Триал

Прервал её истошный крик из соседней комнаты: — НОООРААА! НОРАААА! Нора вскочила, чуть не скатившись кубарем на пол, и поковыляла на звук. Алиса сидела на кровати, держась за голову. Увидев Нору, она уставилась на неё взглядом, требующим безоговорочного сочувствия. — Нора, милая… Я кажется, умираю. Нора, не понимая, подошла ближе и села на край кровати, положив руку ей на плечо. — Что случилось? Тебе плохо? Алиса посмотрела на неё с немым осуждением. — Плохо? Нет, кошка, я УМИРАЮ! Моя голова вот-вот взорвётся! Спаси меня! Нора невольно улыбнулась. Алиса была, как всегда, в своём амплуа — театрально преувеличивая масштаб трагедии до космического. — Может, кофе? Или в ванну? Алиса замотала головой. — Нет. Пива. Ну же, не смотри на меня так! Знаю, зрелище печальное. Но чувствую себя ещё хуже, чем выгляжу. Только ты можешь меня спасти! И… принеси тазик! Нора, всё ещё шатаясь от собственной тяжёлой головы, поковыляла на кухню. Мир после сна казался хрустальным и слишком громким. Каждый звук — звяканье бутылки в холодильнике, шипение открываемой банки — отдавался в висках прямым ударом. Она принесла банку холодного пива и маленький пластиковый тазик, обычно стоявший под раковиной для мытья овощей. — Держи, — сказала она, суя банку в руки Алисе. Та взяла её дрожащими пальцами, прижала холодную жесть ко лбу и застонала — долго, проникновенно, как оперная дива. — О, да! Вот он, спаситель! — Затем она отправила банку на прикроватную тумбочку и схватила тазик, прижав его к себе, как ребёнка плюшевого мишку. — А это… на всякий случай. Предупреждён — значит вооружён. Хотя оружие против собственного желудка — сомнительная затея. Нора села на край кровати, наблюдая. Алиса сделала первый, осторожный глоток пива. Её лицо исказила гримаса предельного отвращения, но через секунду оно расслабилось. — Жизнь… возвращается, — прошептала она драматически. — По капле. Отвратительной, горькой каплей. Но жизни. — Она взглянула на Нору. — А ты? Как выживаешь, товарищ по оружию? — Держусь, — честно сказала Нора, чувствуя, как её собственная тошнота начинает отступать, уступая место пустому, звенящему голоду. — Мне бы, наверное, не пива, а воды. Галлон. — В холодильнике. Газированная. С лаймом, — махнула рукой Алиса, уже делая второй глоток и явно оживая. Цвет возвращался к её щекам, пусть и вокруг синяка. Она откинулась на подушки, не выпуская тазик из рук. — Знаешь, в чём главный плюс такой вот… кончины? Всё кажется проще. Весь этот пафос, эти игры… — она взмахнула рукой, описывая невидимый круг, и чуть не расплескала пиво. — Пф-ф. Ерунда. Одна химия в крови и глупость в голове. А вот это… — она потыкала пальцем себе в висок, — …это реально. Боль реальна. И мерзкое пиво в семь утра — реально. Она замолчала, смотря в потолок. Потом повернула голову к Норе. — Иди поешь, кошка. В холодильнике есть яйца, колбаса какая-то. Не умри с голоду в моём цивилизованном рабстве. Это плохо для репутации. А я… я полежу тут. Подумаю о вечном. И о том, как же мне не хочется сегодня никого видеть. Последняя фраза прозвучала уже без театральности. Плоско, устало. И в ней снова проступила та самая, знакомая Норе грань — грань между Алисой, которая ноет о похмелье, и той Алисой, у которой «есть дела», от которых её тошнит куда сильнее. Нора кивнула и вышла, оставив Алису наедине с пивом, тазиком и утренним светом, безжалостно выхватывающим пыль в воздухе и следы вчерашней жизни на дорогом паркете. Телефон Алисы ударил набатом в молчаливой тишине квартиры. «Trial» Pink Floyd загремел, словно осуждая их за проведённую ночь и вынося глупый, беспощадный вердикт. Алиса лениво ответила. Нора не слушала разговор, но то, как Алиса периодически переходила на жесткий, рубленый мат, теряя всю свою обычную томную манеру речи, хорошим знаком не было. — Блядь, я вам что, богиня, что ли? Сами не можете разгрести это дерьмо? Уёбки! Хлопок. И звук разлетающейся на куски пластмассы. Нора влетела в её комнату. Алиса сидела на кровати, поджав под себя ноги, и вся пылая от гнева смотрела на останки телефона. Медленно обернулась и пожала плечами. — Нет, ну скажи, откуда плодятся дебилы в таких количествах? Или все они — результат неудачных экспериментов по клонированию? Её голос дрожал от сдерживаемой ярости. Она вытерла ладонью лицо, и этот жест был усталым, почти отчаянным. — Нора, кошечка моя, теперь не до шуток. Спасай мою задницу. Гони на Вокзал. Там, в хостеле «Глобус», встретишься с людьми. Номер шестнадцать. Скажешь, что от меня. Они поймут. Она пристально посмотрела на Нору, и её глаза стали плоскими, как у хищной птицы. — Как хочешь, любимая. Но забери у них то, что принесли. Заплати. Трахни. Даже убей. Но то, что у них — должно быть у тебя. Нора смотрела на неё, не моргая. Алиса резко подняла бровь. — Норочка, милая. Это… — она сделала паузу, подбирая слова. — Это очень, очень серьёзно. Попросят миллион — давай без торга. Два. Дай два. Я всё оплачу. Главное — чтобы они согласились. Поняла? Она не спрашивала. Она констатировала. И в её тоне не было места для «нет». Нора собиралась нехотя. Голова гудела, а каждое движение отзывалось тупой болью где-то за глазами. Алиса нетерпеливо поторапливала, прислонившись к дверному косяку: — Кошечка, ну умоляю, не возись как перед свиданием. Тем уёбкам плевать на твой макияж. Не оценят. Это раздражало. Особенно когда обе капризные ноги попадали в одну штанину шорт, и приходилось начинать всё сначала. Мысли были не в одежде. Она боялась соприкосновения с тем миром, в котором «Дай миллион, не торгуясь» было так же обыденно, как оставить пятёрку на чай бармену. Это была не цена за что-то, а просто… условия обмена. И она, со своим карманом, набитым только дрожью, становилась этим курьером. Без слов она вызвала такси, сухо продиктовала адрес боту-диспетчеру. И, усевшись на тумбочку в прихожей, чтобы не падать от внезапной слабости, открыла банку пива. Единственный якорь в этом утреннем шторме из приказов, страха и собственной разбитости. Холодная горечь осела на языке — не удовольствие, а просто медикамент. Ещё одна доза против реальности. Старенькое такси катило её по улицам города бесконечно долго, вышибая остатки самочувствия дребезжащим шумом и тяжёлым запахом бензина в салоне. За окном проплывал сквер с памятником неизвестному ей герою. Дорожки из гравия были ещё пусты, лишь изредка на них мелькал случайный прохожий. Город спал. И нет. С боковой улочки заорала сигнализация магазина, и вскоре к ней прибавились сирены полицейских машин, прорезавшие утро как ножом. Нора открыла окошко. Холодный воздух ударил в лицо. Но знакомый с рождения запах бензина, смешанный с городской гарью, был невыносим. Он въелся в кожу, в волосы, в саму ткань её новой косухи. Раньше этот запах был родным, честным запахом работы и свободы. Теперь он казался просто ещё одним слоем грязи, от которой не сбежать. Она снова захлопнула стекло, закрыла глаза и просто ждала, когда эта поездка, как и всё остальное, наконец закончится. Выйдя на вокзальную площадь, она с сожалением ощутила, что запах в салоне такси был лишь началом бед. Города она не знала. И уж тем более — вокзала. И уж совсем — хостелов в нём. Нерешительно прошла к главному входу, покосившись оценивающим взглядом на сонного охранника в будке. Подошла. — Эй. Мне тут хостел нужен. Где он? Тот лениво осмотрел её с ног до головы, взгляд задержался на её довольно симпатичных, открытых косухой ногах. — А чего тебе там надо? — спросил он с плохо скрываемым любопытством, граничащим с чем-то более липким. Она тяжело вздохнула, раздражение пересилило остатки осторожности. — Да блядь, вот не знаю, где отсосать за пятёрку. Доволен? Просто, сука, скажи, где гребаный хостел, и улыбнувшись, разойдёмся. Охранник усмехнулся, уголок губ задёргался. — Отсосать и тут могла бы. А хостел… — он лениво махнул рукой в сторону левого крыла здания. — Там, за углом, синяя дверь. Лестница в подвал. «Глобус». И, потеряв интерес, отвернулся, ковыряя что-то в зубах. Нора буркнула ему в спину, уже отходя: — У тебя пятёрок не хватит… Пошла в указанном направлении, всё ещё ощущая на коже коленей тот липкий, практически физически присутствующий взгляд. Он прилип, как грязь, и теперь его приходилось тащить с собой в этот самый «Глобус». Нора прошла в синюю дверь и наткнулась на такую же заспанную, как охранник, консьержку за стойкой. — Мне нужен номер шестнадцать, — бросила она без приветствия, холодно. Дамочка подняла глаза, вызвав у Норы эффект дежа-вю — тот же липкий, оценивающий взгляд. И нехотя ответила: — Он занят. Вали отсюда. Свободных нет. Нора, уже откровенно злясь, приблизилась к стойке, упершись в неё костяшками пальцев. — Я не помню, чтобы спрашивала о свободных номерах. Не трать ни моё, ни своё время на это. Просто покажи пальцем куда идти и продолжай дальше ковыряться в заднице. Дамочка немела на секунду, а потом на её лице расцвела чистая, неподдельная ненависть. — Может, мне лучше вызвать охрану? Достали уже шлюхи. Снимайся за пределами нашего заведения, тут обломаешься! Нора медленно приподняла бровь. Оскорбление было настолько дешёвым, настолько предсказуемым, что оно даже не разозлило, а… оскорбило. Прилипло к лицу, как плевок, закрывая глаза на всё остальное. — Слушай меня сюда, овечка, — её голос стал тише, но от этого только острее. — У меня встреча. И тебя совершенно не касается, для какой цели. Хочешь вызвать охрану? Да, блядь, милости прошу! А я, между прочим, требую вызвать менеджера! Может, у него мозгов хоть на три грамма больше, чтобы не хамить клиентам. И немедленно! Она ударила ладонью по стойке. Звук был негромким, но окончательным. В воздухе повисло напряжение двух женщин, готовых перегрызть друг другу глотки из-за этого прокисшего воздуха вокзального подвала. Мгновение молчания. Противоборство взглядов. Нора прищуривается. — Ну, зови начальника. Не тяни время. Дамочка тяжело вздыхает, сдавшись, и указывает дорогу жестом, полным глухой обиды: — Иди. Поворот направо. Вторая комната. Нора удовлетворённо кивает и не сдерживает сарказма: — Не бойся, курица. Я тебе не конкурентка. Спи спокойно дальше. Эта особа моментально перестаёт её интересовать. Нора идёт дальше по коридору, пахнущему сыростью и старым линолеумом. Теперь её мысли крутятся не вокруг злой консьержки, а вокруг того, что может случиться дальше, если начало уже настолько… «позитивное». Каждая дверь, мимо которой она проходит, кажется потенциальной угрозой. Её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в ушах снова начинает гудеть — уже не от похмелья, а от адреналина. Она стучит. Осторожно. За дверью слышна какая-то суета, но дверь не открывается. Она стучит настойчивее. — Эй, вы там! Я от Алисы! Она сказала, меня тут ждут! Дверь распахивается, и в нос ей упирается ствол «мосберга». Нора едва не падает на задницу от неожиданности, но мужская рука грубо хватает её за куртку и втягивает в дверной проём. Она шокирована. Слова путаются в голове, с языка слетает лишь глупое, перепуганное мычание. Её бросают на кресло, и двое мужчин блокируют возможность подняться. Они выглядят не как бандиты из кино — они выглядят как работа: поношенная одежда, усталые, бритенные наголо лица и абсолютно пустые глаза. — От Алисы, говоришь? Ну, посмотрим, — говорит тот, что с дробовиком. Его голос глухой, без эмоций. — Раздевайся. Только без резких движений. Без глупостей. Он убирает дробовик за спину и достаёт десантный нож с пилой на обухе. — Видишь? Никто даже не услышит. Нора бледнеет как побеленный потолок этой убогой комнатки. — Вы… хотите меня… — она не договаривает, глотая ком в горле. Мужчины коротко, беззвучно ржут. — Нет, пока нет, — говорит второй, помоложе, разглядывая её. — Просто надо убедиться, что никто не пришёл с тобой где-то в трусиках. Если ты от Алисы, то чего тебе бояться? Она моргает, пытаясь осмыслить безумие происходящего. Руки сами, будто чужие, медленно расстёгивают косуху. Она сбрасывает её на пол. Потом, под их немыми взглядами, стягивает шорты вместе с трусиками, оставаясь перед ними уязвимой и абсолютно обнажённой на холодной поверхности кресла. Те осматривают её одежду. Потом — её. Щупают швы, ощупывают подкладку. — Вроде чистая, — констатирует первый, отшвырнув куртку в угол. Мужчина с ножом садится на корточки прямо перед ней. Он не спеша, почти задумчиво, проводит холодным зубчатым обухом по её внутренней стороне бедра. Нора вздрагивает, каждый мускул в её теле напряжён до дрожи. — Значит, ты пришла посмотреть, как твоя подруга трахает председателя законодательного собрания, — он похабно усмехается, и в его глазах наконец-то появляется что-то живое — презрительное любопытство. — Знаешь, а это зрелище нам важнее, чем ей. Тебе, наверное, оно ничего не даст… кроме чистого любопытства. Он встаёт, отходит к столу, где лежит ноутбук. Второй молча кидает ей обратно шорты. Одеваться под их пристальными взглядами было унизительнее, чем раздеваться. — Хочешь посмотреть? Убедиться? — тот, что постарше, подходит к ней вплотную. Его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обжигает кожу. Близость триггерит все нервные окончания, лишая дара речи. — А… не, ну… я… — из неё вырывается лишь бессвязный звук, на глазах наворачиваются предательские слёзы. Мужчина смеётся коротким, сухим кашлем. — Где тебя Алиса вообще такую выкопала? Ладно, короче. То, что на флешке… это ключ. Он может открыть многие ворота. Не только к деньгам. А я, как понимаю, твоя Алиса хочет отделаться только ими. Он пристально смотрит Норе в глаза. Она не выдерживает этого взгляда, зажмуривается, чувствуя, как краснеет от стыда и беспомощности. Он ухмыляется, довольный эффектом. — И вообще-то, нам это не выгодно. С одной стороны. Но с другой… — он делает театральную паузу. — Это может реально открыть многие двери. И даже… крышку гроба. Преждевременно. А этого нам, понятно, тоже не хочется. Он отходит к столу, берёт в руки маленькую, ничем не примечательную флешку. — Твоя Алисча не единственная, кто готов заплатить за эту информацию. Есть и другие. Так что, девочка… — он картинно разводит руками, как аукционист. — Начинаем аукцион? Слово повисает в спёртом воздухе комнаты. Всё, что было до этого — страх, унижение, холод металла на коже — меркло перед простой и чудовищной реальностью. Её прислали не за деньгами. Её прислали на торги. И её единственная ставка — это доверие Алисы, которое сейчас, под этими насмешливыми взглядами, казалось такой же хрупкой и ненужной вещью, как её кожаная куртка, валяющаяся в углу. Нора пыталась вспомнить, что говорила ей Алиса. «Предложи денег. Трахни. Убей». Последнее она даже не стала прорабатывать в голове. Первое казалось слишком абстрактным. Оставалось… второе. Она несмело посмотрела на мужчин, чувствуя, как жар стыда заливает её снова. — Может… может, я смогу вас как-то убедить, что Алисе это и вправду важно? Младший насмешливо приподнял бровь. Старший тяжело вздохнул и покачал головой, словно устав от глупого ребёнка. — Девочка. Если бы нам надо было тебя трахнуть, как ты думаешь, нам нужно было бы твоё согласие? Ты бы УЖЕ лежала на спине, ловя неописуемые восторги. Холодный сарказм, смешанный с открытым презрением, надавил ей на грудь тяжелее любого кулака. Он продолжил, методично разбивая её жалкую попытку: — Ты, наверное, сейчас злишься? Напрасно! Эта информация стоит гору денег. Ты предлагаешь нам её отдать за минуты сомнительного удовольствия ценой в полтинник. Кто же из нас сейчас должен обижаться-то? Рациональность его объяснения не помогла. Обида, растекаясь по телу, мешала дышать. Полтинник. Он оценил её — её тело, её предложение, её саму — в полтинник. Она засопела, сжимая зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. Он отмахнулся, уже раздражённо. — Вот только не реви. Я сам хочу разревется от разговора с таким переговорщиком. Короче. Говори сумму и обнимемся на прощание. Нора вжала голову в плечи, будто готовясь к удару, и глубоко, с присвистом, вдохнула. — Полмиллиона. Разумеется, каждому. Мужчины переглянулись. Но в их взгляде не было прежнего похабного веселья. Была холодная, деловая недоуменность. — То есть ты предлагаешь миллион, — старший произнёс это медленно, растягивая слова, — за пару фоток? Твоя Алиса либо мать Тереза, либо… полное дурко. — Да смотри. Если любишь порнушку, — младший ухмыльнулся, втыкая флешку в ноутбук. На экране вывелось видео. Качество было отличным, снятое хорошей, правильно установленной камерой. Типичный номер дорогого отеля: мягкий свет, дорогая мебель, всё стерильно и… приватно. Женщина в чёрном латексе, в полумаске, скрывавшей верхнюю часть лица, явно доминировала над мужчиной, привязанным к кровати. Он не был напуган. Это не было принуждением или похищением. И судя по его реакции, явно читаемой даже через экран, он не просто соглашался — он жаждал продолжения. Нору затошнило. Не метафорически — физически, до спазмов в желудке. Её память выхватила обрывок разговора за закрытой дверью: «Отель тот же?». Женщину в маске она не знала, но узнала. По форме тела, по характерному, изящному наклону головы, по той самой, безошибочной грации в каждом движении — даже таком. Это была Алиса. Мужчину она не знала, но он явно был не из тех, кого можно встретить на улице. В нём читалась привычка к власти, даже в этой унизительной позе. Дальше смотреть она не захотела. Не могла. Отвернулась, уставившись в грязную стену, чувствуя, как реальность раскалывается на «до» и «после». Все синяки, вся усталость, вся эта дорогая, отчуждённая жизнь — теперь у неё было лицо, тело и душераздирающе чёткое видео. Цена «свободы» Алисы оказалась не абстрактной. Она была вот здесь, на этом экране, и стоила миллион. А Нора стояла в этой вонючей комнате и торговалась за это, как за подержанную запчасть. Нора медленно поворачивается от стены. Тошнота отступила, оставив после себя пустоту и холодную, почти металлическую ясность. Она смотрит на мужчин не как испуганная жертва, а как механик, оценивающий поломку. — Выключите, — говорит она ровно. — Я увидела достаточно, чтобы понять, что продаёте. Младший усмехается, но в его глазах нет прежней уверенности. Она видела товар. Это делает её часть уравнения. — Ну и? Цена не изменилась, — бросает старший, но уже без прежней похабной бравады. — Цена изменилась, — парирует Нора, делая шаг к столу. Она указывает на экран, уже выключенный, но образ горящий в её памяти. — Вы продаёте не фотки. Вы продаёте тишину. Тишину для него. — Она кивает в сторону, где был экран. — Алиса… Алиса здесь ни при чём. Она такой же инструмент, как и эта камера. Вы шантажируете не её. Она делает паузу, давая словам осесть. Они смотрят на неё, больше не смеясь. — Вы думаете, он не знает, что такие вещи случаются? Он знает. И у него есть люди, которые умеют затыкать такие… утечки. Навсегда. — Она смотрит им прямо в глаза. — Вы продаёте ему его же спокойствие. И делаете это через меня. А через меня — значит, и через Алису, которая его знает лично. Это не просто сделка. Это сообщение. Сообщение о том, что каналы утечки закрыты. Что проблема решена тихо, деньгами, а не… другими методами. Она видит, как они переглядываются. Она попала в точку. Они не просто бандиты. Они — сервис. Опасный, но прагматичный. И она предлагает им не просто деньги, а безопасную схему исполнения. — Миллион — это не плата за флешку, — продолжает она, её голос набирает силу от собственной догадки. — Это плата за то, что вы отдадите её мне, а не кому-то ещё. Что вы подтвердите ему через Алису, что инцидент исчерпан. Что вы — профессионалы, а не идиоты, раздувающие скандал. Вы хотите денег или хотите войны с теми, у кого в кармане не «мосберги», а целые отделы, которые стирают таких, как вы, не оставляя пыли? Теперь торг идёт о её интерпретации. Она предлагает им не просто продать, а продать правильно — с минимальным риском для всех, включая их самих. Она становится не противником, а соавтором их алиби. Старший, наконец, кивает, медленно, уважительно. — Умная ты, сука… Ладно. Семьсот пятьдесят. Не потому что ты так убедительно говоришь. А потому что ты права. Мы — не идиоты. И ты, похоже, тоже. Деньги — сегодня. И передай своей Алисе… передай, что мы ценим деликатность. Они обменялись кивками — недружелюбными, но деловыми. Сделка состоялась. Нора на негнущихся, ватных ногах шагнула к двери. Рука сама потянулась к ручке, когда из неё вырвались слова — чужие, отчётливые, словно всплывшие из воздуха: — Алиса сейчас не может с вами связаться. И не станет этого делать, пока я не вернусь. Она позвонит на ресепшн, там обговорите детали обмена. Она сама удивилась, как смогла это выговорить. Сейчас, когда всё её тело требовало лишь одного — прижаться к стене, чтобы не упасть, и сидеть так, не двигаясь, целую вечность. Младший протянул руку, не для рукопожатия, а скорее как приглашение. — Если хочешь… можем отпраздновать это вместе. Прям тут. Нора покосилась на его руку, но не приняла её. Её взгляд был пустым, уставшим. — Нет, благодарю. Не обижайся, просто… как-то не до праздников. Её голос звучал искренне — не грубо, а с такой глубокой, всепоглощающей усталостью, что даже у него не возникло желания настаивать. Он просто пожал плечами. Она вышла в коридор, притворив за собой дверь. И только тут, в полумраке, пахнущем плесенью, её ноги окончательно подкосились. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой стене, зажмурилась и просто дышала, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшееся оттуда сердце. В ушах гудело, а перед глазами, на тёмном фоне век, снова и снова плясали кадры с того экрана. Она сделала это. Она получила то, за чем её послали. Но ощущения победы не было. Было лишь леденящее, тошнотворное понимание, что эта флешка в её кармане весит как гиря. И что обратной дороги в неведение у неё больше нет. Она вышла в коридор, притворив за собой дверь. И только тут, в полумраке, пахнущем плесенью, её ноги окончательно подкосились. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой стене, зажмурилась и просто дышала, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшееся оттуда сердце. Прошло минуты две, не больше. Собрав остатки сил, она выпрямилась, поправила куртку (бесполезный жест) и пошла обратно к выходу. Консьержка за стойкой увидела её первой. Взгляд её, доселе сонный, мгновенно оживился, налился едким, торжествующим пониманием. Нора шла, чуть пошатываясь, волосы растрёпаны, взгляд пустой, в потускневшей коже. Картина была красноречивее любых слов. — Ну что, дорогая, — голос консьержки прозвучал сладко, как мёд, налитый в рану, — договорились? Всё устроили? Она явно делала ударение на слове «всё», и её взгляд скользнул по Норе с ног до головы, собирая все «улики»: помятую одежду, бледное лицо, общую разбитость. Нора не стала ничего отвечать. Не было сил. Она лишь провела ладонью по лицу, как бы стирая с него невидимую грязь, и двинулась к выходу, оставляя за спиной тихое, самодовольное фырканье. Этот звук жужжал в ушах громче, чем любой выстрел. Её реальная победа — холодная флешка в кармане — в глазах этого мира выглядела как самое обычное, самое дешёвое поражение. И в этот момент это унижение казалось почти невыносимым. В такси она ехала молча. Холодное дверное стекло, касавшееся кончика носа, мозг упрямо расценивал как недавнее прикосновение ствола «мосберга». Она резко отодвинулась к центру сиденья, на тёплую, пропахшую сигаретами ткань. Водитель включил музыку. Какой-то бесящий, бесконечно заводной южный ритм заполнил салон, врезаясь в тишину, которую Нора так отчаянно пыталась построить вокруг себя. Она не выдержала. Наклонилась вперёд, положила ладонь ему на плечо и устало, но с лезвием в голосе, прошептала прямо в ухо: — Выключи эту хуйню. Как вылезу — включишь. Пока — нет. Таксист хотел что-то возразить, обернулся, но увидел в зеркале её взгляд. Не злой. Пустой. Как у голодной волчицы, которая уже слишком устала, чтобы рычать, но ещё способна перекусить горло, если её тронуть. Он передумал. Молча щёлкнул переключателем. Остаток пути они провели в относительной тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин и гудением двигателя. Нора сидела, уставившись в окно, но не видя города. Перед глазами снова и снова вставали кадры с того экрана, перемежаясь с лицами мужчин и победно-гнусной ухмылкой консьержки. Когда машина остановилась у нужного дома, она вылезла, не сказав «спасибо», сунув в окошко смятую купюру. Таксист, едва дверь захлопнулась, снова включил свою музыку, теперь на полную громкость. Покрутив пальцем у виска в её сторону, он рванул с места. Его старая машина быстро растворилась в бескрайних, безразличных артериях Масгранде, унося с собой этот короткий, грязный эпизод. Тишина в квартире была густой, звонкой, как после взрыва. Нора вошла, притворила дверь и прислонилась к ней спиной, будто запирая снаружи весь тот мир — вонючий хостел, холодный металл, липкие взгляды. Алиса стояла посреди гостиной, уже не в халате, а в простых чёрных лосинах и свободной рубашке. В руках — чашка с паром. Она не спросила «как прошло?». Она смотрела на Нору, считывая всё по её лицу — бледность, тени под глазами, эту пустоту во взгляде, которую сама знала слишком хорошо. — Кошечка, — сказала она мягко, без обычной иронии. — Что случилось? Они тебя… тронули? — Нет, — голос Норы был хриплым, чужим. — Они показали. Что на флешке. Она вынула маленький пластиковый прямоугольник и положила его на стеклянный стол. Звук был крошечным, но в тишине он прозвучал как приговор. Алиса замерла. Но её лицо не дрогнуло от паники. На нем отразилась усталая, глубокая грусть. Она медленно поставила чашку и подошла, но не взяла флешку. Смотрела на неё, как на что-то давно забытое и неприятное. — А… — она тяжело вздохнула, закрыв глаза на секунду. — Значит, показали. Подонки. — Это ты, — сказала Нора. Это не был вопрос. Алиса открыла глаза и посмотрела прямо на неё. В её взгляде была странная смесь стыда и облегчения. — Да. Это я. Вернее… это было со мной. — Она села на диван, обхватив себя руками. — Мы развелись. Давно. Он ушёл в политику, я — в свой… бизнес. Но вот встретились недавно. И не знаю, что на нас нашло. Ностальгия, наверное. Глупость. У него теперь другая семья, карьера. А это… это могло всё испортить. — Голос её дрогнул с искренней, вымученной болью. — Прости. Это очень личное. И тебя в это втянули. Нора слушала, и история обрастала плотью. Не «клиент», а «бывший». Не «работа», а «глупая ностальгия». Не шантаж против системы, а угроза «другой семье». Это было стыдно, человечно, глупо. В это можно было поверить. И Нора отчаянно хотела поверить. Алиса вздохнула, и с её лица, как по щелчку, исчезла вся эта уязвимость. Взгляд снова стал острым, деловым. — Ну что, кошечка, хватит киснуть. Ты не только, возможно, спасла карьеру идиота и его несчастную жену от скандала, — она сделала паузу, — ты ещё и заработала. Честных двести пятьдесят тысяч. Неплохо для утренней прогулки, да? Нора моргнула, сбитая с толку. — Заработала… как? — Как как? — Алиса фыркнула и потянулась к смартфону. — Миллион я отдала. Ты сторговалась до семисот пятидесяти. Разницу чувствуешь? Это твой процент. За риск, за смекалку. Хорошее дело без материального запаха — просто вонючий альтруизм. Деньги должны пахнуть деньгами. Сейчас оформлю перевод. — Нет, — вырвалось у Норы резко. — Не надо. Я не за это… Алиса подняла на неё взгляд и мягко, но твёрдо покачала головой. — Окей. Ты в стрессе, всё понимаю. — Она отложила телефон. — Но эти деньги — твои. Я открою на тебя счёт и положу их туда. Будешь знать, что есть. На чёрный день. — Её тон не оставлял пространства для спора. — И не смей спорить. В нашем цивилизованном рабстве оплата труда — обязательное условие. Иначе это благотворительность. А я, как ты знаешь, не благотворитель. Она встала, подошла и положила руку Норе на плечо. Прикосновение было тяжёлым, как печать. — Ты сегодня была молодцом. Не как героиня, а как профессионал. Сохранила хладнокровие, выторговала условия. Это стоит денег. Запомни это. А теперь иди, отсыпайся. Нора молча кивнула. У неё не осталось сил ни на что. Она повернулась и пошла к своей комнату, в голове — призрак денег на счёте. Алиса только что мастерски связала их в один узел, сделав Нору не просто свидетелем, но и бенефициаром. Отказаться значило разорвать сам договор их странного союза. А на это у неё не хватало духа. Дверь в её комнату закрылась. Алиса осталась одна в гостиной. Она подошла к столу, взяла флешку, сжала её в кулаке так, что пластик затрещал. Её лицо, которое секунду назад было то мягким, то деловым, теперь стало абсолютно пустым и каменным. Она подошла к окну, глядя на город, который принадлежал ей ровно настолько, насколько она принадлежала ему. Потом резко развернулась и пошла к себе, чтобы, наверное, сжечь ещё один бумажный самолётик. На этот раз с надписью «НОРА». Но сжечь его по-настоящему она уже не могла. Стены квартиры, такие чистые и безмятежные, вдруг начали сходиться. Они не давили, нет — они высасывали. Высасывали шум из ушей, тепло из кожи, оставляя внутри только густой, беззвучный гул и ледяную пустоту под рёбрами. Это было хуже страха в хостеле. Это было отсутствие всего. Нора поднялась с кровати, движения её были резкими, механическими. Надела косуху, не глядя, защёлкнула одну молнию. Взяла ключи от «Хонды». — Кошечка, ты далеко? — голос Алисы донёсся из гостиной, ровный, но с лёгкой, почти невидимой трещиной настороженности. Нора, уже в прихожей, не оборачиваясь, отмахнулась рукой, будто отгоняя мошкару. — Неа. Просто… хочу прокатиться. Немножко. Не волнуйся. Она не сказала «не скучай» или «скоро вернусь». Просто «не волнуйся». Как будто волноваться о ней было единственным правом, которое Алиса ещё могла на себя взять, и Нора сейчас, вежливо, но твёрдо, это право отменяла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Алиса осталась стоять посреди гостиной, и её лицо, такое безупречное секунду назад, на мгновение стало просто усталым и очень старым. Она смотрела на закрытую дверь, словно видя сквозь неё спину девушки, уходящей не просто на прогулку, а в какое-то новое, уже самостоятельное измерение их странного договора. Потом вздохнула, повернулась и пошла к своему окну — смотреть, как та точка на байке растворится в артериях ночного Масгранде. А Нора уже мчалась по пустынным проспектам. Ветер бил в лицо, смывая остатки давящей тишины. Она не знала, куда едет. Она ехала от. От стен, от взгляда Алисы, от призрака денег на счёте, от жутких кадров на флешке, прикрытых удобной ложью. От себя самой, которая всё это допустила, пережила и теперь должна была как-то с этим жить. Город проплывал мимо — то сияющий неоном центр, то тёмные промзоны, то снова огни. Она была одна в своём шлеме, в своём рёве мотора, в этой безумной, прекрасной скорости. И это было единственное, что ещё чувствовалось по-настоящему. Единственное, что ещё принадлежало только ей. Она не искала приключений. Они нашли её сами, как и всегда в этом городе. На заправке, где она остановилась, чтобы просто перевести дух. Он подъехал к соседнему терминалу. Спортивный, как и его «Мустанг». Такой же мускулистый и прекрасно сложенный. Нора невольно залюбовалась, чувствуя, что это как раз то, что может помочь ей сейчас забыться. Он, уловив её взгляд, улыбнулся: — Привет! Клёвая у тебя лошадка! Она улыбнулась в ответ, но не ему — скорее себе, уголкам своих губ. — Привет. Твой жеребец тоже ничего, — ответила она как-то двусмысленно, и в её глазах загорелся чистый, отчаянный азарт. — Знаешь, а я сейчас совсем-совсем не занята. Поехали к тебе? Он замер. Улыбка не сходила с лица, но в глазах — быстрая, как вспышка, переоценка. Его сценарий дал сбой. Девушка на байке, прямая, без кокетства. Она не играла в «поймай меня», она предлагала сделку. Чистую, как спирт. — Вау, — вырвалось у него, скорее инстинктивно. Его взгляд скользнул по ней — кожа, поза, прямой взгляд. — То есть… прямо сейчас? И… ко мне? Она не кивнула. Просто держала его в поле своего внимания, будто ожидая окончательного ответа. Её молчание и было ответом. Да, прямо сейчас. Да, к тебе. Решай. Азарт в его глазах боролся с осторожностью, а где-то глубже — с уязвлённым самомнением хищника, которому не дали поохотиться. Но она была слишком необычным трофеем. И предложение — слишком заманчивым. — Чёрт с тобой, — наконец сказал он, и улыбка стала другой — не любезной, а вызовной. — Поехали. Только попробуй не отстать. Он сел в машину, рык двигателя наполнил пространство заправки. Нора завела «Хонду». Никаких слов, никаких договорённостей о месте. Просто два средства, два человека и молчаливая договорённость, заключённая в нескольких фразах. Она следовала за ним по ночным улицам, не думая ни о чём, кроме рёва мотора и полос, мелькающих под колёсами. Это и была свобода — не от чего-то, а для чего-то вот такого, простого и бездумного. Его квартира оказывается стерильной, как каталог мебельного магазина, с панорамным видом на ночной город. Он пытается взять инициативу — предложить выпить, включить музыку. Но она, сняв косуху и повесив её на спинку стула с видом полноправного гостя, останавливает его жестом. — Не надо. Всё и так хорошо-она опускается на диван и стягивает с себя шорты вместе с трусиками. Он смортрит и желание перекрывает разум. Он обнимает ее плечи и их губы сливаются . Она плавно поддаваясь его весу опускается на спину обнимая его ногами. И всё происходит быстро, эффективно, почти молча. Её движения точны, её реакция — честная, физиологичная, без притворного восторга. Она берёт то, за чем пришла, и даёт ровно столько, сколько считает нужным. Когда он пытается задержать её, замедлить, продлить момент, она мягко, но неуклонно отстраняется. — Всё, — говорит она просто, уже натягивая шорты. — Спасибо. Было неплохо. Он сидит на краю кровати, сбитый с толку, раздражённый и в то же время очарованный этой странной, холодной простотой. — Серьёзно? Просто «спасибо» и всё? Даже имени не скажешь? Она уже у двери, поправляя волосы. Оборачивается, и в её взгляде нет ни насмешки, ни триумфа. Есть лишь лёгкая усталость и что-то вроде… делового удовлетворения от закрытой сделки. — Упс, — она пожимает плечами, эхо чужих слов звучит в её голосе уже как её собственные. — А что ты хотел? Мы получили каждый своё. Адьос, амиго. И уходит, оставляя дверь приоткрытой. Он не бросается вдогонку. Он сидит и смотрит на пустоту, которую она после себя оставила. Это не чувство победы. Это чувство использованности. Он был не охотником, а инструментом. И это ломает все его привычные схемы. А Нора уже спускается на лифте. В животе тепло, в мышцах приятная усталость, в голове — намеренная, выбранная самой пустота. Она не думает о нём. Она думает о дороге домой. О том, как ветер снова будет бить в лицо. И о том, что стены квартиры, возможно, теперь будут давить чуть меньше. Хотя бы на час. Она взяла то, что хотела. Без спроса, без правил, без последствий. Это и есть её новая, страшная и абсолютно одинокая свобода. Нора вернулась в квартиру. Алиса всё ещё была там, в гостиной, полулёжа на диване с книгой. В её глазах вспыхнули знакомые искорки сарказма, когда она увидела Нору. — Ну, как покаталась? — спросила она, отложив книгу. — И… какой он был? Нора, снимая косуху, недоумённо посмотрела на неё. — Ктоооо? — Ну, с кем каталась. — Алиса грациозно поднялась и подошла ближе, принюхиваясь с преувеличенной театральностью. — Ой, кошечка, я же вижу. По твоим глазам. По запаху. На каком ты байке каталась. Надеюсь, не разочарование? Нора нисколько не смутилась. На её губах играла лёгкая, усталая, но довольная улыбка. — Знаешь… тебе бы тоже понравилось. Такой… такой… потенциальный! Они обе рассмеялись — Алиса своим низким, бархатным смехом, Нора — хрипловатым, освобождённым. Алиса протянула руку и потрепала её по волосам, как щенка, который принёс первую добычу. — Рада за тебя. Очень. Может, выпьем за это? Если, конечно, в этой берлоге что-то ещё осталось. Выпить было бы логичной кульминацией этого долгого, разорванного на клочья дня. Но холодильник, обычно ломившийся от излишеств, на этот раз зиял пустотой. Алиса, вздохнув с преувеличенной трагедией, потянулась и сбросила халат. Нора, уже привычно, уставилась на неё. Она всё ещё не могла отделаться от смешанного чувства восхищения и лёгкой зависти к этой безупречной, будто выточенной из слоновой кости, грации. Втиснув себя в свой облегающий чёрный кожаный комбез, Алиса вынесла вердикт: — Если виски не идёт к нам, мы идём к виски. Точнее — едем. Нора застонала, качая головой. Вся её спина гудела единой, сплошной болью. — Я устала. Всё тело ломит, будто по мне проехался трактор. Алиса, будто заранее зная этот ответ, только пожала плечами, и в её глазах вспыхнул тот самый, опасный и манящий огонёк авантюры. — А я и не заставляю тебя садиться за руль. Я тебя за эти дни и так замучила. Позволь сегодня я поработаю твоим кучером. Нора недоверчиво посмотрела на неё, мозг медленно переваривая слова. — Мы поедем… на моём? Алиса торжественно подняла палец, её лицо озарила детская, почти озорная улыбка. — Именно! Именно так, котёнок! Твоя лошадка заслуживает, чтобы её иногда поводила рука мастера. А ты — чтобы иногда тебя возили. Это терапевтично. Для обоих. Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Не только потому, что его озвучила Алиса. А потому, что в нём была магия: Алиса за рулём её байка. Это был жест, который значил больше любых слов. Это было доверие, интимность и вызов одновременно. Через пять минут они стояли у «Хонды». Алиса обходила байк, поглаживая бензобак, проверяя зеркала с видом знатока. — О, да ты её в полном порядке держишь, молодец, — одобрительно кивнула она, и Нора неожиданно для себя почувствовала прилив гордости, как школьница, получившая пятёрку у строгой учительницы. Алиса ловко вскочила в седло, приняв его как своё. Она была на нём так же естественно, как и на своём «Харлее», только более компактно, собранно. — Ну, садись, пассажир, — сказала она, и в её голосе слышался смех. — Покажу тебе, как надо слушать дорогу. Нора, с лёгким сомнением, уселась сзади. Пришлось обнять Алису за талию, чтобы не слететь. Кожа комбинезона была прохладной и гладкой под пальцами. От Алисы пахло дорогими духами и чем-то металлическим, электрическим — запахом скорости и власти. Двигатель заурчал под уверенной рукой Алисы. И они тронулись. Не с рёвом и дымом, а плавно, почти нежно, как будто Алиса разговаривала с машиной. И Нора, прижавшись щекой к её спине, закрыла глаза. Впервые за долгое время она была просто пассажиром. Не жертвой, не исполнителем, не охотником. Просто девушкой на заднем сиденье, которой везут. Ветер выдувал из головы остатки тяжёлых мыслей, оставляя только рёв мотора, тепло чужого тела и тёмную ленту дороги, уходящей в ночь. Это было проще, чем разговор. Глубже, чем секс. И опаснее всего, что было до этого. Алиса, сделав огромный, почти бесцельный виток по городу, нырнула по привычке на вип-парковку того самого маркета — место для тех, кто не терпит суеты общественных стоянок и толчеи у касс. Припарковавшись прямо перед похожим на восковую статую парковщиком в белых перчатках и ливрее, Алиса легко спрыгнула с «Хонды». Нора сползла следом, чувствуя себя неуклюже и чужеродно на этом сияющем пятачке асфальта. Парковщик, увидев японский спорт-байк среди сверкающих «Ламборгини» и «Бентли», открыл рот, чтобы возразить. Его лицо выражало тихий профессиональный ужас. Алиса не дала ему и шанса издать звук. Она шагнула вперёд, её взгляд был плоским, как лезвие. — Мальчик. Просто молчи. Не порти воздух. И, не дожидаясь ответа, сунула ему в зажатую ладонь сначала ключ от «Хонды», а поверх — смятую двадцатку. Жест был стремительным, грубым и абсолютно безоговорочным. Он не покупал услугу — он назначал её, стирая одним движением все социальные предрассудки о том, что здесь можно, а что — нет. Парковщик замер, сжав в руке ключ и деньги, его лицо застыло в маске почтительного шока. Его профессиональное «нет» было подавлено чистым, концентрированным «да» в лице этой женщины в коже. Он даже не кивнул. Просто отступил на шаг, давая им пройти. Алиса уже шла к стеклянным дверям, не оглядываясь, зная, что её воля — закон. Нора, бросив последний взгляд на свою «Хонду», оставшуюся среди инопланетных сверкающих слитков, поспешила за ней. В этот момент она поняла, что настоящая роскошь — это не машина за полмиллиона. Это право поставить свою потрёпанную «Хонду» куда угодно, и чтобы все промолчали. И этому праву нельзя научиться. Его можно только захватить. Или получить в подарок от того, кто им уже владеет. Они купили всё, что хотели. И даже, наверное, больше. Пара бутылок хорошего вина, пара виски, несколько упаковок баночного пива, оливок и шоколада — настоящего, горького, а не дешёвых батончиков. Устраивая гонку из ряда в ряд наперегонки, они на ходу подхватывали всё, что приглянется, и с хохотом швыряли в тележки. Это был ритуал. Пусть даже половина покупок по приезде домой отправится в мусорный бак — неважно. Важен был сам процесс: этот шум, этот блеск упаковок, это чувство, что мир — это гигантская полка со съедобными игрушками, и тебе позволено брать любые. У кассы Нора вдруг замерла, нащупав в кармане смятую купюру — остаток от такси. — Слушай, теперь-то я могу сама заплатить. Хоть что-то, — сказала она, уже протягивая руку к терминалу. Алиса мгновенно, почти рефлекторно, пихнула её бедром в сторону, заслонив собой. — И думать не смей! Я сама! Ты… ты моя гостья! — в её голосе прозвучала не шутка, а категоричный, почти собственнический приказ. Это была её территория, её правила, её долг хозяина. Нора упёрлась, чувствуя, как детская обида поднимается комом в горле. — Но я и так тебе должна же! Я не могу так всё время… Алиса хмыкнула, и её лицо смягчилось. Она потрепала Нору за щёку — жест снисходительный, почти отеческий. — Глупый котёнок, — сказала она тише, так, чтобы не слышали на кассе. — Ты мне не должна ничего. На этот момент. Ты за всё уже расплатилась. Расслабься. Эти слова повисли в воздухе. «Ты за всё уже расплатилась». Чем? Риском в хостеле? Увиденным на экране? Своей невинностью? Своим молчаливым согласием на её правила? Нора не знала. Но в тоне Алисы не было намёка на долг. Была странная, почти болезненная окончательность. Как будто счёт был закрыт, и теперь они… свободны. Или связаны навсегда. Сложно сказать. И Нора расслабилась. Не потому что поняла, а потому что устала спорить. И потому что в глубине души ей нравилось это чувство — быть «гостьей», быть «котёнком», за которого всё платят и которому всё позволяют. Топая рядом друг с другом, они вместе катили одну нагруженную тележку, изредка обмениваясь загадочными, понимающими взглядами. Каждая думала о своём, но обе одинаково наслаждались этим, вроде бы, обыденным моментом — соучастием, лёгкостью, почти дружбой. Выйдя за двери маркета на прохладную ночную парковку, они остановились, начав перекладывать свои «сокровища» в большие сумки, купленные специально для этого. Алиса склонилась над тележкой, выбирая очередную бутылку, её поза очень эффектно подчёркивала безупречные линии фигуры, обтянутой кожей. Нора невольно залюбовалась, заворожённая этой картиной, и не заметила, как сзади, из тени между машинами, подошёл мужчина. Он был плотного телосложения, с усами, восточной внешности, одетый в дорогую, но безвкусную куртку. Его движение было развязным, самоуверенным. Он, не говоря ни слова, положил ладонь на ягодицу Алисы и причмокнул, низко, похабно. Время замерло. Алиса поймала ступор, застыв в полунаклоне. Нора округлила глаза и приоткрыла рот, но не выдала ни звука — только ледяной ужас и предчувствие бури. — Красавицы, — констатировал усатый, и на его лице расцвело что-то жирное, похотливо-довольное. — Поехали отдохнём? Повеселимся? Я вас красиво уложу. Алиса меееедленно начала распрямляться. Её движения были не резкими, а плавными, как у большого хищника, поднимающегося после сна. Его рука соскользнула с её тела, но ощущение осквернения, горячего и липкого, повисло в воздухе. Нора в немом ожидании грозы замерла как статуя, чувствуя, как её собственные мускулы напряглись в ответ на это немое, раскалённое напряжение, исходящее от Алисы. Она видела не просто злость. Она видела холодную, беспощадную ярость, которая сейчас найдёт выход. И парковщик в ливрее где-то там, и весь этот вип-маркет, и её «Хонда» — всё это вдруг стало просто декорацией к тому, что должно было произойти сейчас здесь, на этом асфальте. Алиса медленно обернулась. И… расплылась в улыбке. Не холодной, а какой-то странно-ласковой, интимной, от которой по спине Нора пробежали мурашки. — А что… поехали. Несомненно, — прошептала она томно, с придыханием. И сделала шаг к нему. Потом ещё один. Медленно, как кошка, загоняющая мышь в угол. — И я даже знаю, чем мы займёмся… Она была уже так близко, что он почувствовал запах её духов — дорогих, холодных, несовместимых с этой грязной ситуацией. — Для начала… мы свяжем тебя. Разденем и свяжем. А потом… — она наклонилась к самому его уху, и её шёпот стал слышен даже Норе, стоявшей в двух шагах. — Потом ты будешь смотреть. Да-да, смотреть. Как я с ней будем медленно раздеваться. Целуясь. Вылизывая друг друга… Во всех. Местах. У мужчины отвисла челюсть. В его маленьких, жадных глазах вспыхнула искра дикого, животного возбуждения. Оно раздувалось, как ядовитый пузырь, видимое даже по тому, как напряглось его брюхо под курткой. Он проглотил слюну. Алиса почти пела, продолжая свой чудовищный, сладкий рассказ: — А потом… потом мы наденем страпоны. И будем по очереди драть тебя в задницу. Как дешёвую шлюху. Раз за разом. Раз за разом. И так… до тех пор, пока твои мозги не переместятся из жопы обратно в голову. Впрочем… — она сделала паузу, отстранилась и посмотрела на него сверху вниз с лёгким сожалением, — …этого может и не произойти. Он икнул. Звук был глупым, влажным. И отшатнулся, будто от удара током. Его возбуждение лопнуло, сменившись животным, примитивным страхом перед этой красивой, говорящей страшные вещи женщиной. Алиса, словно потеряв к нему всякий интерес, вскинула голову и спокойно отошла назад к Норе, к их сумкам с покупками. Её лицо было снова совершенно нормальным, лишь в уголках губ играла едва заметная, ядовитая усмешка. Усач сплюнул. Глубоко, с хрипом, прямо под ноги Алисе. Его лицо покраснело от злости и унижения. — Ты ебанутая лесбиянка! — выпалил он сипло, его голос сорвался на визг. — Ты на всю голову ебанутая! Катитесь нахер, тупые шлюхи! И он, больше не глядя, зашагал прочь, расточая вокруг себя миазмы ничего не значащих обвинений и пустых, жалких проклятий. Он был разбит. Не кулаком, а воображением. И от этого его поражение было полным и окончательным. Нора выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала всю эту вечность. Она смотрела на Алису с новым, леденящим пониманием. Её покровительница могла не только покупать молчание и ломать телефоны. Она могла ломать людей словами. И это было, пожалуй, самое страшное её оружие. Алиса задорно смеялась вслед уходящему усачу. Но они привлекли к себе внимание. Сперва крики мужчины, теперь — их затянутые в кожу фигуры под пристальными взглядами. Нора не видела этого — она вся была занята Алисой, пьяным восторгом от её победы. Алиса же видела всё. И, приняв новую игру, грациозно, как пантера, подошла к Норе. Положила ей руки на бёдра и довольно громко, на всю парковку, объявила: — Ну всё, любовь моя. Спектакль окончен. Можем ехать в наше гнёздышко и раствориться друг в друге! Случайные наблюдатели замерли, шокированные каждый по-своему, словно взрывом ядерной бомбы тишины и неприличия. Но этот взрыв затронул и Нору. Эти слова. Эта интонация, игривая и властная одновременно. Она почувствовала, как в животе что-то щёлкнуло — не физически, а где-то в глубине сознания, сдвигая всё с привычных мест. Она не видела игры. Или видела, но отчаянно не хотела воспринимать её именно так. Она потянулась к Алисе — не телом, а всем своим существом. А Алиса, ловя этот порыв, завершила аккорд. Притянула Нору к себе и поцеловала. В губы. Всего на мгновение. Поцелуй был артистичным, театральным, не физическим. Невесомым. Просто для добивания публики, последний штрих в карикатуре. Но для Норы он обжёг, как вулканическая лава, все чувствительные органы. Огонь пробежал по каждому нервному окончанию, оставив после себя не боль, а ослепительную, парализующую пустоту. Она закрыла глаза, инстинктивно приоткрыв губы для продолжения… которого не последовало. Алиса уже отстранилась, её лицо было спокойным, деловым. Парковщик, бледный как полотно, прикатил их «Хонду». Алиса ловко начала грузить покупки в сумки, притороченные к байку, будто ничего и не произошло. А Нора… просто стояла. С приоткрытыми, ещё хранящими призрак того невесомого касания, губами. Мир вокруг — шум машин, свет фонарей, ухмылки зевак — расплылся, потерял чёткость. Осталось только это ощущение — обжигающее, обманчивое, ворвавшееся внутрь и перевернувшее всё с ног на голову. И тихий, нарастающий ужас от понимания, что игра, в которую она только что включилась, не имеет правил. Или имеет только одни: правила Алисы. И цена за их нарушение — вот это самое щемящее, прекрасное и совершенно невыносимое чувство, от которого теперь, кажется, не сбежать. Смех Алисы, гулкий и победный, ещё звенел в ушах у Норы, смешиваясь с огнём на её губах. Они выехали с парковки на проспект, ночной город мелькал размытыми огнями. Нора, прижавшись к спине Алисы, всё ещё чувствовала призрак того театрального поцелуя — обжигающий и пустой одновременно.