Забыла, как плакать.

      «Маргариту Алексеевну Веббер ко мне в кабинет через пятнадцать минут».       Знакомый голос в привычной, серьёзной манере сотрясает стены двухэтажного дома. Оповещение слышат абсолютно все: Елена Анатольевна на первом этаже в личном кабинете, ученицы двух факультетов, Дарья в пищеблоке и сама виновница торжества.       Торжества, о котором она даже не догадывается.       Повышенное потоотделение на ладонях стало причиной тревожности. Гелевая ручка с чёрными чернилами мгновенно выскальзывает из правой руки, оставляя корявую линию на листе бумаги. Сердцебиение ощущается болезненной пульсацией в висках, а тело бьётся в мелкой дрожи.       За несколько недель работы Лауре Альбертовне никогда не приходилось вызывать младшего психолога настолько экстренно. Более того, визиты Маргариты к ней были чрезмерно редкими – только рабочие моменты. Но, кажется, сегодняшний день намерен перевернуть всё с ног на голову.       Перевернуть также, как ворвавшиеся в кабинет воспитанницы с ошеломлёнными лицами.       — Чё ты уже натворила? — Костенюк была в ряду первых, кто проник в рабочий кабинет психолога шумным ураганом.       Озадаченные лица подопечных сбивают девушку с толку. Земля уходит из-под ног с особой скоростью, а грудная клетка дрожит при очередной попытке набрать воздух.       — Я... не знаю, — молодая практикантка поправляет тонкую оправу на переносице, пытаясь скрыть собственную тревожность. Она не должна показывать страх. Не должна казаться уязвимой в глазах девушек. Не должна бояться начальства.       Девять девушек, словно воробьи на голых кронах деревьев, рассаживаются в кабинете с задумчивым видом. В черепных коробках слишком много версий, по которым Маргариту Алексеевну могли бы срочно вызвать в педагогический кабинет. Однако позитивных исходов звучало больше, как успокоение.       — Да может она повысит тебя? — установив локти на коленях, с неким возмущением выдвинула собственную версию Усачёва.       — Куда ещё выше? — опровержение слетело с уст Крыловой, будто ножевой удар в спину психолога, — В президенты?       Вариантов исхода событий чрезмерно много, и ни один не тешил душу молодой практикантки. Внезапная похвала за плодотворную работу, новое задание, повышение или назначение на новую должность – всё это только подливало масло в огонь. Была бы её воля, она бы навсегда осталась на своём рабочем месте. Но, похоже, её мнение не будет учитываться. Впрочем, как всегда.       Последние минуты проходят в гробовой тишине. Настенные часы в кабинете тикали громко, словно метроном, отсчитывая секунды жизни Веббер. Попытки восстановить дыхание были тщетными – хватало одной мысли о плачевном исходе разговора, чтобы снова начать задыхаться и тревожно держаться за голову.       Время истекло.       Шатенка спускается на первый этаж под ободряющий шёпот подопечных. Одни желают успеха, другие крепко сжимают кулаки, третьи словесно утешают молодую практикантку и надеются на лучшее. Но как только фактурная спина под чёрным пиджаком скрывается за белоснежной дверью, мысли мгновенно теряют положительный настрой. Факультеты разошлись по собственным комнатам молча, не обсуждая произошедшее. Каждой необходимо было переварить всё, что случилось за последние несколько минут.       — Вызывали? — первое, что слетает с обветренных уст шатенки. Глупый, но вполне уместный вопрос в её случае.       Лукина молча подзывает коллегу присесть за рабочий стол. Её пиджак мятного оттенка вызывал тошнотворные позывы от волнения, а серьёзный вид окунал лицом прямо в грязь. Ожидать чего-то хорошего не стоило. Лаура Альбертовна выглядела слишком грозно для положительных известий.       Словно загнанный в угол зверёк, шатенка присаживается напротив директора, собирая узловатые пальцы в крепкий замок на животе. Наверное, с точки зрения психологии, эта поза могла бы говорить о полноценной уверенности в себе. Однако Веббер чувствовала себя ничтожеством даже в таком положении, ведь напротив неё сидит та, которая с лёгкостью может срубить её карьеру с плеча.       Её молчание ощущалось настоящей пыткой. Конечности будто связали тонкими жгутами, обездвиживая тело психолога. Не хватало нескольких секунд для того, чтобы она начала стучать зубами от страха, словно пойманный за уши заяц. Веббер хватало считанных мгновений для того, чтобы упасть в обморок от подкожного шока.       — Маргарита Алексеевна, расскажите, пожалуйста, какие у вас взаимоотношения с девочками?       Девушка, недолго думая, выдает шаблонный и стандартный ответ.       — Рабочие.       Директрисса от услышанного дёргает бровью с некой хитрецой в глазах. Наигранной хитрецой. Вся эта лукавость была знакома Веббер с первых дней работы. Она знала, как сильно Лаура Альбертовна негодовала при виде молодой практикантки. Знала, насколько громко она высказывалась в её адрес. Знала, что она роняет её с землёй из-за разницы в возрасте.       — Как понимать «рабочие»? — снова улыбается одним уголком губ, что начинает раздражать психолога. Она видела людей насквозь и была готова кричать при виде того, как грамотно и аккуратно Лаура Альбертовна пытается задушить её. Словно ловкая, ядовитая змея вокруг шеи.       — Так и понимать, — прыскает той же загадочностью, с которой был начат их диалог. — Я провожу тренинги, они на них присутствуют. После этого по желанию заходят в кабинет и высказываются мне.       — Допустим, — женщина поправила очки на переносице с вальяжным выражением лица. Её надменность заставляла Веббер нервно прикусывать нижнюю губу, словно она попала под настоящее оперативное следствие при нарушении закона. — Я правильно понимаю, что Адель у вас любитель душевных разговоров? Она слишком часто находится в вашем личном пространстве.       Сердце пропускает удар. Без лишних изречений Маргарита поняла, к чему ведёт директриса. И данная тема разговора вовсе не предусматривала повышения на новую должность или похвалы за отличную работу.       Тяжёлый вздох. Мысленно девушка проклинает всевозможные уставы проекта и одновременно пытается подобрать подходящие слова. Оправдать в первую очередь необходимо было подопечную. Потому место здесь ей гораздо важнее, нежели молодому специалисту, у которого открыты абсолютно все двери для новой должности.       Должности в другом заведении.       — Вы говорили, что все девочки абсолютно разные. И Адель не такая, как другие, — на одном дыхании начала Веббер, пока губы предательски дрожали от волнения, — В каких-то моментах ей требуется больше внимания, больше разговоров, больше практики.       Похоже, весь педагогический состав страдал упрямством и настырностью. Лаура Альбертовна не отбивалась от коллектива — перегибала палку так, что её противоположный конец хлёстко бил молодую практикантку по лицу. Она беспощадно швыряла камни именно в её огород, желая добиться справедливости.       — Разговор идёт не о вашей работе, а о ваших тесных связях с подопечной, — от услышанного девушка вопросительно вскидывает левую бровь. Казалось, Лукина нанялась сталкером после внутреннего шторма из-за младшего психолога и теперь вытаскивала козыри из рукава. Маргарита тяжело вздыхает, морально готовясь к худшему исходу их беседы. — Вы нарушаете устав школы.       Терпение вышло из-под контроля. Проведённые ею тренинги на выносливость, наверное, должны были предусматривать и её участие тоже. Потому что Веббер была не в силах терпеть подобное отношение к себе. Потому что она тоже человек. Потому что она тоже педагог в своём роде, несмотря на маленький стаж работы.       — Во-первых, в данный момент вы нарушаете мои личные границы, а не Адель. Во-вторых, нет ни одного доказательства, которое оправдывало бы ваши слова.       Она не горела желанием впитывать в себя обвинения, которые не подкреплены весомыми доказательствами. Она не горела желанием продолжать бессмысленный диалог, в котором Лаура Альбертовна так старательно пытается утопить младшего психолога. Она не горела желанием дышать мерзким запахом аромасвечи на подоконнике, потому молча поднялась с кресла и направилась в сторону выхода.       Но Лукина не останавливалась на достигнутом. Одна её фраза смогла не только выбить психолога из колеи, но и утвердить статус директора.       — Либо на следующей церемонии проект покидает Адель, либо завтра я жду ваше заявление об увольнении по собственному желанию. Прошу вас тщательно обдумать свои слова и решение. Можете быть свободны.

***

      Раскаты многообещающего грома пронзили купол наполовину спящего города. Настенные часы в личной комнате переваливали за одиннадцатый час ночи. Их чрезмерно громкое тиканье отдавалось импульсами в висках, словно перезарядка револьвера. Каждая секунда, каждая минута и каждый час когда-то были слишком дороги. Но теперь это всё бесполезно.       Рабочий день выдался больше выходным. Написанный график тренингов превратился в сотни разорванных кусков, беспощадно полетевших в мусорное ведро. Курсовая работа была благополучно закончена и передана в руки Новоселовой, которая появилась в двухэтажном доме всего на несколько минут. Весь оставшийся день Маргарита занималась самобичеванием: просмотром ленты социальных сетей, открытой пачкой ментоловых сигарет и бутылкой красного вина.       За весь временной промежуток одиночества она вышла из комнаты всего один раз – встретить курьера и оплатить заказ. Несколько часов угнетения себя были проведены на уютной террасе под плюшевым пледом и тихой музыкой в наушниках. Продолжать работу не было смысла. Лаура Альбертовна лишила её этого, выплатив заработную плату пару часов назад.       Её полноценный вклад в подопечных был оценён в тридцать тысяч рублей. Но Веббер считала собственные знания бесценными. Психологические тренинги, душевные разговоры по ночам, вечерние прогулки на свежем воздухе и дружеская атмосфера в коллективе – всё это было высосано из глубины души. Однако директриса посчитала важным решением перечислить денежные средства на счёт молодой практикантки, мнимо подтверждая её увольнение.       Потому что знала, что Веббер не осмелится подставить подопечную.       Кстати говоря о ней...       Кудрявая макушка показалась в дверном проёме слишком тихо. Подкрадываться со спины было привычной манерой для Шайбаковой. Сегодняшний вечер не стал исключением. Она вновь заявилась в обитель молодой практикантки так, словно её необходимо поймать в цепкие лапы. Но вместо охоты на беззащитного зверька Адель молча присела рядом с шатенкой, которая так жадно поглощала красное вино прямо из бутылки.       Мёртвая тишина между ними впервые за несколько недель была навязчивой. Молчание предательски бьёт по ушам, а язык немеет при любой попытке произнести хоть слово. Обе хотят высказать слишком много, но молчат. Обе знают дальнейший исход, но молчат. Обе знают, о чём был разговор психолога и директора, но молчат.       До одного момента.       — Я подслушивала твой разговор с Лаурой Альбертовной, — чистосердечное признание подопечной вызывает горькую усмешку на лице шатенки, что поджимала колени к груди. Адель временно замолкает, сглатывая горечь в горле. Говорить об этом было невыносимо, особенно с ней. С человеком, уход которого не выдержит никто. Абсолютно. — Я уйду.       — Только попробуй, — кивает Веббер, примыкая губами к горлышку тёмной бутылки. Терпкая жидкость согревает дно желудка и развязывает язык для откровенного разговора. — На твоём месте хотели бы оказаться миллионы девушек, а возможность изменить свою жизнь выпала именно тебе. Не рискуй этим.       На удивление, Маргарита даже не плакала. Первые минуты в дверном проёме Адель казалось, что она окончательно разбита известием об увольнении. Но молодая практикантка была совершенно спокойна. Она молча поглощала красное вино, изредка выкуривала сигарету с ментолом и наблюдала за тем, как молнии разрезают пелену грозовых облаков.       Это далеко не радость от потери работы. Это полноценное разочарование и опустошение, при котором нет сил ни плакать, ни кричать, ни унывать.       — Кому ты сделаешь лучше своим уходом? — разноцветные глаза наполняются солёной жидкостью. Говорить без единой заминки становилось труднее. Особенно когда на её глазах родной человек обеднел внутренне, заливая пустоту алкоголем.       — Тебе, — мнимый ножевой удар по сердцу, — С моим увольнением всё вернётся на свои места. Я продолжу учиться, ты продолжишь идти дальше без «костыля».       Под костылём она подразумевала себя. Палка для опоры, на которую полагаются целых девять девушек. Но Адель лидирует среди них — она больше всех нуждалась в этой опоре. Больше всех была против увольнения Веббер. Больше всех была травмирована до такой степени, что «костыль» ей необходим пожизненно.       Казалось бы, на увольнении молодой практикантки жизнь не заканчивается. Действительно. Она рушится в тонкую стружку пепла, теряет яркие краски и стирается с лица земли. И продолжать её в таком виде невыносимо.       — Мне не будет лучше, — откровения застревают горечью в горле. Пытаясь сглотнуть вязкий ком, она тяжело вздыхает, когда каштановая макушка укладывается на её колени с неким облегчением. — Я не хочу, чтобы ты уходила.       Дрожащий голос срывается на шёпот. Каждое слово, каждый звук казались предательски громкими для их атмосферы. Последние минуты перед расставанием бегут чрезмерно быстро, и Адель боится упустить момент, когда шатенка с большим багажом покинет дом, усаживаясь в такси. Более того, она боится отпускать её. Боится окончательно сдаться. Боится, что без неё её существование на проекте будет бессмысленным.       И вот настала та самая точка невозврата. Безысходность, которой так боялись обе.       Ещё несколько часов назад мысли Веббер путались между собой примерно так же, как это происходит в данный момент у Шайбаковой. Стоит ли просить помощи у Елены Анатольевны, которая тоже не в праве противоречить решению директора? Стоит ли жаловаться наставницам, дабы те помогли спасти молодую практикантку? Стоит ли устраивать настоящий саботаж против мнения Лауры Альбертовны?       Стоит.       Стоит своего места на проекте, рисковать которым готова только Адель.       Бессилие от опровергнутых вариантов вытекает вместе с несдерживаемыми слезами. Тёплая рука шатенки заботливо стирает бусины с щёк, а она сама грустно улыбается, разглядывая выражение лица подопечной. Осознание, что между ними слишком много пройденных моментов, которые нельзя отпустить просто так, приходит моментально. Казалось, Адель теряла не только психолога. Она теряла землю под ногами, которая возвышала её на протяжении всего времени. Она теряла главный ресурс – заботу, которой так не хватало всё детство.       И теперь, когда она впервые почувствовала себя нужной и любимой, этот ресурс беспощадно отбирают. Как плюшевую игрушку в детском саду. Но никакие горькие слёзы, никакие протесты и бунты не способны переубедить Лауру Альбертовну.       Решение принято. Заявление об увольнении лежало на столе, подписанное рукой директора.       — Пойми, я сделала это не ради себя, — нежная кожа девичьих рук впитывает всю соль с её щёк. — Если я останусь, ты не пройдёшь свой жизненный урок. А ты должна его пройти. Должна доказать всем, что можешь жить в своё удовольствие без алкоголя.       — Я могу жить без алкоголя, — кивает кудрявая, а затем запрокидывает голову назад. Слова вновь застряли в ротовой полости, извиваясь, словно ядовитая змея при атаке. — Я не смогу жить без тебя.       Чистосердечное признание бьёт кнутом по телу молодой практикантки. За годы плодотворной практики ещё никто не привязывался к ней так сильно, как Адель. И эта привязанность была токсичной, заражающей клетки чужого тела. Ведь Веббер тоже не представляла дальнейшую жизнь без неё.       Как можно после всего пережитого просыпаться со спокойной душой, зная, что в другом заведении её никто не ждёт? Как можно заявляться на рабочее место с максимально серьёзным лицом, в котором нет ни единого намёка на удовольствие? Как можно обедать в одиночестве и теплить надежду в груди, что с минуты на минуту к ней ворвётся Шайбакова с очередным протестом?       Никак. Это уже не жизнь. Это выживание.       — Ich mag dich, Margot.       Иностранные слова срываются с пухлых уст. Будучи в нетрезвом виде, Веббер будто отрезвела от услышанного. Она мгновенно присела напротив подопечной, снова поджимая колени к груди. Эта фраза далеко не дружеская. Эта фраза далеко не предназначена для оскорблений или унижения чужого достоинства. Эта фраза — то, что так долго вынашивала в себе Адель.       Ожидание ответа длится чрезмерно долго. Тыльной стороной ладони младшая утирает горькие слёзы, засматриваясь на ошеломлённое лицо психолога. Ведь так не должно быть, и всё это только усугубляет ситуацию на проекте. Но разве это должно волновать психолога, который уже как пять часов является безработным?       — Du auch, Adele.       Руки с материнским теплом обхватывают чужое лицо. Обветренные губы молодой практикантки едва касаются лба подопечной, что в Германии тоже расценивается как признание в чистоте и невинности чувств. Лёгкий поцелуй в эту зону лица считается клятвой быть рядом при любых обстоятельствах. Но каким образом она сможет находиться рядом с Шайбаковой после всего случившегося?       — Откуда такие познания в немецком? — Маргарита старательно съезжает с болезненной темы, которая оставила липкий осадок не только на душе Адель.       — На выходных скучно было, решила выучить пару фраз.       — Какие ещё знаешь? — она всячески разбавляла обстановку, лишь бы не возвращаться к мысли о том, что до её отъезда осталось меньше суток. Это последнее мгновение, когда они могут побыть наедине.       Кудрявая, недолго думая, демонстрирует свои кривые, но умилительные для Веббер познания в немецком языке.       — Margo ist die beste Psychologin.       Шатенка откидывает голову назад, заливаясь звонким смехом от произношения подопечной. Она и сама не в силах сдерживать смех. После горьких слёз это было наилучшей терапией.       — А ещё?       — Сказала же, пару фраз всего выучила, — вздыхая после волны забавы, она свободно пожала плечами.       — Ich bin immer da, — Веббер озвучивает знаменитую в кругах учениц фразу, которую она собственноручно выводила на листе бумаги. Завидев недоумение в глазах Шайбаковой, она самостоятельно переводит сказанное. — Я всегда рядом.       Слова Маргариты на мгновение действуют лучше любой валерьянки. Нельзя сказать, что душевная рана поросла коркой окончательно. Скорее, молодая практикантка наложила на неё пластырь, который через время придётся заменить другим. Придётся беспощадно содрать, открывая кровотечение.       Татуированные руки заползают за хрупкую спину, обвивая тело психолога. Кудрявая макушка располагается на груди, а сама Адель напоминает беззащитного котёнка, которого она вынуждена бросить на произвол судьбы. И от этой мысли Веббер чувствует себя настоящим извергом. Но ведь это далеко не её выбор — расстаться с подопечными раз и навсегда. Это решение Лауры Альбертовны. И хотя она выдвинула коллеге право выбора, Лукина действовала наперёд.       Лично выдала заявление Веббер. Лично подписала его как одобренное. Лично выплатила заработную плату.       Маргарита Алексеевна заботливо прижимает подопечную к груди, словно она — её последний источник кислорода на земле. Костлявая рука заползает меж спутанных кудрей, мягко поглаживая в районе макушки. Обветренные губы едва касаются лба в том же жесте признания в верности.       — Не думай, что моё увольнение как-то разлучит нас, — так невесомо и упоительно шепчет она, провоцируя подопечную на более крепкие объятия и более обильные слёзы, — Мы обязательно встретимся. Только уже не здесь.       Фраза Николаевой наконец была понята от начала до конца. Веббер прониклась её смыслом и намёками, которые так старательно выдавала Адель. Более того, прониклась теми же чувствами, которые так долго называла неправильными и абсурдными.

***

      Душное помещение наэлектризовано напряжением и волнением. Колени девяти девушек трясутся от страха распрощаться с одноклассницами, возвращаясь к привычному образу жизни. Их серебряные броши, у кого-то даже с белыми лентами, были бесценны в стенах учебного заведения. Никто не был готов жертвовать собственным местом в проекте, ведь шанс на исправление даётся далеко не всем.       Перед ними – три преподавателя. И каждая из них томит гробовую тишину перед тем, как озвучить свой вердикт по поводу поведения той или иной девушки. Одних хвалят, других ругают. Всё происходит в стабильной обстановке тревожности и переживаний.       Только все боятся за собственное место в проекте, а Адель – опоздать. Ведь вне стен зала для церемоний находится она. Маргарита, которая успела собрать чемоданы и оставить ключи от комнат на посту охраны.       Когда преподаватели парируют вердикт о том, что Чиркова переходит в розовый факультет, её напарницы облегчённо выдыхают. Казалось бы, эта неделя обошлась без глобальных потерь. Оба состава остаются нетронутыми, если не считать уменьшения чёрного факультета. Однако это никак не сказывается на их обучении по сравнению с тем, что оглашает Лаура Альбертовна под конец церемонии.       — Доброй ночи, девушки, — приторная улыбка озаряет помещение ярким светом. Но этот свет распадается на сотни осколков через считанные мгновения. — Можете пойти и попрощаться с Маргаритой Алексеевной.       Девять сердец пропускают удар. Девять дыхательных путей заполняются горечью. И только восемь удивлённых лиц останавливаются взглядами на Адель, которая была в курсе всех событий, но хранила молчание до конца. Больно рассказывать об этом. Больно вспоминать прошедшую ночь, которую она пережила в слезах и тёплых объятиях. Больно думать о том, что её увольнение реально, а не очередной розыгрыш.       — И ты молчала?! — Усачёва мгновенно прыскает ошеломлением от услышанного. То, что Адель не поделилась информацией с одноклассницами, явно возмутило их.       — Так было нужно, — пожимает плечами кудрявая.       — Какая уже разница? Быстрее к выходу, она уедет в любой момент, — вскомандовав двум коллективам определённое направление, Костенюк в числе первых побежала в сторону выхода на улицу.       Порывы холодного ветра развивают крупные капли дождя. Они смывают остатки пережитого дня с лица шатенки, питают влажностью её кудрявые волосы и помечают серый чемодан яркими бликами от фонарного столба. Глубокий вдох полной грудью не ощущается беззаботно и легко, как хотелось бы. Скорее, это очередной кинжал в спину. Осознание, что она потеряла всё.       Машина должна прибыть к воротам через считанные минуты. Это последнее мгновение в стенах приручившегося дома, с которым она вынуждена прощаться молча, без лишних слов. По крайней мере, она так считала, пока с порога не раздались громкие голоса подопечных.       Они успели.       — Марго!       Костенюк набрасывается на неё с крепкими объятиями, не подпуская никого другого к молодой практикантке. Она лишь тяжело вздыхает, отвечая взаимностью на прощальное тепло. Но длительность этих объятий была чрезмерно маленькой — Катя тут же отстранилась, не веря собственным глазам. Вместо одной из учениц проект покидала она — их ангел-хранитель, который обещал быть всегда рядом.       Подопечные, теперь уже бывшие, образуют рядом с ней большой, но тесный полукруг. Она остаётся в центре, наблюдая за тем, как чужие глаза чрезмерно быстро наполняются опустошением в виде горьких слёз.       — Скажи, что ты просто едешь домой на выходные, — Орлова не теряет надежды сохранять позитивный настрой, о котором они так щебетали ещё пару дней назад в её кабинете.       Но из позитивного осталась только лучезарная улыбка Веббер, по которой так предательски стекали капли дождя, смешанные со слезами боли и отчаяния.       — Хотелось бы, но нет. Меня правда уволили, — гробовое молчание. Каждая пытается переварить полученную информацию, но Веббер продолжает речь: — Мой уход будет для вас стимулом двигаться дальше. Я верю в каждую из вас и знаю, что вы способны на многое. Моей задачей было зажечь маяк внутри вас, и я с этим справилась. Дальше дело за вами. Не подведите меня.       Никакому мужчине на этой планете не удалось разбить девять сердец одной речью, но Веббер совершила это с помощью нескольких слов. Бетонная поверхность теперь омывалась не только крупными каплями проливного дождя, но и беспощадными слезами девушек. Для них уезд Маргариты — это крах эмоционального состояния, за которым она так тщательно следила. С этого момента это не её обязанности. И от одной подобной мысли горькие слёзы сильнее обжигают щеки, оставляя красные полосы в виде шрамов.       Настало время прощаться.       Заботливые руки, пропитанные насквозь материнским теплом, в последний раз обнимают каждую девушку поочерёдно. Одни задерживаются подольше в тёплом коконе психолога, пряча эмоции за её спиной. Другие, наоборот, придерживаются позиции, что долгие прощания ни к чему хорошему не приведут. К слову, Веббер считала точно так же, но оставить подопечных без последней капли собственного тепла было невыносимо и гадко с её стороны.       Когда подходит очередь последней воспитанницы, она решает воспроизвести их первый полноценный диалог.       — Можно? — Шайбакова расставляет руки в стороны, не стесняясь скопившихся слёз в уголках глаз.       — Нужно.       Воспоминания сковывают психолога ровно так же, как и татуированные руки подопечной. Она прижимает её к себе с такой силой, будто Маргарита покидает эту планету навсегда. По крайней мере, обещание встретиться сразу же после проекта было в силе. Но этого было недостаточно. Хотелось по-прежнему встречать её с утра. Хотелось сидеть на её тренингах и слушать её мягкий голос. Хотелось завтракать в её кабинете, обсуждая планы на грядущий день.       Всё это в прошлом. И всё, что осталось у обеих, — крепко и безмятежно обниматься на лестнице двухэтажного дома, утирая слёзы об плечи друг друга.       — Я буду скучать.       — Я тоже, — сигнал машины за воротами заставляет первой отстраниться от объятий. Маргарита в последний раз бросает жалостливый взгляд на подопечных, которые сопровождают её напутственными словами. Но голубые глаза зацикливаются на самой младшей из них, в которые она смотрит ещё некоторое время, а после прощается окончательно, — Мне пора. Береги себя, Адель.       Силуэт в кожаном плаще отдаляется от стен двухэтажного дома. Шлейф её свежих духов растворяется под горькими слезами и усиливающимся дождём. Последнее, что она слышит перед тем, как сесть в салон автомобиля, – «Wir sind immer für dich da, Margo».