Свежие шрамы.
18 марта 2026 г., 03:55
***
– Квартира Флинса, следующий день после клуба. Дверь захлопнулась, отрезая коридор с его тусклым светом и запахом чужих квартир. Флинс прислонился спиной к двери, закрыл глаза. Секунду стоял так, слушая тишину. Дома никого – отец на смене, мать, наверное, опять у подруги. Хорошо. Не надо делать лицо, не надо отвечать на вопросы. Он скинул куртку прямо на пол в прихожей. Даже вешать не стал. Просто прошёл в свою комнату и рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Флинс лежал на спине, смотрел в потолок и пытался ни о чём не думать. Не получалось. Голова гудела – то ли от алкоголя, который уже выветрился, то ли от того, что случилось в клубе. Он помнил всё смутно. Как подошёл к Варке в туалете. Как прижался губами к его щеке. Как целовал – жадно, пьяно, отчаянно. Как Варка, вроде бы, не оттолкнул. Флинс провёл рукой по лицу. Пальцы скользнули по губам – там всё ещё чудился чужой вкус. Он подтянул колени к груди. Рукав толстовки задрался, и на свет попали шрамы. Флинс посмотрел на них. Белые полосы на внутренней стороне предплечья. Одни тонкие, почти незаметные. Другие – толще, грубее, те, что зашивали в больнице. Он не считал их уже давно. Просто часть тела. Как родинки. Как пирсинг в языке. Первый раз он сделал это в шестнадцать.***
Тогда было совсем хреново. Школа – ад. Каждый день одно и то же: «Эмо», «девка», «нормальные пацаны так не ходят». Учителя делали вид, что ничего не замечают. Классная говорила: «Флинс, может, тебе к психологу сходить?» Он ходил. Два раза. Психолог сказала: «У тебя всё нормально, просто ты чувствительный». Он больше не пришёл. Дома – ещё хуже. Отец орал за любой чих. «Сними эту херню с лица», «ты на кого похож», «позоришь меня перед людьми». Мать молчала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Флинс запирался в комнате, включал музыку погромче и просто сидел. Иногда рисовал. Иногда смотрел в стену. Иногда не мог встать с кровати по три дня. Мысли в голове были чёрные, липкие, тяжёлые. Что он никому не нужен. Что всё бессмысленно. Что лучше бы он вообще не рождался. В первый раз он взял лезвие просто чтобы посмотреть, что будет. Боль пришла сразу – острая, яркая, настоящая. И вместе с ней пришло облегчение. Потому что эта боль была понятной. Она была лучше той, чёрной, которая сидела внутри и не отпускала. Потом он останавливал кровь бумажными полотенцами. Заматывал руку бинтом. Надевал толстовку с длинным рукавом. Никто не заметил.***
Потом было ещё. Он перестал считать после десятого. Просто делал это, когда становилось совсем невмоготу. Ночью, в ванной, при свете тусклой лампочки. Смотреть, как выступает кровь, было почти медитацией. Способом убедиться, что он ещё жив. Однажды он перестарался. Флинс не помнил, как оказался на полу. Помнил только, что крови было слишком много. Что она не останавливалась. Что сил позвонить куда-то не было. Мать нашла его утром. Её крик он запомнил навсегда. Такой противный, визгливый, испуганный. Она звонила в скорую, тряслась, плакала. Флинс смотрел на неё и думал: «Чего ты орёшь? Тебе же всё равно». В больнице наложили швы. Спросили, как это случилось. Отец сказал: «Несчастный случай, разбил стекло». Врач посмотрел на него странно, но ничего не сказал. Потом был психолог. Потом разговор с отцом. Отец сказал: «Ты что, совсем больной? Людей позоришь? Если ещё раз такое – отправим в дурку, и будешь там гнить».***
После этого было ещё два раза. Оба закончились скорой. Второй раз – в семнадцать. Третий — в восемнадцать. Шрамы накладывались друг на друга, кожа становилась похожей на карту. Врачи в приёмном уже узнавали. Смотрели с жалостью или презрением – он не различал. Мать плакала каждый раз. Отец перестал говорить вообще. Просто смотрел сквозь него. Флинс зашивал руки и возвращался в свою комнату. Включал музыку. Смотрел в потолок. Ждал, когда станет легче. Легче не становилось.***
В семнадцать он начал тусоваться. Подвалы, заброшки, квартиры, где родители в отъезде. Музыка громкая, водка дешёвая, люди странные. Там было своё комьюнити – такие же, как он. С чёрными волосами, с чёлками, с истрёпанными нервами. Флинс пил много. Водку, портвейн, что дадут. Алкоголь глушил чёрные мысли. Хотя бы на время. Иногда кто-то приносил колёса. Иногда что-то тяжелее. Флинс пробовал почти всё. В те ночи он чувствовал себя почти нормальным. Почти своим. Почти живым.***
В восемнадцать его избили. Флинс шёл домой с тусовки. Поздно, темно, район спальный. На остановке стояла компания человек пять, лысые, в спортивных костюмах. Увидели его, переглянулись. – О, смотрите, эмо-долбоёб идёт. Флинс сделал вид, что не слышит. Просто шёл дальше. – Эй, ты! Иди сюда, поговорим. Он не пошёл. Тогда они догнали сами. Первый удар пришёлся в лицо. Второй – в живот. Потом его повалили на землю и били ногами. По рёбрам, по голове, по рукам. Кто-то плевался, кто-то ржал, кто-то кричал: «Будешь теперь девкой ходить?» Флинс не сопротивлялся. Просто лежал, закрыв голову руками, и ждал, когда закончится. Закончилось, когда кто-то крикнул: «Мусора едут». Они разбежались. Флинс остался лежать на асфальте. Он не знал, сколько пролежал. Может, минуту. Может, час. Встать смог не сразу. Лицо было в крови, рёбра болели, рука – та самая, с порезами – распухла и не слушалась. В больницу он не пошёл. Доплёлся до дома, заперся в ванной, отмыл лицо. Ссадины заклеил пластырем, синяки просто оставил. Утром мать спросила, что случилось. Флинс сказал: «Упал с лестницы». Отец даже не посмотрел.***
После этого Флинс стал злее. Не на тех, кто бил – на них ему было плевать. Тусовки стали чаще. Алкоголь – больше. Иногда он специально лез в драки, чтобы почувствовать хоть что-то. Чтобы доказать себе, что он не слабак. Но внутри всё равно было пусто. Порезы он продолжал делать, но уже реже. Просто потому что надоело объяснять врачам. А потом как-то само прошло. Не совсем, но хотя бы перестало быть единственным способом выживать.***
Сейчас он лежал на кровати и смотрел на свои руки. Шрамы никуда не делись. Белые полосы на бледной коже. Флинс провёл пальцем по самому длинному. Тот, что от запястья почти до локтя. Первая скорая. Первый раз, когда он реально испугался, что умрёт. Сейчас это казалось далёким и чужим. Как будто не с ним. Но шрамы остались. Он натянул рукав обратно.***
За окном темнело. Питерский октябрь заливал улицы дождём и мерзким ощущением предстоящей зимы. Флинс лежал, слушал, как капли бьют по стеклу. В голове промелькнул Варка. О том, как тот смотрел на него в туалете. Широко распахнутыми глазами, растерянный, но не злой. О том, что Варка видел его рисунок на стене и не засмеялся. Просто стоял и смотрел. Флинс не знал, что это значит. Не знал, что будет завтра. Не знал, зачем вообще обо всём этом думает. Он закрыл глаза и провалился в сон.
