Never be afraid to be YOURSELF!

      Экран смартфона в полумраке комнаты казался неоправданно ярким, почти агрессивным. Петя листал ленту машинально, пока не наткнулся на свежую сториз Ильи: тот стоял с маркером в руке, а над его головой красовалась размашистая надпись: «Never be afraid to be YOURSELF!» и отметка магазина «Dick's house of sports».       Он заблокировал телефон и отложил его на подушку, чувствуя, как в груди начинает разрастаться знакомое, липкое чувство — смесь нежности к этому нелепому парню и жгучего, ядовитого раздражения на его наивность.       Петя смотрел в потолок, и в голове, как заезженная пластинка, крутились обрывки псалмов, перемешанные с сухими формулами из университетских учебников. Он — старший. Тот, кто должен был стать мостом между традицией отца и современным миром. Отец Олег всегда смотрел на него с немой гордостью: «Пётр — это камень». И Петя старался соответствовать, быть этим камнем, на котором держится спокойствие матери, уверенность Вани, детство Коли. Но сейчас этот камень крошился внутри, превращаясь в мелкий, острый песок. Быть «собой» для него означало не просто признание в симпатии к парню, это означало признать, что вся его жизнь — филигранно выстроенная ложь, декорация, которую он возводил годами, чтобы не разочаровать тех, кто в него верит. Каждое воскресенье в храме он чувствовал себя шпионом в тылу врага, и этот когнитивный диссонанс выедал его изнутри, как кислота. И если Илья — это полёт и чистое небо, то Петя — это подвал, где заперты все «неудобные» чувства, обмотанные цепями долга и совести, похлеще чем на «Спартаке».       Петя снова взял телефон, сделал скриншот и отправил его Илье, пальцы казались чужими и тяжелыми. Ответ прилетел почти сразу — Илья был в восторге, сыпал эмодзи и явно смаковал момент своего триумфа. Петя читал сообщения, методично терзая указательным пальцем кожу у ногтя, пока не почувствовал резкую, отрезвляющую боль. На коже выступила крохотная капля крови, он слизнул её, ощущая металлический привкус, и быстро напечатал:

Petr

"Дом спорта членов"

Смешное название для магазина, Илья

Ну я так прочитал

      Это был его привычный панцирь — превратить всё в плоскую, немного надменную шутку, чтобы не дать себе захлебнуться в собственной серьёзности. Илья в ответном кружочке предсказуемо зашелся смехом: на видео он жмурился от солнца, ветер трепал его волосы, и он выглядел таким чертовски свободным, что Пете захотелось зажмуриться.       — Петь, ну ты чего, это же в честь основателя, — он засмеялся.       — Ну и это же просто мотивашка для фанатов.

Petr

Рад, что тебе весело

Тебе легко это постить

А мне нельзя быть собой, Илья.

Вообще никогда.

      Он молчит, Илья молчит тоже. Оба онлайн, но в ответ ни одного сообщения, зато в чат льётся поток новой информации записанной шёпотом в голосовом.       — Если здесь узнают про нас — моей карьере конец. Но дело даже не в коньках, не в этом. Ты хоть понимаешь, кто мой отец? Я старший брат, Илья, на меня смотрят Ваня и Коля, Даша верит, что я — её скала. Если я «стану собой», я уничтожу их мир. Я не просто прячусь, я каждый день вру тем, кого люблю больше всего. Пока ты там «не боишься», я здесь учусь ненавидеть себя так, чтобы никто другой не успел сделать это вперёд меня.       Самое страшное было не в том, что скажет общество или федерация. Самое страшное Петя уже давно сделал сам — он впитал эту брезгливость к самому себе с молитвами отца. Его внутренняя гомофобия не была агрессивной, она была скорее аналитической. Он препарировал свои чувства к Илье, как биологический образец, и видел в них только патологию или ошибку системы.       «Это пройдет» — говорил он себе в девятнадцать.       «Это просто усталость» — врал он в двадцать один.       Теперь ему двадцать три, и отрицать очевидное стало физически больно, но принять это — значило согласиться с тем, что он «сломан» и «с браком».       Он смотрел на Илью и видел существо другого вида: чистое, не тронутое этой ржавчиной вины. Ему хотелось не просто быть с Ильей, ему хотелось иметь его способность не рефлексировать над каждым движением сердца. Петя чувствовал себя старым, изношенным механизмом рядом с новым, блестящим смартфоном. Он был «неправильным» по определению, и это знание пропитало его кости глубже, чем спортивная дисциплина.       Илья ответил через пару минут, и в его тексте сквозило американское «всё решаемо», которое сейчас казалось Пете верхом кощунства: «Блин, Петь, ну так переезжай ко мне. Чё ты там мучаешься? Снимем хату, будешь здесь. Заберешь потом своих, если захочешь, в чём проблема-то?»       Петя посмотрел на экран и горько, почти беззвучно усмехнулся.

Переезжай.

      Как будто можно просто собрать жизнь в чемодан и вырвать корни из земли, которая пропитана ладаном, ожиданиями и многовековым «надо». Слово «переезжай» ударило по ушам, как фальшивая нота. Петя зажмурился и представил, как оставляет свой факультет прямо перед дипломом, свои исследования, своих братьев. Ваня только-только обретший путь, и Петя был единственным, кто был с ним поистине на одной волне. Коля вообще ещё ребенок, который привык, что старший брат всегда поможет с математикой. Уехать — значило предать их всех. Бросить Дашу, для которой Петя был единственным безусловным доказательством того, что её любят.       Для Пети мир был паутиной связей и обязательств, где каждый твой шаг тянет за собой десятки других жизней. Он не мог просто вырезать себя из этого полотна. Он был вшит в него слишком крепко, по самую шею, и любой рывок означал, что он разорвет в клочья не только себя, но и всех, кто ему дорог.

Petr

Переезжай?

      Напечатал он, и его буквально трясло от осознания этой пропасти между ними. Снова загорелось сказать так много, что букв бы нехватило.       — Илья, ты вообще в реальности живёшь? Мне двадцать три года, у меня университет, диплом, братья, за которых я в ответе. Ты правда думаешь, что я могу прийти к отцу и сказать: «Знаешь, папа, я поехал жить с парнем в США, удачи с приходом»? Ты живешь в мире, где всё — выбор, а я живу, где всё — долг. Такая разница. И этот твой... лозунг на стене... издевательство.       На той стороне воцарилась долгая, вязкая тишина. Петя сидел, обхватив плечи руками, и чувствовал, как его колотит мелкая дрожь. Он выплеснул всё, и теперь ему было стыдно, страшно и бесконечно одиноко в этой своей правоте. Зато каконец телефон ожил — то было видео, очередной кружочек. Илья сидел в машине, в полумраке салона, от его недавнего драйва не осталось и следа. Он молчал долго, просто глядя в камеру с какой-то отчаянной, беспомощной нежностью, а потом тихо, почти шепотом, произнес:       — Прости. Я... я реально не думал. Я думал, ты просто загоняешься из-за карьеры. Я не знал, что у тебя там такое, не думал. Я дурак, Петь, просто хотел, чтобы нам было проще. Я не знаю, как это исправить... И «всё будет нормально» тут не скажешь, потому что это не так. Но я рядом. Хотя бы так, и если тебе нужно на кого-то злиться — злись на меня. Я хотя бы могу это выслушать, со мной тебе можно быть любым. Даже если ты сам себя за это ненавидишь.       Петя отложил телефон и закрыл глаза, прижимая ладони к лицу. Злость ушла, оставив после себя только звенящую тишину. Он снова ковырнул уже подсохший заусенец и прикусил сухую губу, чувствуя тупую, успокаивающую боль. Илья не спас его и не решил проблему, он просто предложил стать контейнером для его боли, не понимая, что эта боль бесконечна.       Никакого выхода не было. Завтра Илья пойдет на очередную тренировку в своем свободном мире, а Петя наденет маску «правильного сына» и пойдет на учебу, а потом — на каток, где каждое движение будет выверено до миллиметра, как и его ложь. Он так и не ответил на видео. Он просто выключил телефон и остался сидеть в темноте, зная, что «be yourself» для него навсегда останется просто набором букв на стене американского магазина.