Триал

Они уже собирались повернуть на главную дорогу, когда слева, почти бесшумно, прижался чёрный «Мерседес». Он шёл вровень с ними секунду, две. Алиса, сосредоточенная на дороге, лишь нахмурилась. И тогда «Мерседес» рванул. Резкий, умышленный бросок руля — и глухой, кошмарный удар крылом по переднему колесу «Хонды». Мир перевернулся. Звук рвущегося пластика, лязг металла об асфальт. Импульс отбросил их через руль. Они кубарем перелетели через низкий бордюр, больно шлёпнувшись на тротуар. Покупки, вино, шоколад — всё высыпалось и разбилось, растеклось тёмными лужами. «Мерседес» резко затормозил впереди. Распахнулись все четыре двери. Выскочили четверо. Коренастые, в спортивных костюмах, с лицами, на которых гнев застыл маской. Впереди — он. Усатый. Его глаза горели мутной, животной яростью. Алиса, оглушённая падением, пыталась откашляться, подняться на локоть. Он был уже над ней. — Трахать меня будешь, да?! — его рёв был хриплым, полным бессильной злобы. Он не стал ждать ответа. Размахнулся и ударил ногой. Не в тело — в лицо. Глухой, влажный звук. Голова Алисы дёрнулась, она беззвучно рухнула на спину. — Алиса! — хрипло выкрикнула Нора, пытаясь встать. Всё тело пронзила боль, но адреналин гнал вперёд. Она рванулась к нему, слепая от ярости. Удар пришёл сбоку. От кого-то из его товарищей. Кулак в висок. Мир взорвался белыми искрами, ноги подкосились. Она упала, ударившись подбородком об асфальт. Сквозь звон в ушах слышала только тяжёлые, мерзкие звуки: глухие удары по телу Алисы, её сдавленные хрипы, похабную брань усатого. «Нет... нет...» — мысль билась, как пойманная птица. Она поднялась на четвереньки, поползла. Ещё один удар — по рёбрам. Потом — по почкам. Боль такая острая и жгучая, что перехватило дыхание. Она рухнула набок, свернувшись калачиком, но всё ещё пыталась протянуть руку, дотянуться, закрыть собой... А усатый не отвлекался. Он методично, с тупой яростью, лупил ногами катающуюся по земле Алису. Каждый удар — месть за унижение, за испорченное самомнение, за ту страшную, изощрённую картину, которую она нарисовала ему словами. Вокруг уже собралась толпа. Люди высыпали из машин, подходили с тротуара. — Эй, что вы делаете! — крикнул кто-то. Его тут же одёрнул другой, пожилой мужчина, брезгливо смотря на разбитые бутылки и две фигуры в коже на земле: — Да куда лезешь! Эти шлюхи... их наверное кинули на деньги. Или ограбили. Посмотри на них — типичные твари, сами нарвались. И даже те, кто хотел вмешаться, заколебавшись, отступали. Легко осудить, легко отвести взгляд. Легко поверить в виновность тех, кто выглядит «не так». Нора уже ничего этого не видела. Её мир сузился до боли, до хрипов Алисы, до тупого гула в голове. Темнота накатывала волнами. Где-то вдалеке, сквозь этот гул, пробился вой сирены — резкий, пронзительный, не сулящий спасения, а лишь новую, официальную форму кошмара. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её полностью, — это липкую, тёплую влагу, растекающуюся у неё под щекой. Своя кровь? Или Алисы? Неважно. Тьма сомкнулась. Тишина. Сознание вернулось к ней не вспышкой, а медленным, тягучим всплыванием из тёмной, густой воды. Сперва — запахи. Резкий, едкий антисептик. Пахучий пластик. Пыль. Потом — звуки. Приглушённые шаги за тонкой стеной, щелчки аппаратуры, чьё-то тяжёлое, сопящее дыхание... рядом. Нора медленно открыла глаза. Потолок. Грязно-белый, в трещинах. Простая неотложка на окраине, куда свозят всех подряд. Она повернула голову — движение отозвалось тупой, всеобъемлющей болью во всём теле. Рёбра, плечо, лицо — всё гудело одним сплошным набатом. И тогда она увидела её. Алиса лежала на соседней кровати, под простой больничной простынёй. Её лицо было неузнаваемо — опухшее, в сине-багровых разводах, с пластырем на скуле. Один глаз заплыл полностью. Из носа торчала тонкая прозрачная трубка. Она тихо, ровно сопела носом, находясь глубоко без сознания. Сердце Норы сначала остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что боль в рёбрах стала острой, режущей. Она попыталась рвануться, подняться, дотянуться — но туго стянувшие её грудь и ноги ремни фиксаторы впились в тело, жёстко приковав к койке. Она дернулась ещё раз — бесполезно. Только заскрипела кровать. Из горла вырвался звук — не крик, не плач. Глухое, отчаянное скулежное завывание. От бессилия. От всепоглощающей, белой ярости, не находившей выхода. Она стиснула зубы, чувствуя, как слёзы жгут ссадины на щеках, и снова дернулась, пока плечи не онемели от боли. Но сквозь эту ярость, сквозь боль и унижение от беспомощности, пробивалось и другое чувство. Острое, чистое, почти невыносимое. Радость. Дикая, иррациональная радость. Алиса дышала. Тихо. Неровно. Но дышала. Она была жива. В этот момент всё остальное — боль, страх, злость на усатого, на толпу, на весь этот ебучий мир — померкло. Свелось к одному простому, животному факту: она жива. И та, другая, тоже жива. Они обе здесь, в этой вонючей палате, привязанные к койкам, избитые до полусмерти, но — вместе. Нора перестала дёргаться. Закрыла глаза, прислушиваясь к этому тихому, хриплому сопению. Это был самый важный звук в мире. Пока она его слышала — всё остальное было неважно. Потому что это означало, что мир ещё не закончился. И что у этой истории, какой бы страшной она ни была, есть продолжение. И в этом продолжении ей теперь было ясно одно: больше так не будет. Никогда.Она смотрит на часы . Единственная вещь которая не дает окончательно сойти с ума. Первый час: Боль. Тупая, всеобъемлющая. Каждый вдох — ножом в бок. Она лежит неподвижно, прислушиваясь к дыханию Алисы. Это её единственный якорь. Мысли путаются, но одна пробивается сквозь туман: «Я не смогла её защитить». Это не жалость к себе. Это приговор. Приговор собственной слабости. Третий час: Ярость. Отступает шок, и боль становится чётче, острее. А вместе с ней приходит холодная, беззвучная ярость. Она не рвётся с ремней. Она сжимает кулаки (там, где может) и проживает в голове каждую секунду. Удар ногой. Звук. Выражение его лица. Слова толпы. Она не хочет забыть. Она хочет запомнить. До последней детали. Это топливо. Шестой час (ночь): Анализ. Больницы не спят. Мимо проходят врачи, слышны стоны из других палат. Нора лежит с открытыми глазами и анализирует. Не «почему это случилось», а «как это стало возможным». Алиса всё просчитала? Нет. Она недооценила животную злобу и скорость, с которой униженный самец соберёт стаю. Их «броня» из денег, машин, крутых барьеров — оказалась картонной против тупой силы. Вывод: одних слов и денег недостаточно. Нужна реальная сила. Та, что останавливает кулак. Или наносит удар первой. Десятый час (раннее утро): Решение. Свет из окна падает на лицо Алисы. Оно кажется ещё более хрупким и разбитым. Нора смотрит на неё, и ярость сменяется чем-то более спокойным и страшным. Ответственностью. Не долгом. Не благодарностью. Чувством, что теперь она должна быть сильнее. Для них обеих. Пока Алиса не очнулась, Нора мысленно даёт себе клятву. Без слов. Просто внутренний сдвиг, после которого назад пути нет. Она больше не ученица. Она — союзник, который понял цену поражения. И вот, когда Алиса наконец пошевелится и откроет единственный рабочий глаз, она встретит не испуганный взгляд «котёнка», а пристальный, тёмный, незнакомый ей взгляд взрослой женщины, которая за одну ночь в больничных ремнях решила, что мир будет гореть, если это повторится снова. И этот взгляд, возможно, испугает Алису больше, чем все её синяки. Потому что это взгляд человека, который больше не играет. Утром в палату вошёл не просто врач. Вошёл человек в строгом, но немарком пиджаке, с лицом уставшего бюрократа и проницательными, скучающими глазами. Дознаватель. Алиса лежала, повернув голову к стене, будто спала. Но Нора видела, как напряглись её пальцы, сжимающие край простыни. — Фамилии? — спросил он без предисловий, раскрывая блокнот. Нора, превозмогая боль, приподнялась на локте, стараясь заслонить собой Алису. — Она не может… Она очень плохо. Спросите у меня. Дознаватель бегло окинул её взглядом — ссадины, синяки, перевязанное запястье — и почти незаметно усмехнулся. — Вы — свидетель. И, возможно, соучастница. Ваши показания имеют второстепенное значение. Я разговариваю с потерпевшей, — он подошёл к кровати Алисы. — Гражданка. Вы можете говорить? Алиса медленно, с видимым усилием, повернула голову. Её один открытый глаз, тусклый от боли, уставился на него. — Могу, — её голос был хриплым, едва слышным, но в нём не было ни капли слабости. Он задавал вопросы. Где? Когда? Сколько было нападавших? Опознаете? Алиса отвечала односложно. «Не помню». «Тёмно было». «Не видела». «Не узнаю». — Гражданка, — голос дознавателя стал жёстче, — у вас множественные травмы, перелом ребра, сотрясение. Это говорит о серьёзном, целенаправленном избиении. Вы хотите сказать, что это случайность? — Я сказала — не помню, — повторила Алиса, и в её хрипе прозвучала сталь. — Тогда вам следует подписать заявление о возбуждении уголовного дела по факту нападения. Мы начнём поиск. Алиса замерла. Потом медленно, очень медленно, покачала головой. — Нет. В палате воцарилась тишина. Дознаватель смотрел на неё, как на диковинное животное. — Простите? Вы отказываетесь от заявления? С такими-то травмами? — Да, — выдохнула Алиса, закрывая глаз. Разговор окончен. — Это… нелогично, — произнёс дознаватель, и в его глазах загорелся не профессиональный интерес, а личное, почти оскорблённое любопытство. — Вы их покрываете? Боитесь? Или, может, у вас самих есть что скрывать? Может, там была не просто «ссора», а что-то… другое? — Его взгляд скользнул на Нору, и в нём промелькнуло что-то гадкое, знакомое. Алиса открыла глаз. И посмотрела на него. Не со злостью. С холодной, бездонной пустотой, от которой у мужчины на секунду сбилось дыхание. — Я сказала — нет. Всё. Уходите. Он попытался давить ещё, сыпать угрозами о «неправомерном отказе», о «подозрении в сокрытии». Алиса молчала, уставившись в потолок, будто его не существовало. Дознаватель, в конце концов, фыркнул, швырнул блокнот в портфель и повернулся к Норе. — А вы? Тоже «не помните»? Нора смотрела на Алису. На её синее, искажённое болью и решимостью лицо. Она не понимала почему. Но она понимала что. Алиса выбрала этот путь. Значит, так надо. Значит, за этим стоит что-то большее, чем её собственная жажда мести или справедливости. — Нет, — твёрдо сказала Нора, глядя ему прямо в глаза. — Не помню. И заявление не подпишу. Он постоял ещё мгновение, окидывая их взглядом — одну сломленную, но непреклонную, другую — юную, избитую, но уже научившуюся держать удар. Пожал плечами, в его движении было раздражение и странное, почти уважительное недоумение. — Ваше дело, — бросил он на прощание. — Но если они к вам ещё вернутся… звоните в скорую, а не в полицию. Эффективнее будет. И вышел, оставив в палате запах дешёвого одеколона и тяжёлое, невысказанное знание. Как только дверь закрылась, Нора повернулась к Алисе. — Почему? Алиса не открывала глаз. Её губы едва шевельнулись. — Потому что полиция… не наши друзья, кошечка. Они зададут вопросы. Найдут того усатого. А у него… найдутся друзья. Или начальники. И тогда бумажная волокита превратится в войну. А мы… — она слабо кашлянула, скривившись от боли, — …мы к войне не готовы. Пока. Она говорила не как жертва, а как стратег, оценивающий слабые позиции. И в этом был жуткий, леденящий душу цинизм. И непоколебимая прагматика. Она только что показала Норе ещё одно правило игры: иногда, чтобы выжить и отомстить позже, нужно сначала публично отказаться от мести. Нора этого не понимала до конца. Но она приняла. Потому что доверяла Алисе. И потому что в глубине души уже соглашалась с её логикой: система, которая только что оправдала их избиение на улице, не станет их защищать в своих же кабинетах. Значит, защищаться придётся самим. Другими методами. Время в больничной палате тянулось тягуче, как густой сироп. Нора, отходившая быстрее, стала ногой и руками Алисы. Она ходила в ближайший магазин (уже не маркет, а простой супермаркет), покупала не просто еду, а самые лучшие, на её взгляд, лекарства — мази от синяков, витамины, обезболивающие без рецепта, даже какой-то чудо-бальзам за бешеные деньги. Она приносила йогурты, фрукты, шоколад — всё, что могло хоть как-то подсластить их горькое, медикаментозное существование. Алиса по большей части молчала. Она лежала или сидела, уставившись в стену или в окно, на серое небо Масгранде. Её ответы на вопросы были краткими, односложными. «Да». «Нет». «Не сейчас». Это молчание было не пустым — оно было насыщенным, тяжёлым, как туча перед грозой. Нора чувствовала это. Она не надоедала. Она просто была рядом — чистила апельсины, меняла воду, молча сидела на соседней койке, читая какую-нибудь потрёпанную газету. Её присутствие было тихим, но нерушимым — живым щитом из плоти и верности. И вот однажды, когда Алиса уже могла самостоятельно, медленно и болезненно, ходить до туалета и обратно, молчание лопнуло. Они стояли у окна. Алиса опиралась на подоконник, глядя на грязный больничный двор. Нора ждала в двух шагах, держа наготове её халат. — Кошечка, — голос Алисы был всё ещё хриплым, но в нём снова появилась знакомая, стальная прожилка. Она не оборачивалась. — Свяжись с Волком. Нора кивнула, хотя та не видела. Она знала, о ком речь. «Волк» — не имя, а позывной. Их связной в мире, который не видит солнечного света. Человек, который решает вопросы, находящиеся за гранью больничных стен и полицейских протоколов. — Он потерял нас из виду после… этого, — продолжила Алиса, её пальцы слегка постукивали по подоконнику. — Но надо ему напомнить. О нас. И о том, что контракты ещё в силе. Что мы… — она на секунду замолчала, подбирая слово, — …живы. И намерения наши серьёзны. Нора снова кивнула, на этот раз чётко. — Поняла. Что передать? Алиса наконец обернулась. Её лицо было ещё опухшим, синяки желтели, но взгляд из-под приспущенных век был острым и ясным. — Передай, что птичка в клетке оправилась. И что клетка эта… временная. Скоро будем на воле. И обсудим новые условия поставок. — Она сделала паузу. — И скажи… скажи, что мы благодарны за молчание. Но теперь молчание пора заканчивать. Пора искать. Это был не просто звонок. Это была заявка на возвращение в игру. Не с позиции жертвы, а с позиции игрока, который пережил удар, оценил ущерб и готов продолжать, но уже с поправкой на новые риски. И доверяла она сделать эту заявку не кому-то другому, а Норе. Это был новый уровень их иерархии. Нора была уже не курьером, а посланником. Почти что голосом Алисы в мире, куда самой Алисе пока нельзя. — Хорошо, — просто сказала Нора, чувствуя, как по спине пробегает холодок не страха, а ответственности. — Сделаю. И в её простом ответе не было ни тени сомнения. Она уже понимала язык этого мира. И была готова на нём говорить. Ветер, холодный и порывистый на этой промзоне, трепал волосы, выбивая из отвыкших от простора глаз капельки слез — не от горя, а от ледяного сквозняка. Нора стояла за спиной Алисы, сидевшей в инвалидной кресле-каталке, закутанной в дорогой чёрный плащ поверх больничного халата. Перед ними, на коленях на грязном асфальте, стояли четверо. Те самые. Усатый и его подручные. Избитые, в порванной одежде, с руками, скрученными за спиной наручниками. Их лица были искажены страхом, который перевешивал даже боль от свежих побоев. С десяток суровых, молчаливых мужчин в простой рабочей одежде стояли кругом, держа пленников в прицелах не пистолетов, а старых, но смертоносных на таком расстоянии револьверов. Воздух вибрировал от немой угрозы. В глазах Норы, смотревшей на распростёртых врагов, пылал огонь. Не ярости даже — чистого, почти мистического торжества. Они были здесь. Беспомощные. За всё. В глазах Алисы был лёд. Абсолютный, бездонный. Она смотрела на них, как энтомолог на отвратительных насекомых. Её лицо, ещё не зажившее, было неподвижной маской. Она кивнула тому самому Волку — здоровенному мужчине с лицом, изъеденным оспой и жизнью, который стоял чуть поодаль, куря самокрутку. — Достали. Пусть не галдят. Голова раскалывается. И пора бы заканчивать. Они и так достаточно погуляли. Волк молча кивнул, подошёл и пинком под рёбра заставил ближайшего усача захлебнуться кашлем. Остальные, видя бесперспективность своих мольб и оправданий, разом заткнулись. Воцарилась тишина, нарушаемая только воем ветра в ржавых балках. Тот самый, из-за кого заварилась эта мерзкая каша, поднял побитую, опухшую голову. В его глазах плескался животный, примитивный ужаст. — Эй… ну, повздорили, погорячились… — его голос сипел, срывался. — Вы получили, мы получили… мы всё поняли! Сожалеем! Давайте… давайте разойдёмся, да? Миром? Алиса мрачно, беззвучно усмехнулась. Усмешка была кривой из-за незаживших швов. — Мы не квиты. Вы — мрази, нападающие на женщин. Что вы о себе возомнили? А о нас? Что мы поплачем и простим? Мужик завыл. Высоко, по-бабьи, отчаянно. — Ты же не убьёшь нас?! Ты же не станешь! Ты же женщина! Ты не должна! Алиса медленно, с преувеличенным интересом, приподняла менее пострадавшую бровь. — Да что ты говоришь… — её голос стал сладким, ядовитым. — Как женщина, я, конечно, прощать должна. Но есть нюанс. — Она наклонилась вперёд в кресле, и её шёпот прозвучал громче любого крика. — Я же не женщина. Я — шлюха. Сука. Лесбиянка. А такие… не имеют сердца. Они — не люди. Разве не вы сами это сказали? Или ваша толпа? В это время один из людей Волка монтировкой с громким, скрежещущим звуком поддел тяжёлую, обледеневшую крышку городского канализационного отстойника. Чугунный люк отъехал, и в морозный воздух ударила волна нестерпимого, сладковато-трупного зловония метана и гниющей органики. Чёрная, маслянистая дыра зияла в промёрзшей земле. Алиса, даже не взглянув в ту сторону, коротко кивнула. Простое движение головы. Приговор. Волк кивнул в ответ своим людям. Молча, без усилия, они подхватили орущих, дёргающихся в истерике мужчин и потащили к зияющей пасти. Один за другим. Без церемоний. Последним исчез усатый, его дикий, полный неверия крик: «НЕЕЕТ!» — оборвался, растворившись в гуле подземного эха. Второй человек Волка толкнул монтировкой. Чугунная крышка с сухим, окончательным звяком захлопнулась, отсекая звуки, запах, саму память о том, что там, внизу, ещё несколько секунд назад бились четыре человеческих сердца. Наступила тишина. Только ветер. Алиса откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, будто от внезапной усталости. Нора стояла, не шелохнувшись, чувствуя, как огонь в её глазах гаснет, сменяясь тем же леденящим холодом, что был в глазах Алисы. Урок был усвоен. Окончательно. Месть — не горячая расправа. Это — холодная, тихая утилизация. Как вынести мусор. И в этом новом знании не было ни радости, ни ужаса. Была только пустота и понимание, что назад дороги нет. Они перешли черту. Вместе. Глухой рёв двигателя и тёплый, плотный воздух фургона, пахнущий кожей, табаком и чем-то металлическим. Нора сидела, прислонившись к холодному борту, и не глядя в сторону Алисы, сказала тихо, в такт подскакиванию на кочках: — Ты могла бы их отпустить… Алиса, сидевшая напротив, пожала плечами. Её лицо в полумраке салона было бледным и усталым, взгляд упёрся в металлический пол. — Да, котёнок, могла, — её голос звучал ровно, без эмоций, как констатация погоды. — Но толку-то? Они были мертвы задолго до сегодня. Мы просто вернули капельку… баланса. Вернули земле то, что она давно должна была принять. Ошибку природы. — Она наконец подняла глаза на Нору. Они были тёмными и абсолютно пустыми. — Ты же не поверила в их раскаяние, надеюсь? Нора промолчала. Она видела этот «ужас» в их глазах. Это был не ужас перед содеянным, а ужас перед расплатой. Животный страх смерти. — Его хватило бы ровно до того, как высохли их штаны, — продолжила Алиса, её голос приобрёл лёгкий, ядовитый оттенок. — И кто бы стал следующей? Может, опять ты. Или я. А может… какая-нибудь невинная девчонка с трассы. Такая миленькая, с хвостиками, в маечке с котятами. И ты потом смогла бы себя простить? За то, что однажды проявила то, что в их ублюдском мире зовётся милосердием, а по существу — простая защита монстров, порождённых ими же самими? Нора вздрогнула, будто её хлестнули. «Маечка с котятами». Её старое «я». Тот самый топ, который она выбросила в мусорный бак в ванной Алисы. Образ был слишком живой, слишком болезненный. Она представила на своём месте другую — наивную, безоружную, верящую в добро. И этих усатых тварей над ней… Нет. Она резко махнула рукой, отгоняя и образ, и сомнения. — Ладно… Всё, не надо. Алиса не настаивала. Она откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. Миссия была выполнена. Моральный урок, если он был нужен, — преподан. Через несколько минут тряской езды Нора снова нарушила тишину, уже другим, более бытовым тоном: — Мы же не вернёмся в больницу? Алиса, не открывая глаз, кивнула. — Конечно нет, котёнок. Мы едем домой.