Огонь, дым, снег

      В комнате горела лампа, что отбрасывала тени к полумрачному полу. Сёдзи были закрыты, а к их рамам прилепили кусочки ткани, чтобы ночной воздух не студил и без того прохладный дом. Все девочки бездвижно спали. Тренировки начались лишь недавно. Кто-то сегодня едва не надорвал голос с непривычки. Пронесло — иначе юное пение потеряло бы ту нежность и ясность, какой должны обладать гейши; звук бы прерывался, треща, словно расстроенный сямисэн.       Мэй же сегодня не пела. Танцевала. Уроки пока проводились общим составом — не заслужили они особенного отношения, один на один с наставницами. Впрочем, многие госпожи предпочитали учить своих воспитанниц «на виду». Так было легче ставить девочек в пример друг к другу, хоть порой и создавалось неравенство между маленькими и старшими. Бывшие сикоми желали равняться на уже выступавших, взрослеющих девушек. Некоторые завидовали. Мэй — нет. Просто было обидно, когда что-то не выходило.       Она уже прошла постановку осанки (хотя госпожа Сумико всё равно видела, куда стремиться, и поправляла её минимум раз в день). Из всего набора требований — а её познакомили даже не со всеми — самым тяжёлым было плавно двигаться и не смотреть во все глаза. За последний месяц девочка отдала тому, как двигаются её ноги и насколько высоко поднимаются колени, больше внимания, чем за всю свою недолгую жизнь. А уж направление взгляда и вовсе никогда не беспокоило Мэй. Но здесь об этом переживали. Здесь всё стремилось к единому идеалу. Здесь, как-никак, был окия. Оттого фразы «подбери подбородок», «втяни живот», «грудь вперёд» и «не шаркай ногами» оседали в самом центре её головы.        С чем пока не получалось бороться — с бесконечными вопросами в момент занятий. Девочка не могла унять себя, вбирая новый материал, которого было много, и хотела уточнить любые непонятные нюансы. Надо признать, что за это её, пожалуй, и ценили. Однако грань между умничаньем и любознательностью была настолько деликатной, что чрезмерная пытливость выглядела некрасиво. Госпожа Сумико говорила: «Лучше обдумать весь урок в тишине, не тревожа взрослых», — а после «поделиться своими выводами с ней».       Знала ли наставница о том, как много Мэй размышляла в целом обо всём, оставалось неясно. Но воспитанница точно прислушивалась к словам этой спокойной, доброжелательной женщины. И сейчас, свернувшись клубочком, она тоже думала. Вспоминала, как шагнула в центр комнаты, как неверно рассчитала силу броска, как на её макушку упал веер с лёгким стуком, как захихикали остальные девочки. И вывод её был своеобразный.        Она решила, что нужно тренироваться, не теряя ни минуты.       Раньше споткнуться в темноте было запросто. Теперь же Мэй знала, куда нельзя наступать, если хочешь остаться тихой; за то короткое лето и осень, что она здесь провела, запомнить оказалось несложно.        С веером в обнимку никто, конечно, не спал. Пришлось сначала забирать его из общего зала, а потом аккуратной поступью красться в кладовку — уже третий раз за неделю, несмотря на прошлые наказания. В кладовке пахло рисом и чем-то прелым — может, старыми татами, сложенными у стены. Мэй стояла посреди тесной комнаты, где даже повернуться было непросто: между мешками с крупой и ящиками оставалось ровно столько места, чтобы сделать два шага. Лампа, которую она невзначай захватила из той же комнаты, горела слабо, будто сама боялась потревожить ночь. Девочка поставила её на один из ящиков.       Она подняла веер, вспоминая, что именно нужно отточить. Тот сделал неровную дугу и ударил её по лбу. Мэй тихо потёрла место ушиба, но не рассердилась — осторожно попробовала снова. Из раза в раз. Сначала он падал то слишком близко, то слишком далеко. Потом ученица стала приглядываться к движению — как раскрываются створки, как воздух чуть приподнимает их и как нужно повернуть запястье, чтобы поймать его в ту же ладонь, из которой он взлетел.       В конце концов взгляд девочки застыл — не моргала, лишь ритмично дышала, как учили. Тогда веер крутанул прямо, птицей, и лёг обратно в руку.       Мэй на мгновение замерла, будто не поверила. Затем выдохнула: нет, просто удача. Она даже не успела понять, что именно сделала верно. Дальше веер снова упал. Она подняла его, и кончики волос коснулись плеч. Щекотно. Не так, как прежде. В первый день здесь, когда их срезали, они едва доставали до шеи, а теперь тянулись ниже — значит, отрастали.       Она обдумала это и кивнула самой себе. Хорошо.       Однако запоминающимся в этой ночи стал не триумф хорошего урока, а внезапно отворившаяся дверь кладовки.       Мэй отступила к стене, не успев сложить веер. На ящике справа от неё догорала лампа, норовя погрузить всё в черноту. На секунду ей даже стало жаль, что этого не случилось; она бы спряталась от следующего наказания, от укоризненных глаз наставницы перед ней. Она бы слилась с ночью.        — Мэй.       Та поклонилась, прежде чем поднять голову и встретить взгляд госпожи Сумико без особого стыда. Только слегка поджала плечи.       Женщина вздохнула, замечая источник света на ящике и то, как девочка прижала веер к себе, словно оберегая.       — Всё предусмотрела… Что мне с тобой делать, скажи?       Не дождавшись ответа, она только покачала головой и ступила вперёд, кладя руку на спину Мэй. Лампа вновь оказалась в детской руке, разнося жар по пальцам, когда они вышли из её импровизированной сцены.       Однако что странно: это было не так, как раньше. Она не должна была идти обратно и устраиваться среди девочек, чтобы на утро получить выговор. Никого, в этот раз, не наказали. Мэй бы стерпела, не жалуясь, но причитаний просто не последовало. Более того, рука наставницы направила её в противоположную сторону, вскоре отворив сёдзи своей комнаты.       Когда они вошли, пол под ступнями девочки был прохладным, а комната неосвещённой.       — Ты хочешь стать лучше, — заметила наставница. — Я понимаю.       Мэй обвела взглядом это скромное помещение, где стены источали спёртый воздух.       — Да, госпожа.       — Для этого требуется много упорства, не так ли? — взглянула она на ученицу. Та кивнула.       Госпожа сделала плавный шаг к окну, у которого стояла высокая лампа. Взгляд ребёнка застыл на грациозности её плеч. С каждым движением шёлковый нагадзюбан колебался у её колен, обнимая фигуру. И вдруг их глаза встретились — тёмное с тёмным, зрачок со зрачком.       — Зажжём? — повела она ладонью на светильник.       И Мэй улыбнулась, соглашаясь. Её скромный ночник перекочевал к наставнице.       Женщина осторожно подняла бумажный экран ручного андона. Огонек внутри уже совсем ослаб, плавая в последних каплях мутного масла, и сердито потрескивал, предчувствуя скорую темноту.        Поставив угасающую лампу рядом с большой чашей на подставке, она подняла с неё тонкую бамбуковую лучину. Коснувшись живого пламени, гейша дождалась, пока на дереве расцвёл крошечный рыжий цветок. Этот мимолетный огонь она поднесла к белому жгуту новой лампы.       Фитиль, жадно напитавшийся свежим рапсовым маслом, на мгновение зашипел, а затем озарился. Высокое, чистое пламя мгновенно разогнало тени по углам комнаты, в то время как старая лампа, отдав свою последнюю искру, испустила тонкую струйку сизого дыма.         С мягким вздохом госпожа Сумико опустилась на свой футон.       — Раскрой веер, Мэй.       Ученица послушалась.       — Встань в позицию. Колени, помнишь?       Мэй помнила.       — Давай поработаем над плавностью. Скользяще выйди вперёд… Нет, не шаркай ногами. Ещё раз.       Ночь наполнилась указаниями. Звуком босых ног, отлипающих от пола. Стуком падающего веера. Сравнениями вроде:       — Посмотри на лампу, Мэй. Внимательно, что ты видишь? Понаблюдай, как танцует огонь. Он не торопится в разные стороны; он медленный, верно?       — Я знаю.       — Знаешь. С чего начинается огонь?       — С дыма.       — Присядь, отдохни... Разумеется, это так. Подумай об этом: сначала мы видим лишь дым. Потом фитиль греется, и рождается жар, но его нужно дождаться, — выразительно подчеркнула женщина. — Ты торопишься к пламени, ещё не создав дым. Бежишь к середине, забыв про начало.       Свет лампы всколыхнулся под ресницами Мэй, будто отблеск солнца в чае, пока она слушала.        — Нетерпеливая девочка — то же, что и нетанцующая, — заключила гейша.       Юная майко поджала ноги под себя, растирая замерзшие пальцы и впитывая советы госпожи. Впрочем, не только их. Её слова, её ладони, всё её тёплое естество — именно такие вещи врезаются в память детей без матери.       Она почувствовала, как наставницa аккуратно заправила ей волосы за ухо, прежде чем продолжить полуночный урок.       И Мэй старалась, чтобы быть как дым, как огонь. Чтобы быть как госпожа Сумико.

***

      Мэй ступила по земле, плавно двинувшись от наезженной, грязной дороги. Пальцы дрожью укрылись в рукава. Сзади, тихие шаги последовали за её фигурой; обходя мелкие камешки, держались на расстоянии. Было пасмурно. Зимнее солнце пряталось под облаками — ни то на время, ни то вовсе попрощавшись с городом.        Она подняла голову, прищурилась. Белое небо, вопреки отсутствию лучей, резало глаза. Из-за спины раздалось шершавое:       — Снег ложится ровно. Значит, ветер точно стих.       Девушка не обернулась, лишь повела глазами вправо: услышала. Взгляд её пробежался по тропинкам, плитам, статуям. Вдалеке — а на самом деле, близко — виднелся знакомый храм. Безмолвные голуби встряхивали свои перья, прыгая по крыше здания.       Она спросила о другом:       — Здесь чище, чем в прошлый раз. Стали лучше прибираться?       — Нет, не стали, — спокойно. — Монахи ухаживают только за знатными родами. Здесь они и лежат. В прошлый раз мы с другой стороны заехали, в этой части не ходили.        Тропа чуть расширилась, позволяя двум людям идти почти бок о бок.       — Вон там — заросло всё.       И действительно, как сказал Кадзу, многие надгробия обросли мхом. Одичавшие, ветхие стелы, порой слоняющиеся друг к другу, будто подсолнухи. В их числе была та, к которой они направлялись.       Мэй поджала губы, поняв причину показавшихся изменений в благоустройстве могил. Задумавшись, выпустила руку из кимоно. Вдруг она почувствовала, как синоби коснулся её ладони, легко щекотя внутреннюю сторону — словно подбадривал. Девушка слабо фыркнула на знакомый жест, взглянув вниз, и коротко сжала его пальцы.       Нога в ногу, они приблизились.       Перед бывшей воспитанницей возник камень — сверху он был усыпан известковой пылью, а внизу порос деликатными кристаллами. Она вздохнула. Изо рта пошёл пар — облачный, медленный. Будто дым.       Мэй молча поклонилась.       Выгравированное имя в ответ смотрело на неё без укора.       Её губы приоткрылись.       — Зажжём? — спросила она, указывая на курильницу.       Но когда кицунэ обернулась, огниво уже ждало на чужой ладони. Сам Кадзу выглядел сосредоточенно, протянув ей мешочек с необходимым.       Она кивнула ему, прежде чем ступить к надгробию. Уже понятным образом достала кремень, кресало, тонкую палочку и трут. Последний напоминал рыхлую вату.       Затем она осторожно приоткрыла банку, где лежали благовония. Признаться, те отсырели на морозе, однако бросить их показалось ей оскорбительным; нельзя не зажечь огонь для той, кто зажигала его для тебя.       Мэй приложила волокна трута к кремню. Два удара сталью о камень высекли пару искр. Дальше она начала раздувать тлеющий трут, пока к её лицу не потянулся белый след и серная палочка не вспыхнула.       Девушка поднесла трепещущий язык пламени к курильнице.       Жди, произнёс женский, ещё молодой голос в её голове. Ты торопишься к пламени, не создав дым.        Мэй было столько же, сколько госпоже Сумико, когда ей поручили новую и единственную воспитанницу. Стала ли она терпеливой?       Благовония, тем временем, и вправду подхватили разведённый огонёк. Их аромат отдавал горечью, завиваясь к пустому небу. Так пахла вина.       Стала ли она как дым?       — Могла бы сама, — тихо напомнил ниндзя, когда девушка вернула ему мешочек. Та улыбнулась.       — Нет сил. К тому же, так правильнее.       Действительно, было в этом что-то почти безнравственное и кощунственное — как можно использовать магию на могиле женщины, которую она погубила?       Стала ли она как огонь?       В этот день случился самый долгий визит. Не потому, что Мэй скучала, и вряд ли просто из-за тишины кладбища. Тем не менее, прогулка затянулась, а щёки обоих — порозовели. Даже когда синоби мотнул головой на дорогу, их задержали.       У храмов, как водится, часто жили кошки, просто девушка никогда не встречала их близко. Кадзу лишь объяснял: пугливые. Направляющееся к ним животное, очевидно, не подтверждало эту характеристику. При этом оно село недалеко от мужчины, который отошёл к деревьям.       Мэй оставалось только наблюдать за тем, как зверь сначала моргал на него, потом бодал его голени. Саму кицунэ кошки не слишком любили, а потому уголки её губ приподнялись.       Синоби покачал головой, вернувшись.       — Что?       — Это добрый знак, — произнесла она.       Кадзу тоже усмехнулся.       — Или теряю хватку? Не пугаю?       Ветер, наконец, подул с прежним порывом, и девушка накрыла курильницу крышкой. Зелёные ветви, принесённые мужчиной, украсили центр стелы.       Однако она внезапно замолчала. Серые лапы перед ней свернулись; кошка неожиданно опустилась на плиту надгробия.       Свист зимы в ушах. Стала ли она как госпожа Сумико?       Через пару мгновений кицунэ поклонилась месту захоронения последний раз. Пасмурность и вечное раскаяние застудили её нутро. Снег же похрустывал под ногами.       Уже у дороги она почувствовала, как ниндзя поправил ворот её кимоно, запахнув его плотнее вокруг шеи. Мэй мягко посмотрела на горизонт.       Стала ли?