ПОДАРОК

Рой Хартвелл обернулся, когда услышал тупой удар о черепушку новенького. Баскетбольный мяч отскочил в сторону и несколько раз подпрыгнул вверх, отталкиваясь от асфальта. Итан упал на землю, а его сокамерник-мексикашка медленно потащил парня к лавке, чтобы дать ему полежать, пока не придет в себя. — Теплый прием, — выдохнул Ник, сидящий рядом с Ройем, и затянулся. Сизый дым вырвался изо рта, на мгновение окутав его лицо призрачной вуалью. Он скуривал по три туго набитые самокрутки в день — привычка, давно ставшая частью его самого. Ирландцу даже дали прозвище «Дымарь». — Это естественный отбор, — бросил Рой, не поворачиваясь. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Тогда почему так пристально уставился? — Ник покосился на товарища, хитро прищурившись. — Не на новенького ли? По телу Хартвелла от поясницы до плеч пробежалась целая гурьба мурашек — будто ледяные пальцы скользнули вдоль позвоночника. Он резко обернулся на Ника. Брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. В воздухе повисло душное напряжение. Ник на мгновение замер, поймал этот тяжёлый взгляд, а потом вдруг отвёл глаза и улыбнулся уголками губ, так, что улыбка получилась не насмешливой, а виноватой. — Понял, — тихо добавил он, снова затягиваясь. Дым, клубясь, поплыл между ними, скрывая неловкость момента. Рой молча отвернулся. «Шутник, блять…» Где‑то внутри тело выдало реакцию — не гнев, нет, а что‑то более сложное, о чем он не хотел сейчас думать. Рой Энтони Хартвелл родился в семье итальянских иммигрантов. Отец работал на скотобойне, мать была официанткой. Они жили в гетто. Болезненное мировоззрение формировалось с пеленок. В шестнадцать лет попал в исправительную школу за угон автомобиля. К двадцати пяти годам окружил себя единомышленниками, или как позже агенты написали в личном деле — «организовал преступную группировку». Переехал в Чикаго. Женился. Через год потерял жену в перестрелке. Ходили слухи, что за этим стоял сам Рой. Еще через два года организация набрала более двухсот активных членов и имела связи с другими такими же «клубами по интересам» в Нью‑Йорке и Детройте. Оттуда и пришел Ник — рыжеволосый ирландец, быстро ставший для Хартвелла почти как брат. Рой избегал выходов в свет — тусовки, пресса — лишнее внимание и пустые понты. Жил в тени, в мире, который вокруг себя обустроил согласно своим запросам, пока два года назад ФБР не постучалось в дверь с немым вопросом: «Когда будем платить по счетам?» Мужчина пошел на сделку и получил смешной срок — двадцать один год, из которых отсидеть планировал еще более смешные пять лет, подать прошение в Федеральный суд и вернуться к делам. На прошлой неделе Хартвеллу исполнилось тридцать семь лет. В колонии Рой был на особом счету. К нему обращались «Судья». Мелкие конфликты, личностные разборки, несправедливость со стороны охраны или руководства тюрьмы, крупные стычки между бандами — особенно часто между скинхедами и черными — все проходило на ковре в камере Роя. Ковер ему подарил Глеб Ростиславович после длительной беседы в кабинете. Ник несколько раз задавал вопрос, что же происходило за закрытой дверью, но мужчина всегда выдавал разные версии, а значит ни одна из них не была истиной. Может правду нужно было искать между строк? «Я тогда только поступил сюда, мы с ним проводили много времени вместе. Он все предлагал бренди, а я отказывался. Тогда Глеб…сказал что-то вроде: — Мне нужен свой человек среди заключенных, но не крыса. Не нужно сплетничать и доносить, нужно авторитетно урегулировать любой вопрос, не доводя его до этого кабинета, а значит и до органов управления. — И ты хочешь, чтобы это был я? — Да. Глядя на тебя со спины тут половина дует в штанишки! — Это страх. Они наслышаны о моих похождениях на свободе, но совсем скоро поймут, что я одинок и бессилен. Здесь я не могу никого купить. — Деньги — это власть за стенами, но у нас, внутри стен, власть держится на уважении. Уважай — и тебя будут уважать. И я задумался над его словами. Пять месяцев я постепенно закладывал каждому из присутствующих в голову, что я безмерно прав в своих взглядах. Что я чертов Ной, и моя миссия — их спасение. Ковер, который появился в моей камере, стал местом откровений любого, кто был обвиняемым или обвинял. А я сам стал — Судья.» Итан очнулся от тупой, тягучей боли в затылке — она пульсировала, будто кто‑то стучал изнутри кулаком по черепной коробке. Он приоткрыл глаза, но сразу зажмурился: свет лампы над головой резал зрачки, рассыпаясь искрами во время моргания. Юноша лежал на жёсткой койке с продавленным матрасом, укрытый грубым больничным одеялом — колючим, пахнущим старой шерстью. Воздух в лазарете был спертым, с нотами лекарств и металла, будто здесь никогда не открывали окон. Где‑то за стеной, глухо перекликались голоса, а совсем рядом тикали часы. Память возвращалась обрывками. Баскетбольная площадка. Смех. Мяч в руках у кого‑то — большой, оранжевый, прыгучий. Потом — вспышка, удар, тёмная волна, накрывшая с головой. «Баскетбольным мячом… по голове», — наконец сложилось в голове Итана. Он осторожно повернул голову влево, но даже это оказалось слишком резко. Комната качнулась, поплыла перед глазами:белые стены с облупившейся краской, окно с решеткой, за которым серело раннее утро, шкаф с аптечными флаконами, стол с исписанными вдоль и поперек бланками.  Дверь скрипнула, и в палату вошёл невысокий мужчина в белом халате — тюремный врач.  Он двигался очень заученно. Остановившись у койки, коротко кивнул Итану. — Ну, что, — произнёс низким спокойным голосом, — как голова? — Болит… — тихо ответил юноша, с трудом фокусируя взгляд на докторе. Врач молча кивнул. - Конечно болит. Тебя не подростки мячом огрели. Весь день здесь валяешься. И всю ночь, между прочим. - Да? Я что пропустил ужин? Несколько секунд доктор молчал, глядя то на Картера, то куда‑то в сторону. — Теперь с тобой в порядке, я уверен, — сказал он с легкой улыбкой. — Ты пришёл в себя, ты голоден, сотрясение лёгкое. Можешь идти. Просто пару дней избегай повторения ситуации. Мужчина достал из кармана халата шоколадную конфету в бумажной обертке и положил ее на тумбочку рядом с кроватью. Не с пафосом, не как подачку, а просто — будто так и должно быть. — Угощайся. В голове крутились истории про унижения на пороге камеры, про вечный страх за спину и то, что ниже. Но реальность оказалась иной. Вместо хаоса — чёткий распорядок. Вместо звериной агрессии — коллективная сдержанность и терпимость. Надзиратели никого не избивали, лишь отдавали команды бесстрастным тоном; сокамерники не испытывали Итана на прочность. Картер всё ещё ловил себя на том, что ждёт подвоха, что вздрагивает от громких звуков и избегает зрительного контакта с окружающими . Но день шёл за днём — и постепенно напряжение отпускало. За спиной было уже четыре спокойные ночи. Мир, окружающий Итана, вдруг стал жестким, регламентированным до мелочей, но не жестоким. Большинство заключенных общались с семьями, получали передачки и обменивались по кругу сигаретами и печеньем. Людей здесь по кругу не пускали. Это все — местный устав — был результатом многолетнего труда Каменева Глеба Ростиславовича. Кабинет начальника тюрьмы располагался на втором этаже административного корпуса — просторный, с высокими потолками и тремя узкими окнами, забранными решётками.  Помещение главным образом выдавало гордость хозяина за свое учреждение. Стены были отделаны тёмным дубом — добротно, с чёткими линиями панелей. Над массивным письменным столом из того же дерева висел портрет президента США, а рядом — большая карта штата с отмеченными точками других исправительных учреждений. Рядом — неприглядная табличка с девизом: «Справедливость. Порядок. Исправление». На противоположной стене целая галерея наград и грамот: «Благодарственный сертификат за снижение уровня рецидивизма на 18 % за 2023 год» «Благодарность от департамента юстиции за внедрение программы профессионального обучения заключённых» «Диплом за лучшее содержание инфраструктуры среди тюрем региона» Под грамотами — витрина с символикой «Железных ворот»: шевроны, старые ключи от камер, копия приказа о формировании колонии и, в центре, — медаль «За безупречную службу в системе исполнения наказаний», которой мужчина особенно гордился. Итан представлял себе это место совсем не так, когда охрана повела его на «беседу». В голове было что-то вроде карцера, но, провалившись в скрипучее кожаное кресло, юноша ощутил себя безопасно. — Ну чего, дружочек, присаживайся. Сейчас посмотрим, что я тебе подобрал, — Каменев раскрыл ящик стола и достал оттуда файл, набитый бумагами. Внимание заключенного, сидевшего напротив, это не привлекло. Намного интереснее тому было вникнуть в детали: прочесть каждую надпись на разноцветных грамотах, заметить слой пыли на семейной фотографии, спрятанной в высокий сервант. — Ну конечно. Пойдешь в архив библиотеки.