Триал

Прошёл месяц. Боль в сломанном ребре Алисы утихла до тупого, фонового напоминания, которое она научилась не замечать. Синяки сошли, сменившись бледными жёлтыми пятнами, легко скрываемыми тональным кремом. Нора почти не отходила от неё. Она отложила свои ночные вылазки на «Хонде», будто боялась, что мир за дверью квартиры снова ударит по ним, стоит отвернуться. Они выработали свой ритм: тихие дни, простые разговоры, совместные походы в дорогой маркет за едой, которая чаще всего портилась в холодильнике. В этот вечер они просто пили вино. Красное, дорогое, с терпким послевкусием. Сидели на огромном диване, укутанные в один плед, болтая о чём-то неважном. О моторах. О глупом фильме по телевизору. В воздухе висело что-то вроде хрупкого, выздоравливающего мира. Почти — домашнего уюта. И тогда заиграл «Trial» Pink Floyd. Резкий, обвинительный набат врезался в тишину, разорвав её, как бритвой. Алиса замерла с бокалом у губ. Её лицо, секунду назад расслабленное, стало каменным. В глазах промелькнуло не раздражение, а что-то более знакомое и страшное — усталая готовность. Как у солдата, услышавшего сигнал тревоги после короткого отпуска. Она поставила бокал, не допив, и подняла телефон. Не посмотрела на экран. — Да, — сказала она ровно. Её «концертный» голос вернулся мгновенно — низкий, контролируемый, лишённый тех интонаций, что были минуту назад. Она слушала. Кивнула. — Поняла. Всё в силе. Через час. Она положила трубку. Долго смотрела на тёмный экран телевизора, где отражалось их с Норой бледное, искажённое подобие. — Кошечка, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — Наш больничный закончился. Нора почувствовала, как в животе сжимается знакомый холодный ком. Не страх. Предчувствие. Она видела, как маска «Алисы-подруги» сползла, обнажив «Алису-исполнительницу». Ту, что торгуется в хостелах и ведёт переговоры с Волком. — Что... что закончилось? — спросила она, хотя уже догадывалась. — Передышка, — Алиса повернулась к ней. Её взгляд был ясным и безжалостно честным. — Тот месяц. Тишина. Эти вот... — она махнула рукой, обозначая диван, вино, плед, — ...всё это было не просто так. Это была часть контракта. «Оплачиваемый отпуск по болезни». Теперь, — она выдохнула, и в выдохе слышалась не боль в ребре, а тяжесть чего-то неминуемого, — теперь пора отрабатывать. — Отрабатывать? — Нора усмехнулась нервно. — Мы уже отработали. Той ночью. В промзоне. Алиса покачала головой. — Нет, милая. То была... личная инициатива. Закрытие личного счёта. А система, которая позволила нам его закрыть, которая дала защиту, больницу, эту квартиру... она требует свои проценты. Постоянно. То, что было в промзоне — это то, что мы взяли себе. А то, что будет сейчас — это то, что у нас забирают. Таков баланс. Она встала, движения её были плавными, но без намёка на нерешительность. Подошла к барной стойке, взяла свою сумочку. Достала помаду. И перед зеркалом, висевшим в прихожей, тем же точным, выверенным движением, что и всегда, провела алую черту по губам. Не для красоты. Для приведения в рабочее состояние. Как проверку систем перед вылетом. — Мы можем отказаться? — тихо спросила Нора, уже зная ответ, но нуждаясь в его окончательной формулировке. — Можем, — Алиса встретила её взгляд в зеркале. — Отказаться можно от всего. От контракта, от защиты, от денег. От жизни в этом городе на этих условиях. Это и будет отказ. Сегодня у нас был выбор — мстить или нет. Сейчас выбора нет. Есть график платежей. Нас ждут. Она повернулась, уже полностью собранная, «та самая» Алиса. В её глазах не было ни вызова, ни страха. Была профессиональная апатия человека, идущего на смену. — Где? — выдохнула Нора, поднимаясь с дивана. Её собственное тело двигалось уже почти автоматически, подчиняясь этому тону, этой безжалостной логике долга. — Там, где платят, — коротко бросила Алиса, уже надевая косуху. — И где закрывают наш счёт. На этот раз. И Нора поняла. Промзона была вспышкой их собственной, чудовищной воли. А то, что ждёт их сейчас — это возвращение в колею машины, которую они сами заправили и запустили. Отказаться — значило не просто выйти из игры. Это значило взорвать двигатель. Вместе с собой. Она медленно направилась за своей курткой. Вкус вина во рту стал горьким, как полынь. "Сирена" мирно покачивалась на волнах, стоя на якоре в уютной лагуне. Маленький вертолёт, описав круг, сбросил скорость и пошёл на посадку. Нора волновалась. Алиса — тоже, но не за себя. Для неё этот мир давно стал привычным, а эта маленькая кошечка, так легко научившаяся выживать в мире людей, едва ли могла быть уместной в мире гиен, прикрывшихся львиными шкурами. Здесь правила были другими. Не те, что в баре, где можно щёлкнуть пальцами. Здесь правила писали те, кто смотрел сейчас на них с палубы. Вертолёт сел. Винт, замедляясь, завывал всё тише. Несколько мужчин в белых фуражках вышли навстречу. Алиса подмигнула Норе, стараясь приободрить: — Ну что, котёнок, прыгай. И помни: что бы ни случилось, не паникуй. Смотри на всё как на игру. Не жди удовольствия. Просто покорись. Играй. И всё — не по-настоящему. Они тоже знают, что это игра. За это и платят. И платят столько, что не унесёшь. Нора повела плечом. — Алис, милая, а это всё… оно обязательно? Разве нам плохо было без этого всего? Алиса рассмеялась. Невесело и недобро. Покачала головой. — Знаешь, нет. Наверное, нет. Но это — часть всего, в чём ты сейчас живёшь. Вариантов немного. Или принять игру. Или вернуться в свою мастерскую и ждать принца на белом коне до того момента, пока не поймёшь, что жизнь прошла, а принц так и не приехал. Принцы, котёнок, они приезжают к принцессам. А нам остаётся только это. Они вышли на борт. Морской бриз, подхватив подолы их платьев, обнажил ноги. Мужчины оценивающе закивали. Слов не было слышно. Может, и к лучшему. Слова здесь были лишними — всё уже было куплено, всё уже было решено. Алиса приблизилась к ним и вежливо кивнула. Нора, не зная, как себя вести, молча встала у неё за спиной. — Доброго дня, господа! Рады встрече! — голос Алисы прозвучал слишком звонко, слишком правильно, как заученная фраза из плохой пьесы. Толстяк, тот самый со скандального видео, распростёр объятия. — Алиска, ты по-прежнему прекрасна! Слышал, слышал о том, что произошло. Думал, уж больше не увидимся! Я бы очень скучал по твоей… сладкой попе. — Он ухмыльнулся, тиская её в объятиях. — Представишь свою напарницу? Слово «напарница» повисло в воздухе, холодное и безличное, как номер на бирке. Нору передёрнуло. Не «подруга». «Напарница». Она сделала шаг из-за Алисы. — Я Нора. Подруга Алисы. Рада познакомиться. Все как-то странно переглянулись и замолчали. Алиса с улыбкой разрядила обстановку — искусственной, сладковатой улыбкой, которую Нора видела у неё лишь раз, когда та торговалась в хостеле. — Она новенькая. Можно сказать, дебютантка. — И, уже шепотом, промурлыкала Норе: — Милая, тут не знакомятся. Не то место. Тут и так все знают, кто есть кто. А всё остальное — лишнее. Высокий пожилой мужчина с чёрными не по возрасту волосами кивнул, не глядя на них. — Теперь, девки, марш вниз. Алиса знает дорогу. Вам необходимо переодеться. Привести себя в товарный вид. Они прошли вниз уже вдвоём. Алиса, лишь когда дверь в каюту закрылась, рассмеялась от души — смехом, в котором слышалось снятие напряжения, сброс маски, хоть и на секунду. — Котёнок, все эти дядечки… они очень, очень большие люди. Они не хотят афишировать имён, хоть и понимают, что и без того всем известны. Тот жирный, что обнимал, — Архитектор. А высокий чёрный — Капитан. Имена-клички. Как у собак. Или у рабов. Остальных узнаешь впоследствии. Стюарт возник как чёртик из табакерки. — Дамы, ваши наряды в шкафу. Сок и фрукты на столике. Обед будет позже. Господин приказал вам отдыхать до вечерней сессии. Вы должны принять душ и привести себя в надлежащий вид. Теперь извините и разрешите откланяться. Нора прыснула от смеха. — Ну, прямо как в кино! Вот правда! Алиса не разделила её веселья. Её лицо снова стало серьёзным. — Котёнок, это не кино. Это долгая дрессура. Он не умеет говорить по-другому, пойми. Он выучил эту роль, чтобы выжить здесь. И теперь она въелась в него намертво. Если он хочет эту работу — а он её хочет, уж поверь, — он переступает через себя. А потом остаётся в этой роли до самой смерти. — Алиса, а мы тут надолго, что ли? — Нора осмотрелась и присела на койку. Алиса задумалась. — Ну, как бы сказать… Утром нас увезут обратно. Но ночь может показаться длиною в вечность. Нора хмыкнула. — А что за «вечерняя сессия»-то? Что, есть и дневная? Алиса усмехнулась, и в этой усмешке было что-то усталое и горькое. — Да. И утренняя тоже. Но нам это не нужно. Там другие запросы… и другие актрисы. Ночная — самая «горячая». Но за неё и платят не наличными, а векселями. Которые потом очень сложно обналичить, не заплатив по ним собой. Нора фыркнула, брезгливо сморщив нос. — Это же как проституция. Алиса резко отмахнулась, и в её движении впервые за весь день мелькнуло что-то похожее на настоящую, неигровую злость. — Нет, милая. Это — как контракт актёра. Трахаться может любая шлюха. А выдержать эту роль, сыграть её так, чтобы они поверили в свою собственную сказку, заплатили и ещё вернулись… Это едва ли! К вечеру, когда они выспались и вымылись, в каюту вновь без стука вошёл стюарт. — Дамы. Господа приказывают вам быть готовыми через тридцать минут. За опоздание вы будете наказаны. Дверь закрылась с тихим щелчком. Алиса усмехнулась, дождавшись, когда его шаги затихли в коридоре. — Игра началась. Шутка вся в том, что мы будем наказаны так или иначе. — Она улыбнулась ободряюще, но в её глазах не было ни капли веселья, только холодная, отточенная решимость. — Ладно, кошечка, раздеваемся. На эту ночь это наша униформа. Помни. Это спектакль, не более. И всё будет хорошо. Если хорошо — это значит «будет позади». Она открыла шкаф, выкладывая на стол «реквизит»: манжеты для рук и ног с металлическими кольцами, пару ошейников с собачьими бирками, и нечто, отдалённо напоминающее туники греческих гетер, но в сильно уменьшенном варианте — скорее, намёк на одежду, чем сама одежда. Нора, не мигая, уставилась на эту коллекцию. — Блядь, ну и хуйня. Мы точно должны напяливать это? Я бы лучше уж пошла совсем голой. Алиса усмехнулась и, не говоря ни слова, щёлкнула застёжкой ошейника на её шее. Пластик и холодная металлическая бирка прижались к коже. — Не переживай. Оно так и будет. Причём довольно быстро. Это просто… презентация. Упаковка для подарка, который сейчас будут распаковывать. Нора почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от ошейника. От тона Алисы. От этой отлаженной, бесстрастной процедурности. Она молча позволила надеть на себя остальное — лёгкие, почти невесомые тряпки, которые ничего не скрывали, а лишь подчёркивали линии тела, и манжеты, болтающиеся на руках и ногах, как кандалы, которые пока ещё не защёлкнулись. Долгий переход по переходам яхты, спуски по крутым трапам — каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине, нарушаемой лишь шумом работающих где-то в глубине корпуса механизмов. И вот они вошли. Помещение было похоже на помесь зала для приёмов и пыточной времён Священной инквизиции. Мужчины сидели, развалившись в широких креслах. На них были нелепо наброшены тоги, больше похожие на простыни. На лицах — маски античных богов: Зевс, Посейдон, Аид… Маски были дорогими, ручной работы, и от этого — ещё более жуткими. Чуть в стороне стояли странные механизмы из тонких полос нержавеющей стали — геометричные, стерильные, они выглядели как инопланетные приборы, завезённые для какого-то безумного эксперимента. Их блеск в слабом, приглушённом свете ламп, имитировавших факелы, резал глаза. Воздух был густым, пахнул дорогим табаком, кожей, коньяком и чем-то ещё — сладковатым, тяжелым ароматом благовоний, который не заглушал, а лишь маскировал запах власти и пота. Нора, увидев эту картину, почувствовала не страх, а приступ дикого, истерического смеха, подкатившего к горлу. Она сглотнула его, стиснув зубы. Это был абсурд. Дешёвый театр. Но от этого не становилось менее страшно. Алиса, напротив, была абсолютно сосредоточена. Её взгляд скользнул по присутствующим, быстро считывая расстановку сил, настроение. Она стояла прямо, почти небрежно, но каждая мышца в её теле была под контролем. Мужчина в маске Зевса встал первым. Его движение было ленивым, полным сознания собственной власти. Он не спеша поднял руку и властным жестом указал на пол перед собой. Его голос, слегка приглушённый маской, прозвучал в гробовой тишине: — На колени. Это был не приказ. Это было напоминание о положении вещей. Алиса опускается, уткнувшись взглядом в узор паркета. Её покорность абсолютна, отточенна. Не как у рабыни, а как у солдата, принимающего приказ. Нора, глядя на её согнутую спину, повторяет движение. Пол холодный и скользкий. В этой позе было что-то древнее, собачье, выворачивающее душу наизнанку. Четыре чернокожих «раба» заходят им за спины и замирают. Беззвучно. Как тени. «Зевс» садится на место, развалившись в кресле. — Распнуть ЭТИХ. Мы должны их рассмотреть. Слово «ЭТИХ» прозвучало не как обозначение людей, а как наименование предметов, выставленных на инспекцию. Рабы поднимают Нору и Алису за локти — движения быстрые, без усилия, отработанные — и тащат к блестящим конструкциям. Сопротивляться бессмысленно. Физически — да. Но внутри у Норы всё кричало. Кричало молча. Через мгновения их ноги и руки зафиксированы на стальных полосах. «Современное подобие андреевского креста» оказалось эргономичным и безжалостным: оно не давало ни согнуться, ни отвернуться, выставляя каждую часть тела на обозрение. Нора почувствовала, как металл холодит кожу, и этот холод был страшнее любого удара. Это был холод системы, в которую её встроили. «Зевс» и остальной пантеон встают и подходят вплотную. Начинается обсуждение. Они говорят о них, как на аукционе: о достоинствах и недостатках лота. Трогают. Раскрывают. Щупают. Сжимают соски до боли кончиками пальцев — боль острая, унизительная, призванная не причинить вред, а подтвердить власть. Треплют грудь. Нора вздрагивает. Не от боли — от омерзения. От этого бесстрастного, хозяйского осмотра. Её тело перестало быть её телом. Оно стало общественной собственностью, обсуждаемой на совете директоров. «Зевс» замечает её вздрагивание. Он переглядывается с остальными, и в его позе читается что-то вроде… развлечения. — Для начала — эту высечь. Вторую — растянуть. Нора не понимает. «Эту» — это она? Или Алису? Она вздрагивает, пытаясь повернуть голову к Алисе. Но раб уже вводит ей в анус огромную, холодную, смазанную чем-то пробку. Боль от вторжения смешивается с шоком. Второй раб в это время вымачивает розгу в тазу с какой-то жидкостью — запах соли и чего-то едкого ударяет в нос. Первый удар. Он не просто хлесткий. Он расчётливый, с небольшим размахом, но всей силой. Боль вспыхивает в мозгу ослепительной белизной. Нора, обезумев, вскрикивает — коротко, по-звериному. Рядом Алиса стонет, сжав зубы, но её стон — контролируемый, почти ритуальный. Свист. Удар. Снова. И снова. Нора срывается на крик с каждым разом. Её крик — единственное, что ещё принадлежит ей в этом кошмаре. Она считает в голове, пытаясь ухватиться за цифры. Три. Пять. Десять… «Зевс» кажется удовлетворён. Поднимает руку. — Остановиться. Раздеть их. Руки рабов стаскивают с них жалкие тряпки. Теперь они полностью обнажены, прикованные, выставленные. Стыд сгорает дотла, остаётся только ледяная, голая реальность их положения. Нора видит только движение тени на стене. Потом — чьи-то пальцы, грубые, неспешные, снова вторгаются в неё, растягивая до хруста, до острой, рвущейся боли. Она вскрикивает. Ей затыкают рот кляпом. Ткань впивается в губы, вкус пыли и крахмала. Потом на глаза опускается повязка. Мир гаснет. И начинается ад. Не тот, книжный, с котлами. Другой. Структурированный. Упорядоченный. Где боль, унижение и насилие — не хаос, а расписание. В центре этого ада — она. И, где-то рядом, Алиса. Она не видит её, только слышит: шлепки по коже, её сдавленные, хриплые стоны, в которых уже нет ничего от игры, только чистая, животная агония. В Норе кипит вихрь: обида. Гнев. Жалость к себе. И к Алисе — предательская, разъедающая жалость. К женщине, которая привела её сюда, и которая сейчас страдает рядом. Очередь доходит до неё. Двое мужчин. Запах дорогого парфюма, смешанный с потом и перегаром. Они входят в неё практически одновременно, с разных сторон. Движения не грубые — эффективные, как работа механизма. Они не получают удовольствия. Они исполняют ритуал. Рвут на части. Потом меняются. По её бёдрам стекает что-то липкое, тёплое. Она знает, что это, и это знание отвратительнее самой боли. Она пытается кричать, но кляп превращает крик в тупое, булькающее мычание. Её голос тоже украли. Алиса рядом. Нора слышит свист розги. Хлёсткие удары по телу. Её стоны становятся тише, прерывистее. Эти жирные, обрюзгшие тела методично выжимают из них всё: последние силы, последние звуки, последние соки жизни. Когда устают — благодушно, как хозяева, кидающие псам объедки, — отдают их «рабам». Время потеряло смысл. Оно измерялось теперь не минутами, а актами насилия, сменой тел над ней, новыми видами боли. Нора уже не замечала, когда и как ей меняли позу. Не считала, сколько раз и кто входил в неё. Её сознание отделилось, ушло в маленькую, тёмную комнатку где-то глубоко внутри, откуда лишь смутно доносились звуки этого кошмара. Слезы текли беспрерывно, смешиваясь с размытой тушью, но они были беззвучны, как дождь за стеклом. Внутри была пустыня. Их, наконец, отвязали. Мышцы, долго находившиеся в неестественном положении, отказали. Их не поставили — их бросили на колени. Теперь новый этап ритуала: они должны были благодарить. Вымаливать у «богов» право на… что? На продолжение? На прекращение? На милость, которой не существовало. Боги, разумеется, были благосклонны. Благосклонность выражалась в запрете вставать. Они ползали на коленях, переползая от одного к другому по малейшему жесту. Теперь страдали их рты, терзаемые «милостью богов». Вкус была отвратительным, знакомым и чужим одновременно. А липкая, тёплая грязь текла по лицам, капала на грудь, на руки. «Меркурий» поднялся и, с деланной небрежностью, оправился ей прямо на лицо. Тёплая струя ударила по векам, по губам, попала в нос. Пантеон разразился одобрительным гулом. Он склонился к её уху, и его шёпот, пропитанный перегаром и злобой, вонзился в мозг: — Ты жалкая шлюха. Простая дрянь. Скажи спасибо своему богу. И она, автоматически, голосом, который казался ей чужим, как скрип ржавой двери, прошептала требуемые слова. Он остался недоволен — недостаточно униженно, недостаточно искренне. Хлёсткая пощёчина прилетела по мокрой, вымазанной щеке. Она вскрикнула — уже не от боли, а от внезапности, от полного краха последних иллюзий. Он заставил её вылизать его руку. Соль, пот, её же слёзы. Но боги не всесильны. Да и богами их назвать было всё сложнее. Это были просто стареющие, пресыщенные мужчины, игравшие в страшную игру, чтобы не смотреть в пустоту собственной жизни. «Зевс», наконец, махнул рукой, скучая. — Уведите их. Они надоели. Идти было невозможно. Ноги не держали. Всякое желание двигаться было выжжено дотла. Боль во всём теле пылала ровным, нестерпимым пожаром. Их унесли. Сперва Нору. Алиса осталась — её, видимо, «заказали» на дополнительное время. Она появилась в каюте только на рассвете. Её спина была испещрена ссадинами от розг, грудь — в синяках и подтёках. Она дышала тяжело и часто, как человек, чудом выбравшийся из-под завала. Через несколько минут вошли те же «рабы», но теперь в белых, стерильных халатах. Метаморфоза была законченной: из слуг насилия — в медперсонал. Их раны тщательно обработали, тела смазали охлаждающими мазями и растирками с резким, лекарственным запахом. Спектакль не должен был быть опасен. Для тела. На душу — всем давно было плевать. Это и было главным условием контракта. Когда они остались одни, в каюте повисла тишина, густая, как сироп. Нора слабо повернула голову на подушке, её губы едва шевельнулись. — Это… по-твоему, свобода? Алиса, лежа с закрытыми глазами, хмыкнула. Звук был беззвучным, больше похожим на выдох. — Нет, котёнок. Это то самое социальное рабство. — Она тихо вздохнула, и в её голосе впервые за все эти недели прозвучала не циничная усталость, а простая, человеческая усталость. — Тут или ты принимаешь мир как есть и живёшь с ним на его условиях. Или мир отказывается жить с тобой, выбрасывая на трассу 95, в грязную мастерскую, без перспектив, без будущего. Между этими точками — пропасть. И мы в ней. Нора закашлялась, её горло саднило. — Но почему… почему ты сразу не сказала мне о такой цене? За всю твою… видимую свободу? Алиса выдержала долгую паузу. Потом так же тихо, задумчиво, прошептала, повернувшись к ней лицом. Её глаза в полумраке были двумя тёмными, бездонными ямами. — А всё просто, котёнок. Ты бы не рискнула. Ты бы сбежала. И город вскорости сожрал бы тебя. Я не хотела этого допустить. — А этого? — голос Норы сорвался на хрип. — Этого ты хотела? Этого ада? Алиса медленно, с огромным усилием, покачала головой. — Этого — тем более. Но ты должна была увидеть цену своими глазами. Понять её не умом, а кожей. Костями. И решить для себя. Что дальше. И наступила тишина. Не та, что была раньше — напряжённая, полная невысказанного. А окончательная. Они просто лежали, уставившись в белый, как мел, потолок каюты. Каждая — в собственных мыслях. Алиса лежала с закрытыми глазами, и сквозь боль, через лекарственный запах мазей, к ней пробивалось одно-единственное, ясное осознание. Оно жгло изнутри сильнее всех розог. Она всегда считала себя свободной. Да, с обязательствами. С контрактами. Но она же сама их заключала! Она могла сказать «нет» (ну, почти). У неё были деньги, байк, власть в своём кругу. Она была Хозяйкой. Она спасала глупых котят с трассы и учила их жизни. И вот сейчас, глядя внутренним взором на это своё отражение — «сильную, свободную Алису» — она вдруг увидела не хозяйку, а самого обученного, самого дорогого раба во всём этом цирке. Её «обязательства» — это не деловые договоры. Это кандалы. Её «власть» в «Ангаре» — это подачка, которую дают за хорошее поведение, чтобы не бунтовала в главном. Её «свобода» была иллюзией, сметённой одним звонком с приказом явиться на яхту. И тогда её взгляд (внутренний, а потом и реальный, украдкой) упал на Нору. На её профиль, упрямо смотрящий в потолок. И Алиса увидела то, чего не замечала раньше. Она увидела не ученицу, а зеркало. Зеркало, в котором отразилась та самая девочка-механик с трассы. Та, что смотрела на неё с обожанием и восторгом, видя в ней истинную свободу. «А что, если я ошиблась? — пронеслось в голове у Алисы, и мир пошатнулся. — Что если истинно свободной была как раз она? Та, глупая, с потрёпанной «Хондой» и пустым карманом. Свободной по праву рождения. Просто не знавшей этого. А я… я была просто рекламным щитом для рабства. Я продавала ей красивую картинку своей несвободы, а она покупала, приняв её за эталон». От этой мысли её затрясло. Это было хуже любого унижения. Она из кумира превратилась… в фанатку. Фанатку той самой, простой, настоящей жизни, которую сама же когда-то презрительно назвала «мастерской без будущего». Ей стало физически тошно. Не от боли в теле — от омерзения. Ко всему. К этой дурацкой, пафосной яхте. К этим обрюзгшим, самодовольным рожам в масках богов. Сенатор. Прокурор. Верховный судья. Те самые, кто осуждает, пишет законы, учит других «морали» и «порядочности». А вчера они мочились на лицо девчонке, приговаривая, какая она шлюха. И платили за это ей, Алисе, чтобы она обеспечила им этот спектакль и своё молчание. Это была не работа. Это было соучастие. И она — не жертва системы, а её важная, высокооплачиваемая шестерёнка. Шестерёнка, которая только что сломала и втянула в механизм единственное живое, настоящее существо, которое видела за последние годы. «Хватит», — подумала Алиса. И это было не эмоциональное «надоело». Это было окончательное, техническое решение. Как отключение неисправного агрегата. Хватит быть шестерёнкой. Хватит быть зеркалом, отражающим чужое извращение. Хватит продавать красивую ложь о свободе. Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что больше не будет этого. Никогда. И посмотрела на Нору уже не как на «котёнка», а как на единственного сообщника, который мог её понять. Или на последнее препятствие на пути к бегству. Она ещё не решила. Нора в это время смотрела в белый потолок и видела два пути. Оба вели во тьму. Но один — знакомый, прогнивший насквозь. Другой — пугающий своей пустотой. Она не знала, что в соседней койке созрело решение, которое перечеркнёт оба её сценария и предложит третий. Безумный. Невозможный. И, возможно, единственно честный. Их молчание больше не было тихим. Оно гудело от невысказанных решений, от лопнувших иллюзий, от ярости и отчаяния, ищущих выход. Нора смотрела в эту белизну и видела не потолок. Она видела чёрный люк в промзоне, захлопнувшийся со звяком. Видела отражение своей «Хонды» в витрине маркета. Видела свои руки, сжимающие руль. И понимала, что у неё, в сущности, всего два пути. Первый — принять правила Алисы. Стать такой же. Надеть маску, выучить роль, платить по их счетам своей плотью, пока не превратиться в пустую, отполированную скорлупу. Второй… Второй путь был страшнее. Он означал разрыв. Не с Алисой. С целым миром, который только что изнасиловал её и назвал это «долгом». Он означала, что нужно найти способ ударить так, чтобы этот мир запомнил. Или… просто исчезнуть из его поля зрения навсегда. Стать призраком. И в глубине души, под грудой боли и грязи, начало зреть холодное, твёрдое решение. Она не будет рабой. Ни социальной, ни какой-либо ещё.Она не знала, что в соседней койке созрело решение, которое перечеркнёт оба её сценария и предложит третий. Безумный. Невозможный. И, возможно, единственно честный. Их молчание больше не было тихим. Оно гудело от невысказанных решений, от лопнувших иллюзий, от ярости и отчаяния, ищущих выход. Вертолёт медленно раскручивал лопасти. Они стояли на палубе в компании уже вполне очеловечившихся «богов» — без масок, в дорогих свитерах и брюках, с бокалами аперитива в руках. Картина была мирной, почти семейной. Только следы на их телах под одеждой знали правду. Капитан положил тяжёлую, влажную ладонь на плечо Норы. — Ты была такой… естественной, — произнёс он, и в его голосе слышалась снисходительная похвала дрессировщика умному зверю. — На следующей вечеринке постарайся ничего не менять. Умница, девочка! Высшая похвала. Едва ли. Нора не дрогнула, не отвела взгляд. Она просто смотрела куда-то вдаль, за горизонт, слово «следующая» не зацепилось в её сознании, провалилось в пустоту. Она-то точно знала. Следующей вечеринки не будет. Ни для кого из них. Архитектор, тот самый толстяк, подошёл и чмокнул Алису в щеку, оставив жирный след. — Алисочка, ты как всегда великолепна! До встречи, дорогая! Алиса просто молчала. Не кивнула, не улыбнулась. Она смотрела поверх его плеча, в пустоту, которая была теперь ей роднее этого сверкающего мира. Её молчание уже никого не волновало. Они купили её тело на ночь, а не право на её мысли. Сделка закрыта. Через несколько минут вертолёт, набрав высоту, резко рванул в сторону Масгранде. Город лежал внизу, как рассыпанное ожерелье из ядовитых огней, так маняще призывая к своей неоновой, лживой свободе. В салоне царила вибрационная тишина, нарушаемая только рёвом двигателя. Пилот был отделён стеклом. Они были одни. Нора сидела, вжавшись в кресло, глядя в иллюминатор на удаляющуюся «Сирению». Она ждала. Ждала, когда Алиса скажет что-то. Объяснит, утешит, начнёт строить новые планы. Но внутри уже зрела стальная уверенность: что бы та ни сказала — она её не послушает. Алиса смотрела на тот же город. Но видела она не огни. Она видела паутину. Паутину долгов, обязательств, «встреч», «вечеринок», звонков, которые нельзя не взять. Видела свою квартиру — золотую клетку с видом на вселенскую тоску. Видела своё отражение в тёмном стекле — усталое, красивое, абсолютно пустое лицо гетеры, чей контракт продлён на неопределённый срок. Она глубоко, с присвистом, вдохнула. Потом медленно повернулась к Норе. — Котёнок, — её голос был хриплым, но не от криков. От усталости вековой тяжести. — У меня к тебе деловое предложение. Нора медленно перевела на неё взгляд. Глаза её были сухими и холодными. «Опять игра», — подумала она. — Какое? — спросила она ровно. — Давай смоем с себя этот город, — сказала Алиса. Просто. Без пафоса. Без улыбки. Как констатирует диагноз и предлагает ампутацию. — Насовсем. Не в смысле — сменим район. В смысле — исчезнем. Я знаю, как. У меня есть деньги, которых они не отследят. И документы, которых не существует. Есть маршрут. Нора смотрела на неё, не веря. Это новая уловка? Тест на лояльность? — А твой «цивилизованный рай»? Твои «боги»? Твоя… работа? Алиса усмехнулась. Усмешка была кривой, беззвучной и окончательной. — Всё это — часть того, что нужно смыть. Я больше не хочу быть зеркалом, в котором они любуются своим уродством. Я устала играть свободную в их тюрьме. — Она помолчала, глядя Норе прямо в глаза. Впервые — без масок, без ролей. — Ты была права тогда, на трассе. Настоящая свобода пахнет бензином и пылью, а не духами и деньгами. И я… я хочу её понюхать. В последний раз. С тобой. Если ты ещё не передумала быть со мной. Это был не приказ. Не манипуляция. Это была просьба. И в этой просьбе слышалась вся глубина её падения и отчаянная надежда на то, что их странный, больной союз может стать спасательным кругом для них обеих. Нора молчала. Вертолёт летел над ночным городом, унося их обратно в клетку. Но теперь в этой клетке открылась потайная дверь. Безумная. Опасная. Ведущая в никуда. Она посмотрела в иллюминатор, на огни Масгранде, которые уже не манили, а предостерегающе мигали, как сигнализация на гигантской тюрьме. Потом перевела взгляд на Алису. На её синяки, на её усталые, но живые, по-настоящему живые глаза. — А «Хонду» свою я забираю, — тихо, но чётко сказала Нора. Это был не ответ. Это было условие. Уголок рта Алисы дёрнулся в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы в душе ещё оставалось место для радости. — Конечно, котёнок. Без «Хонды» — никуда. Они больше не говорили. Не нужно было. Контракт был переписан. Не с «богами». Между ними. Контракт на побег. На исчезновение. На попытку стать не «гетерой» и не «котёнком», а просто двумя женщинами на двух мотоциклах, растворяющимися в дороге, ведущей прочь от всего этого ада. Вертолёт начал снижаться, подбираясь к причалу их старой жизни. Но они уже мысленно были далеко. Готовясь к последней, самой важной своей гонке. Не на скорость. На выживание. Другой жизни. Эпилог: Эстафета Где-то далеко, на запылённом просторе трассы 95, у безымянной бензоколонки, резко свистнули тормоза. «Хонда» СБ-400, сбросив скорость, подкатила к терминалу, неся двух женщин в потрёпанной, дорожной коже. Боб, сын владельца, не без зависти посмотрел на безупречный лак и хром, хоть и под толстым слоем пыли, и тихо вздохнул. Та, что помоложе, спешилась. Уловив его взгляд — тот самый, голодный, мечтательный, каким когда-то смотрела на чужой «Харлей» она сама — она улыбнулась. Не странно. Печально-знающе. Вторая женщина прошла в магазин, окинув его на ходу изучающим взглядом — быстрым, как сканер, оценивающим не угрозу, а… потенциал. Боб приблизился к первой, несмело: — Сколько будем заливать, леди? Она покачала головой. — Не сегодня. — Пауза. Её взгляд скользнул по байку, потом вернулся к нему. Взгляд был тяжёлым, как ключ от клетки. — Нравится? Боб только кивнул, словно боясь спугнуть удачу. Тогда она протянула ему ключи. Небрежно, но небрежность эта была от усталости, а не от презрения. — Тогда он твой. Мне он… больше не по пути. — Она увидела, как он замер, и добавила тише, почти по-матерински: — Береги его. Он хороший. Вывезет. — И, будто вспомнив о деле: — Вызови нам такси. До ближайшего города. Какой тут есть? Боб, всё ещё сжимая в потной ладони холодный металл ключей, выдавил: — Пассионвилль. Она кивнула, и в её печальной улыбке мелькнуло что-то вроде иронии. — Вот туда и поедем. Владей, парень. И… береги себя. Он замотал головой, пытаясь вернуть ключи. — Леди, вы не можете просто так… Я не могу… Она перебила его, но уже без улыбки. Её голос стал плоским, как приговор, который нельзя обжаловать, но который несёт в себе странное освобождение: — Можем. И ты — примешь. Таков уговор дороги. Один передаёт. Другой — принимает. И едет дальше. Не спрашивай почему. Она повернулась и ушла в тень магазина, к своей спутнице. В то же самое утро, на окраине Масгранде, пожарные добивали тление остовов. Горела не просто машина. Горел символ. «Ламборгини Каунтач» и «Харлей Роад Глайд» — два блестящих истукана прошлой жизни — стали грудой искорёженного металла и чёрного пластика. Следователи покрутятся, составят акт. Причину пожара установят свою — короткое замыкание, неосторожность, утечка топлива. Что угодно, лишь бы логично и удобно. Истинную причину не установят никогда. Потому что истинная причина — не искра и не бензин. Это был костёр. Ритуальный костёр для всего, что нельзя было передать дальше. Для того, что должно было исчезнуть навсегда. Чтобы у того парня на трассе 95 был шанс поехать своей дорогой.