые крики: «Ебанутая! Тебе место в автобусе, а не на дороге!» Она не обернулась. Алиса — тоже. Эти крики были просто шумом, фоном, таким же неотъемлемым, как гул двигателя. Они его создали и тут же оставили позади, ускорившись, растворяясь в потоке других ночных огней, которым тоже было плевать на правила. Бар «Ангар» сверкал впереди, как маяк на краю промзоны. Не неоном, а грубыми гирляндами лампочек, обвивавшими его настоящие, ржавые стены ангара. Парковка перед ним была выложена щебнем и уставлена техникой. Железными сверкающими колоннами стояли «Босс Хоссы» — низкие, длинные, агрессивные чопперы; угловатые, стремительные «Арлиен Нессы»; классические, сдержанные «Триумфы»; и, конечно, десятки «Харлеев» всех мастей и кастомайзов. Они не просто стояли. Они заявляли. Поодаль, словно стесняясь, ютились пикапы и потрёпанные седаны — транспорт другого контингента, тех, кто приехал не на железном сердце, а на четырёх колёсах с семьёй внутри. Алиса вальяжно, с привычной небрежностью, вкатила своего полированного зверя на самое видное место, будто возвращаясь на трон. Нора, последовав за ней, почувствовала, как внутри всё слегка сжалось. Ей стало немного не по себе. Её сияющая «Хонда», ещё час назад казавшаяся ей воплощением мечты, здесь, среди этих монстров, выглядела… правильной, но чужой. Как ученица, пришедшая на собрание мастеров. Публика у входа и внутри, выходящая покурить, была столь же пёстрой. Колоритные хищники ночных дорог — мужчины и женщины в засаленной коже, с лицами, на которых жизнь вырезала свои истории ножом и ветром. Рядом с ними — обыденные клерки в хороших, но немарких куртках, с жаждой в глазах хоть косвенно, хоть на вечер, прикоснуться к этой дикой, не признающей офисных правил, стае. Когда они вошли, музыка ударила в грудину — не мелодия, а ритм, низкий, гулкий бас, от которого дрожали стёкла в рамах. Огни сверкали отовсюду — от барной стойки, от неоновых вывесок с пивом, от экранов старого телевизора в углу, показывающего гонки. Воздух входил в лёгкие густыми, тяжёлыми комьями, замешанными на табачном дыме, испарениях пива и виски, и ещё чём-то пряно-сладковатом, угадываемом, но неопознанном. Алису здесь знали. Ей кивали. Ей уступали дорогу к стойке. Бармен — тот самый здоровенный детина с седой бородой — уже ставил перед ней стакан с тёмной жидкостью. Он лишь бросил оценивающий взгляд на Нору, стоящую за её плечом, но ничего не сказал. — Тебе что? — крикнула Алиса, перекрывая музыку. — Пиво, — крикнула в ответ Нора, чувствуя, как её голос тонет в шуме. Пивная банка оказалась в её руке, холодная и мокрая от конденсата. Она прижалась спиной к стене, наблюдая. Алиса уже о чём-то говорила с барменом, жестикулируя. На неё смотрели. Мужчины — с откровенным, нескрываемым интересом. Женщины — с оценивающей холодностью. Нора была частью её свиты. И это автоматически делало её объектом внимания. Неприятного, давящего внимания. Она сделала глоток пива. Оно было горьким и каким-то безвкусным в этой атмосфере. Она поймала себя на мысли, что чувствует себя здесь более чужой, чем под навесом заброшенной заправки в первую ночь. Там было страшно, но просто. Здесь было… сложно. Здесь были свои законы, свои иерархии, свои взгляды, которые она ещё не научилась читать. И в этот момент к стойке подошёл тот, с кем они столкнулись в тот раз, когда Нора впервые оказалась здесь. Здоровенный байкер с бородой и враждебными глазами. Он что-то сказал Алисе, кивнув в сторону Норы. Алиса ответила коротко, и в её голосе прозвучала привычная сталь. Мужик усмехнулся, но отступил. Нора поняла: Алиса только что её прикрыла. Не словами поддержки, а одним своим видом, своей репутацией. Это была защита. Холодная, циничная, но защита. И в этом баре, полном чужих глаз и чужих правил, это значило больше, чем любые заверения. Она сделала ещё один глоток и выпрямилась. Не по себе — это не причина уйти. Это причина осмотреться. И, может быть, найти своё место. Пусть не в центре стаи. Но где-то на её окраине. Рядом с Алисой. Она уже заслужила право стоять здесь, пусть пока только как тень. Но тени тоже нужны, чтобы свет казался ярче. — Слушай, ты, «Ave Mater Dei», только не начинай сейчас цитировать, не поймут, — Алиса подошла и шепнула ей в ухо, смеясь. Горячее дыхание смешалось с запахом её духов и виски. Нора не поняла ничего. — А что это? — Проехали, не парься. — Алиса махнула рукой, но в глазах всё ещё играли искорки смеха. — Ты просто стоишь как монашка перед алтарём! Расслабься! Брось своё пиво, ты не в школе! Она обернулась к бармену и щёлкнула над головой пальцами. Изящно. Не высокомерно — как отработанный, привычный жест, который просто должен быть замечен. И он был замечен. Ползала на секунду затих, несколько пар глаз скользнули в их сторону. — Эй, здоровяк! Виски, бутылку! И лайм, дольками. И чуть присоли! Нора сконфуженно потупилась, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Официантка принесла заказ на подносе: толстую, тяжёлую бутылку без этикетки, блюдце с зелёными дольками лайма и маленькую солонку. Алиса наполнила до половины широкий стакан и протянула Норе. — Пей. Всё. Нора скептически покосилась на золотистую жидкость. — Не бойся, — голос Алисы стал низким, почти вкрадчивым, но в нём дрожала стальная струнка. — Проблюёшься — уберут. Пей. Нора послушно взяла стакан, зажмурилась и опрокинула содержимое в рот. Огонь прошёлся по горлу, ударил в желудок. Она скривилась, едва не закашлявшись. Алиса, видя её гримасу, сунула ей в рот дольку кислого, прохладного лайма. Соль ударила по языку, потом — резкая кислота. Норе полегчало. Немного. Голова закружилась, но мир стал чётче, ярче. — Просто держи, — Алиса смеясь сунула ей между губ вторую дольку. Её пальцы на мгновение коснулись подбородка Норы. — Будет весело. Она наполнила свой стакан до краёв, лихо запрокинула голову и, открыв рот, полила тонкой, невероятно точной струйкой виски себе прямо в горло. Часть янтарной жидкости разлилась по её подбородку, капля скатилась по шее, исчезнув в вырезе куртки. Движение было отточенным, цирковым, вызывающим. Когда стакан опустел, она резко шагнула вперёд. Её лицо оказалось в сантиметрах от Нориного. Глаза — два тёмных, блестящих от вызова и алкоголя озера. И прежде чем Нора успела что-то понять, Алиса поймала своими зубами дольку лайма, зажатую в её губах. На мгновение их губы соприкоснулись. Миг. Меньше мига. Холодная влажность лайма, солёный вкус кожи Алисы, обжигающее послевкусие виски. По телу Норы пробежал разряд — не эротики, а чистейшего, ослепляющего шока. Шока от близости, от наглости, от публичности этого жеста. Алиса топнула резко каблуком, откусила лайм и, жуя, отступила на шаг. Уголок её рта дёрнулся в победоносной, бесстыдной ухмылке. Зал взорвался. Сначала гул одобрения, потом хлопки, свист, смех. Кто-то крикнул: «Алиса, даёшь!» Нора стояла, всё ещё чувствуя на губах призрак того касания и кисло-солёный взрыв. А потом из неё вырвался смех. Сначала тихий, недоуменный, потом громче — хриплый, сдавленный, а потом и вовсе безудержный, согнувший её пополам. Она смеялась над абсурдом, над наглостью, над тем, как её собственное тело отреагировало на этот дурацкий, пьяный трюк. Она смеялась, и в этом смехе растворялись остатки скованности, стыда, ощущения себя «не в своей тарелке». Алиса, вытирая подбородок, смотрела на неё, и её ухмылка сменилась чем-то более мягким, почти нежным. Она кивнула, будто говоря: «Вот видишь? И ты можешь». Нора засмеялась. Сначала тихо, смущённо, чувствуя, как горит лицо от прикосновения и от внезапного взрыва внимания. Потом смех стал громче, вырвался наружу — хриплый, настоящий, смех облегчения и какого-то дурацкого, пьянящего восторга. Она не поняла правил этой игры, но играла, и у неё получилось. Или получилось у Алисы с ней. Неважно. — Видишь? — Алиса вытерла подбородок тыльной стороной ладони, её глаза блестели в полумраке не от алкоголя, а от азарта. — Вот и вся философия. Не думай. Чувствуй. Или делай вид, что чувствуешь. Главное — не стой столбом. Она потянула Нору за руку от стойки, вглубь зала, где между столиками уже начинала клубиться толпа — не для танцев, а для движения, для контакта, для обмена взглядами, шутками, сигаретами. Запах стал гуще: парфюм, пот, табак, та самая сладковатая примесь в воздухе, и теперь ещё — соль и кислота лайма на их губах. Кто-то хлопнул Нору по плечу. Какой-то здоровенный тип с якорем на щеке ухмыльнулся: — Не плохо, новенькая! Алиса, где ты таких берёшь? — Сами прибиваются, — парировала Алиса, но в её тоне слышалась скрытая гордость. Нора позволила себе расслабиться. Наполнила стакан ещё раз — уже сама, уже не боясь. Выпила. На этот раз не скривилась. Жар разлился по груди, смягчил острые углы, приглушил голос внутреннего сторожа, который всё ещё шипел: «Ты здесь чужая». Может, и чужая. Но сейчас она была здесь. И Алиса была рядом. И этого хватало. Они болтали с кем-то о мотоциклах. Нора, подогретая виски, вдруг встряла в спор о преимуществах карбюратора перед инжектором на старых моделях. Говорила резко, уверенно, сыпала терминами. Её слушали. Кивали. Спорили. Это было как в гараже, только громче, темнее и в сто раз интенсивнее. Она ловила взгляд Алисы и видела в нём то самое одобрение — не снисходительное, а совместное. Они были одной командой в этой игре. Потом музыка сменилась, стала медленнее, тягучей. Толпа немного рассеялась. Алиса, вдруг ставшая серьёзной, потянула Нору в относительно тихий угол, к старому бильярдному столу, за которым никто не играл. — Ну что, котёнок, — сказала она, привалившись плечом к стене. Её лицо в тени было нечитаемым. — Осваиваешься? — Стараюсь, — ответила Нора, чувствуя, как язык уже немного заплетается. — И правильно. — Алиса помолчала. Смотрела куда-то мимо неё, на танцующие в свете спотлайтов пары. — Вот видишь, какая она, моя «нормальность». Шум, грохот, пьяные рожи. И среди этого — единственное место, где я могу быть не Алисой-важной-штучкой, а просто… Алисой. Которая может пить виски, как мужик, и целовать девушек на спор. Она сказала это без намёка на интригу, просто как констатацию. И в этом была странная откровенность. — А тебе… это нравится? Целовать? — сорвалось у Норы, и она тут же пожалела. Алиса повернула к ней голову. Улыбнулась. Не той, прежней, язвительной улыбкой, а усталой, почти печальной. — Иногда. Когда это игра. Когда это часть роли. Когда это… вызывает нужную реакцию. — Она сделала глоток из нового стакана, который кто-то успел ей подсунуть. — Но чаще — нет. Потому что это всегда игра. Даже здесь. Особенно здесь. Все играют. В крутых. В свободных. В непробиваемых. Она посмотрела прямо на Нору, и её взгляд стал пронзительным, трезвым, несмотря на алкоголь. — Ты сегодня не играла. Ты была собой. Игравшей в себя, но собой. Это… ценно. Не теряй этого, ладно? Ради всего святого, не становись очередной актрисой в этом дерьмовом театре. Это была не просьба. Это было предупреждение. И признание в одном флаконе. Алиса, циник и игрок, ценила в Норе её неигровую суть. Ту самую, за которую называла её «типичной» и «глупой». И теперь просила эту глупость сохранить. Прежде чем Нора успела что-то ответить, к ним подкатила та самая группа — бородач с якорем и ещё пара человек. «Алис, идём, там Сэм прёт с новым проектом, надо глянуть!» Алиса вздохнула, оттолкнулась от стены, и маска веселья, пусть и уставшая, снова сползла на её лицо. — Иду, иду. Нора, ты как? Оторвёшься? Нора кивнула. Она хотела остаться в этом уголке, переварить сказанное. Но Алиса уже тащила её за собой, в самую гущу, к какому-то Сэму с его «проектом», и снова начинался шум, смех, крики, музыка. Но теперь Нора смотрела на это всё иначе. Она видела не просто веселье. Она видела игру. И видела, как Алиса, улыбаясь и жестикулируя, на самом деле стоит чуть отстранённо, как будто наблюдает за всем со стороны. И её синяк под скулой в свете разноцветных ламп казался не следом неудачного падения, а следом от удара, нанесённого из другого, невидимого здесь мира. Мира, куда ей сейчас предстояло вернуться. И Нора вдруг с жестокой ясностью поняла: этот бар, эта «нормальность» — не побег для Алисы. Это передышка. Короткая, шумная, пьяная передышка перед возвращением в ту самую клетку, которую та называла «социальным рабством». И сегодня Нора получила пропуск не только в бар, но и на эту передовую, в это пространство между двумя мирами своей загадочной покровительницы. И это было страшнее и важнее, чем любой поцелуй на спор. Алиса порхнула в сторону, растворившись в толпе, оставив после себя шлейф аплодисментов и вихрь в голове Норы. Та, всё ещё чувствуя на губах призрак лайма и соли, налила ещё виски. Не думая. Быстро, одним глотком. Мир закачался. Края стали мягкими, звуки — приглушёнными, кроме одного. Из колонок поплыли тянучие, томные ноты гитары. Не быстрые, не агрессивные. Глубокие, как ночь, чувственные и чуть опасные. Медленный, давящий ритм ударных вбивался в такт пульсу. Музыка была похожа на дым — она обволакивала, проникала внутрь, заставляла двигаться медленнее, дышать глубже. Нора покосилась на маленькую, подсвеченную красным сцену. Там смуглые парни, словно оторвавшись от мира, не глядя на зал, выдавливали из инструментов эту сладкую, тягучую магию. Это была почти импровизация — гитара плакала, бас ворчал, ударные отбивали чёткий, неумолимый шаг. И в этот гипнотический поток вплелась Алиса. Она поднялась на низкий подиум у сцены не как зритель, а как часть действа. И начала танцевать. Не дико, не рвано. Плавно. Каждое движение её тела — изгиб спины, поворот головы, скольжение руки по бедру — было выверено, как умелый удар кистью. Она подчёркивала выгодные ракурсы своей фигуры, но не вульгарно, а с холодной, почти художественной отстранённостью. Она танцевала с музыкой, а не под неё, будто эта томная гитара звучала только для неё. Уловив взгляд Норы, она улыбнулась — не той бесстыдной ухмылкой, а загадочной, приглашающей. И сделала тот самый, грациозный жест рукой — «подойди». Нора замотала головой. Полыхнула от стыда до корней волос. Нет. Ни за что. Она не умеет так. Она не это. Алиса не отступила. Она повторила жест, уже не прося, а побуждая. И убедительно кивнула, её взгляд скользнул по залу, где уже десятки глаз переметнулись с неё на Нору. Выбора не оставалось. Их ждали. Ждали продолжения спектакля, шоу, которое они невольно начали у барной стойки. Молчание, отказ — были бы хуже любого провала. Нора, чувствуя, как земля уплывает из-под ног, быстро опустошила ещё одну порцию виски. Огонь в груди придал ей дурацкой, пьяной решимости. Она встала и прошла к Алисе, принимая правила игры, в которые не знала. И они закачались. Не в пьяном угаре, а в этом странном, замедленном ритме. Касаясь друг друга лёгкими, плавными движениями. Спина Норы коснулась груди Алисы. Бёдра нашли общий такт, не потираясь, а лишь намекая на близость. Ладони скользили по рукам, по талии. Лица оказывались в сантиметрах друг от друга, дыхание смешивалось — виски, лайм, духи. И они отстранялись, создавая напряжённую пустоту, которую публика заполняла гулом одобрения, требовательным рёвом. Стыд отошел. Растворился. Его смыла волна этого странного, коллективного ожидания. Ей нравилось это внимание толпы. Не как объекту вожделения, а как соучастнице. Как части чего-то большего — этого тёмного зала, этой гипнотической музыки, этой невысказанной истории, которую они с Алисою разыгрывали без слов. Она чувствовала себя не выставленной на обозрение, а… нужной. Нужной для завершения картины. Для этого момента. И в этой нужности была своя, извращённая, пьяная свобода. Музыка, достигнув липкого, душного апогея, захлебнулась последним, протяжным аккордом и затихла. Внезапная тишина ударила по ушам громче любого рёва. Зал на секунду замер, а потом взорвался шумом — не овациями, а густым, одобрительным гулом, хлопками по столам, свистом. Алиса, ещё на сцене, присела в низком, плавном движении, потеревшись щекой о кожу шортиков на Норином бедре. Жест был откровенным, но опять же — театральным, на грани шутки и вызова. Потом она встала во весь рост, раскинула руки и склонилась в глубоком, безумно театральном поклоне, словно только что отыграла главную партию в опере для маргиналов. Они спрыгнули со сцены — не вниз, а вниз, в самую гущу зала, — и прошли сквозь плотную стену аплодисментов и протянутых для приветствия рук обратно к своему столу. Дорога в три метра ощущалась как триумфальное шествие. — Весело же, правда? — прокричала Алиса прямо в ухо Норе, её глаза горели тем же огнём, что и на сцене, но теперь в них читалась усталость и странное, лихорадочное удовлетворение. — Смотри. Они уже тебя любят. Пользуйся этим. Живи! Нора, не отрывая глаз, смотрела на её лицо. На размытый макияж, на сияющие влагой губы, на тот самый свежий синяк под скулой, который теперь казался не следом поражения, а боевым знаком, частью образа. Образ идеала возвращался, невзирая ни на что. Идеала силы, свободы, бесстрашия. — Ты классная! — выдохнула Нора, и её голос прозвучал хрипло от музыки и виски, но абсолютно искренне. — Просто потрясающая! Знаешь, я бы хотела быть такой, как ты! Алиса резко помрачнела. Вся театральность, всё веселье слетели с её лица, как маска. Она приблизилась так близко, что Нора почувствовала холодок от её кожи. — Нет, котёнок, — прошипела она, и в голосе не было ни капли игры. — Не хотела бы. И близко бы не хотела. Она выдержала паузу, давая этим словам врезаться в пьяное сознание Норы. Потом вскинула голову, и напряжение разрядилось, сменившись её обычной, чуть усталой усмешкой. — Лучше будь собой. Это — лучше. Но быть со мной тебе никто не запретит! — Она громко рассмеялась, но смех был каким-то коротким, обрывистым. — Просто… будь. Игра снова началась. Она налила виски, стаканы наполнились до краёв. Нора, всё ещё под впечатлением, попыталась повторить трюк с лаймом — поймала дольку на лету, зажала в зубах. Получилось не так грациозно, но вполне сносно. Алиса одобрительно цокнула языком. Они снова стали центром стола, центральным звеном в этой пёстрой, шумной цепи людей. К ним подходили, подсаживались, говорили тосты. Им это вполне устраивало. Нора ловила восторженные и завистливые взгляды и понимала, что Алиса была права — здесь, в этом зале, её любили. Вернее, любили тот образ, который они с Алисой вместе создали — дикий, свободный, бесшабашный. Но в глубине, под слоем алкоголя и всеобщего внимания, сидели те самые слова: «Не хотела бы. И близко бы не хотела». Они были страшнее любого синяка. Потому что это был ключ. Ключ от той клетки, в которую сама Алиса была посажена и из которой выходила лишь на такие вот пьяные, шумные, театральные передышки. И Нора, хоть и пьяная, уже начинала смутно понимать: быть «такой, как Алиса» — значит не просто носить кожу и пить виски. Значит — платить за это ту самую цену, которую платила Алиса. А Нора только что получила бесплатный билет на самое интересное представление в городе, даже не спросив, сколько стоит вход. Всё было идеально, пока не появилось шампанское. Не пиво, не виски, а именно оно — высокая, изящная бутылка в ведёрке со льдом, которое официант с немым вопросом во взгляде поставил на их стол. Симпатичный, как показалось Норе, парень с соседнего столика — тот самый, что смотрел на неё во время танца — поднял свой бокал в их сторону. Он был не из старых волков «Ангара». Скорее, из тех самых «клерков», но одетых с намёком на бунтарство — дорогая, но помятая рубашка, аккуратная щетина. Выглядел как человек, который зашёл слишком далеко от своего офиса и теперь пытался купить себе кусочек этой чужой свободы. Алиса, не глядя на бутылку, грациозно кивнула ему. И улыбнулась. Не той своей хищной или ироничной усмешкой. А как звезда из старого чёрно-белого кино — томно, снисходительно, с оттенком благодарности, которая тут же ставила дистанцию. «Спасибо, мальчик, я заметила твоё подношение». Нора, чувствуя себя обязанной, тоже кивнула. Не так выверено, не так вызывающе-сексуально, но вполне искренне. «Спасибо». Их глаза встретились. Парень, ободрённый, подмигнул ей. Один раз, быстро, с лёгкой, почти мальчишеской удалью. Алиса, как сканер, видела всё. Она не поворачивала головы, но уголок её рта дрогнул в таинственной, знающей улыбке. Она откинулась на спинку стула, потягивая шампанское (она пила его, как воду — большими глотками, не смакуя), и наблюдала за Норой поверх края бокала. После очередной порции, когда мир окончательно поплыл в приятной, тёплой дымке, Алиса наклонилась к Норе так близко, что та почувствовала запах её духов, смешанный с алкоголем. — Нравится парень, да? — её шёпот был хриплым, интимным. — Так возьми. Попользуйся. Один раз живешь. Нора вспыхнула. Даже сквозь хмельной туман её пронзила волна стыда и неловкости. — Да ты чего? Как-то это… неправильно! Алиса фыркнула — коротко, презрительно. — Чушь. Весь мир — неправильный, кошка. Нет ничего плохого в том, чтобы брать то, что тебе нравится. Не смотри на других. — Она сделала глоток, её глаза стали острыми, почти учительскими. — И какая разница, в конце концов? К алтарю он тебя точно не поведёт. Просто… немного удовольствия в подсобке. Вкусно. Романтично. И беспретензионно. — Она кивнула в сторону парня, который снова смотрел на них. — Бери. Пока не ушёл. Иначе рискуешь всю ночь разделять мою меланхолию. И поверь, тебе она не понравится. В её словах не было пошлости. Была ледяная, циничная практичность. И в то же время — странная забота. Не «охраняй свою невинность», а «не упускай свой шанс на каплю простого удовольствия в этом дерьмовом мире, пока можешь». Нора посмотрела на парня. Он улыбался. Он был симпатичным. И он был здесь, сейчас, в этом пузыре вседозволенности, который создала вокруг них Алиса. Это было страшно. Заманчиво. И так… просто, как сказала Алиса. А потом её взгляд упал на синяк под скулой Алисы. На усталые морщинки у глаз, которые не скрывал даже полумрак. На ту самую «меланхолию», которую та предлагала разделить в случае отказа. Нора глубоко вдохнула. Подняла свой бокал с шампанским — к небу, к парню, к этой безумной ночи — и сделала большой, решительный глоток. Пузырьки щекотали горло. Она не кивнула парню в ответ на приглашение. Она улыбнулась ему. По-другому. Не как Алиса. Как Нора. Смущённо, но без страха. Алиса, наблюдая за этим, медленно, почти незаметно, кивнула сама себе. Урок был усвоен. Может быть, не так, как она ожидала, но усвоен. Её «котёнок» делал свой первый, шаткий, пьяный выбор в этом новом мире. И Алиса, циник и учитель, позволила себе на секунду почувствовать нечто вроде гордости. И горечи. Потому что она только что открыла дверь в ту же клетку, из которой сама мечтала сбежать хоть на одну ночь. Нора поднялась. Неуверенно, но это лишь добавляло её движениям какую-то обманчивую, пьяную грацию. Она плавно перешла к соседнему столику, покачиваясь в такт остаточной музыке в голове, и от этого казалась ещё более сексуальной — не потому что старалась, а потому что была вне привычных рамок, в состоянии между «не могу» и «почему бы и нет». Она не сказала ни слова. Просто положила ладонь ему на плечо. Тяжёлую, тёплую, с чёрными полосками мазута под ногтями, которые не оттирались до конца. Жест был одновременно и вопросом, и приказом. Алиса, наблюдая со своего стула, одобрительно качнула головой. Её лицо было каменной маской удовлетворённого тренера. Урок усваивался на практике. Парень понял всё. Его глаза блеснули — не нежностью, а азартом охотника, которому внезапно повезло. Он поднялся, взял её за руку, и они, не глядя по сторонам, ушли за сцену, в тёмный коридор, ведущий к туалетам и подсобкам. Нора была в восторге от этой перемены. Не от него. От неизвестности, от щемящего вопроса «А что будет там?», и от стремительного, пьяного решения этой задачи одним движением руки. Это был вызов. И она его приняла. Всё прошло быстро. Музыка в зале успела сменить три-четыре трека, пропустив их короткую драму через призму чужого веселья. В подсобке пахло хлоркой, пивом и пылью. Она даже не дала себя раздеть. Просто расстегнула пряжку, приспустила свои новые, ещё пахнущие кожей шорты, повернулась к нему спиной и упёрлась ладонями в прохладную, шершавую стену. Молча. Чётко. Без лишних телодвижений. Он не возражал. Его движения были резкие, до боли. Не от жестокости, а от нетерпения и того же пьяного азарта. Не было поцелуев, не было намёков на нежность. Был только грубый, функциональный акт, упирающийся в ритм басов из зала. А потом — просто липкая теплота, брызнувшая на кожу ягодиц. Физического удовлетворения не было. Было странное, пустое онемение и лёгкая, тупая боль. Она вытерлась клочком грубой туалетной бумаги, привела в порядок одежду, поправила жилетку. Не глядя на него. Он уже закуривал, прислонившись к косяку, его взгляд был пустым, дело было сделано. Она вернулась к Алисе. Прошла через зал, уже не чувствуя на себе прежних восторженных взглядов. Теперь она была частью мебели, частью этого ритуала. Сев за столик, она улыбнулась раскрасневшимся лицом. Улыбка была натянутой, но в ней была гордость. — А было не так и плохо, — сказала она, и голос её звучал чуть хриплее обычного. Алиса улыбнулась в ответ. Её улыбка была другой — усталой, знающей, почти материнской в своей циничности. — Надеюсь, вы не менялись телефонами? — спросила она, и в вопросе сквозила лёгкая, но чёткая граница. Нора отрицательно качнула головой. Нет. Никаких телефонов. Никаких имён. Никаких претензий. Алиса кивнула, и в этом кивке было больше одобрения, чем во всём предыдущем вечере. — Вот и умница, котёнок. Ты всё делаешь правильно. — Она наполнила оба стакана до краёв. — Живи. И Нора выпила. На этот раз она не чувствовала ни восторга, ни стыда. Она чувствовала пустоту, которую только что заполнила этим странным, грязным, но своим опытом. Она сделала то, что хотела Алиса. И, что важнее, она сделала то, что в глубине души боялась, но хотела попробовать. Не из желания. Из любопытства. Из вызова. И теперь эта страница была перевёрнута. Она была уже не невинной девчонкой из глубинки. Она была кем-то другим. Кем — она ещё не знала. Но процесс запущен. И Алиса, сидящая напротив с синяком на щеке и стаканом в руке, была и её проводником, и живым предупреждением Они сидели и пили дальше. Потом танцевали — уже не томный блюз, а что-то громкое, сбивчивое, где не важно было движение, важно было само существование в этом гуле. Потом пили ещё. Мир потерял чёткие границы, расплылся в смешанных красках — синий неон слился с красным светом, лица стали пятнами, звуки — ватой. Разговаривали через икоту, смеялись над тем, что уже не было смешно, поднимали тосты за что-то забытое. Были неловкие падения с табуретов, которые встречались таким же пьяным хохотом. Потом пошли танцы прямо на столах — не эротические, а дикие, размашистые, пьяные пляски, от которых звякали бутылки и летели на пол окурки. Нора, в своей коже с котиками, чувствовала себя частью этого безумного карнавала. Одни лица уезжали, приезжали другие, зал дышал, как живое существо. И вот, когда энергия уже начинала переливаться через край в какую-то агрессивную фазу, к их столу самодовольно подошли двое. Не старые волки «Ангара», а молодые, наглые, с пустыми, похабными улыбками. Обратились нагло. С первых слов — похабно, с намёками, которые не оставляли сомнений в их намерениях. Их взгляды ползали по Норе, как слизни. Алиса, пьяно облокотившись на стол, медленно подняла глаза. Она не посмотрела на них. Она посмотрела на Нору. И задала ей немой вопрос одним поднятием брови: «Твои? Хочешь?» Нора, даже сквозь алкогольный туман, почувствовала острую волну отвращения. Не страха — именно брезгливости. Она сморщила нос, как от плохого запаха, и отрицательно замотала головой. Нет. Ни за что. Алиса кивнула, почти незаметно. Принято. Нора обернулась к незваным «кавалерам». Не вставая. Её голос, когда она заговорила, прозвучал утомлённо, почти скучающе, но каждое слово было отточено, как гвоздь: — Мальчики… Тот, что был поближе, ухмыльнулся, приняв это за слабость или игру. — Да, красотка? Готовы к продолжению банкета? Алиса стрельнула взглядом. Не злым. Холодным. Таким, от которого у мужика на секунду сбилось дыхание. — Упердывайте отсюда. Вам в школу с утра. — И отвернулась, как от надоевшей мухи. Они попытались возражать. Сначала с глупой ухмылкой, потом с нарастающей злобой. Начали наезжать, повышать голос, показывать свою «значимость» — накачанные бицепсы, дорогие, но кричащие часы. Алиса не шевельнулась. Она так же, как ранее заказывала виски, подняла руку и щелкнула пальцами. Один раз. Чётко. Звук был негромким, но он прорезал шум зала. Бармен — тот самый здоровяк — понял без слов. Он лишь кивнул куда-то в сторону. Из тени у выхода появились двое. Не просто вышибалы. Огромные, молчаливые, с лицами, на которых было написано только одно: «работа». Они подошли за спины приставалам. Никаких предупреждений, никаких переговоров. Один — схватил первого за шиворот и за локоть, провернул. Второй — проделал то же самое со вторым. Движения были отработанными, почти медицинскими в своей безэмоциональности. Их вышвырнули на улицу. Не били. Не унижали. Просто удалили, как удаляют мусор. Дверь захлопнулась, и через секунду шум зала снова поглотил короткую вспышку конфликта, как будто ничего и не было. Алиса, не оборачиваясь, долила виски в стакан Норы. — Надоедают, — сказала она просто, как о погоде. — Главное — знать, когда сказать «нет». И кому можно щёлкнуть пальцами. Нора выпила. Её руки больше не дрожали. Внутри было странное чувство — не безопасности, а защищённости. Её «нет» имело вес. Потому что за её спиной была женщина, чьё «нет» здесь было законом. Это была другая власть. Не та, что покупает шампанское. Та, что решает, кто остаётся, а кто уходит. И в этой ночи, полной грязи, пота и виски, это знание было самым дорогим подарком. Воздух за пределами «Ангара» был не холодным, а жидким — тяжёлым, влажным, пахнущим городским перегаром. Рассвет размазывал по небу грязно-сизую тушь. Они стояли, опираясь друг на друга, как два подбитых солдата. Нора чувствовала, как дрожит подколенка у Алисы. Или это дрожала её собственная. В ушах стоял гул. — Бляяя, — протянула Алиса, запрокинув голову. Глаза закатились. — Голова. Я водить не могу. Ты — тем паче. Она икнула, громко, и фыркнула на саму себя. Нора молча покачала головой. Водить она и правда не могла. Мир плыл. — Такси? — пробормотала Алиса, копаясь в сумочке. Пальцы не слушались. Кошелёк выскользнул, упал в пыль у её ног. Они обе уставились на него, как на неразрешимую задачу. — Пешком, — хрипло сказала Нора, нагибаясь. Зарядка наклона ударила в виски волной тошноты. — Протрёмся. Проветримся. «Протрёмся». Слово из старого мира. Алиса ничего не сказала. Просто повела плечом — тащи, куда хочешь. Они отцепились друг от друга, сделали первые шаткие шаги по щебню. Байки остались позади — блестящие, немые истуканы. Теперь они были просто две девчонки в грязной коже, бредущие по пустому городу. Шли молча, пошатываясь. Нора споткнулась о бордюр. Алиса ловила её под локоть, сама едва держась на ногах. Потом Алиса наступила в лужу, брызги забрызгали новые шорты. Она лишь тупо посмотрела на пятна. — Чёрт, — выдохнула она. Без эмоций. Констатация факта. На перекрёстке их чуть не сбила мусоровозка. Резкий визг тормозов заставил вздрогнуть. Водитель высунулся, что-то прокричал. Алиса подняла руку, не глядя, средний палец. Жест был вялым, автоматическим. Мусоровозка уехала. — Спасибо, — вдруг выдавила Нора. Сама не поняла, за что. За ночь? За то, что не упала? За то, что они здесь вместе, в этом дурацком, пьяном рассвете? Алиса махнула рукой, даже не повернув головы. — Да брось, кошечка. Ничего же не случилось. Вообще-то. Её голос был хриплым от сигарет и виски. Но в этой фразе не было ни колдовства, ни намёков. Была просто усталая, пьяная констатация: да, живы. Пока. Они шли дальше. Город просыпался. Где-то хлопнула дверь, заверещал ржавый роллет. Из открытого окна на пятом этаже донёсся запах жареного лука. Нора почувствовала, как сводит желудок. Не от голода. От чего-то другого. Алиса вдруг остановилась у витрины какого-то закрытого кафе. Уставилась на своё отражение в тёмном стекле. На растрёпанные волосы, на размазанный макияж, на этот жёлто-лиловый синяк под скулой. Она смотрела на своё отражение так, будто видела его впервые. Или в последний. Потом сплюнула. Прямо на асфальт. Резко, по-мужски. — Пойдём, — сказала она Норе, уже не глядя в витрину. — Тошнит тут смотреть. Они снова поплелись. Дом был уже близко, его стеклянный фасад тускло отражал бледное небо. Подходя к подъезду, Алиса снова полезла в сумочку. И снова у неё всё вывалилось — ключи, помада, смятая двадцатка. Она просто стояла и смотрела на эту кучу у своих ног. Нора молча собрала всё, нашла нужный ключ, вставила его в замок. Щелчок прозвучал оглушительно громко в утренней тишине. В лифте пахло дорогим освежителем и... чем-то ещё. Слабым, едва уловимым, но знакомым. Тем самым дорогим, холодным ароматом, что всегда витал вокруг Алисы. Но сейчас в нём была примесь чего-то чужого, тяжёлого. Нора прислонилась к стенке, закрыла глаза. Алиса стояла напротив, уткнувшись лбом в зеркало. Дышала на стекло, затуманивая своё отражение. Оно расплывалось, теряя чёткость, превращаясь в пятно. Она медленно, почти не глядя, провела пальцем по влажному стеклу. Получилось не сердечко. Получилась какая-то кривая, пьяная загогулина. Потом она пошатнулась. Не театрально, не грациозно. Обрушилась. Словно невидимая опора, державшая её всю ночь, вдруг лопнула. Она скользнула по стене и упала. Не на пол. На Нору. Её пальцы впились в бёдра Норы, цепко, почти больно. А губы, горячие и солёные от пота, прижались к шее в мощном, немом поцелуе. Не страстном. Голодном. Отчаянном. Голова Норы безвольно откинулась, открывая кожу. В этом не было согласия. Не было и сопротивления. Была только пьяная, животная необходимость не развалиться окончательно, найти хоть какую-то точку контакта с реальностью, даже если это реальность — такое же измотанное тело другого человека. Они медленно осели на пол лифта, холодный пластик впивался в кожу. Их объятия были хаотичными, неловкими. Руки скользили, не находя удобного захвата. Поцелуи были влажными, неточными, больше похожими на попытки вдохнуть воздух изо рта в рот. Это не было любовью. Это было совместное падение. Две усталые, грязные, пьяные тени, слипшиеся в одну дрожащую массу в маленькой, движущейся вверх коробке. Их маленький, тёплый, вонючий мирок длился несколько секунд. Пока лифт не добрался до этажа. Двери разошлись с тихим шипением, залив их ярким светом холла. Беспощадным, стерильным, будничным. Алиса вздрогнула, как от удара током. Её тело напряглось. Она оттолкнулась от Норы, отползла на полметра и поднялась, шатаясь, цепляясь за стену. Её движения были резкими, уродливыми. Она поправила растрёпанные волосы, потянула вниз помятую майку. Не глядя на Нору. — Прости… — выдохнула она. Голос был хриплым, пустым. Не за поцелуй. За это. За то, что позволила себе развалиться. За то, что её увидели вот такой — не Хозяйкой, не Иконой, а просто пьяной, уставшей женщиной, которая падает на пол в лифте. Нора, всё ещё сидя на полу, с трудом перевела дыхание. Во рту был вкус чужой помады, пота и виски. — Да… не за что… — прошептала она, потому что больше не нашла слов. Лифт поднялся. Дверь открылась. Они вышли в тихий, стерильный холл. Их шаги глухо отдавались по паркету. У двери в квартиру Алиса замерла, держа ключ на весу. — Сейчас выспимся, — пробормотала она в пространство. — А потом... потом посмотрим. Она не сказала, что «потом». Не нужно. «Потом» всегда наступало само. И оно всегда было одним и тем же. Просто Нора этого ещё не знала. Она открыла дверь. В квартиру пахнуло теплом, чистотой и тишиной. Запахом клетки, которая ждала свою хозяйку. И теперь, кажется, ждала и её новую подругу. Они вошли. Дверь закрылась. Рассвет остался снаружи, вместе с пылью на ботинках, запахом пива и вчерашней, дурацкой, ненастоящей свободой. Упав носом в подушку, Нора выключилась моментально. Снов не было. Была только расслабляющая пустота.