Обитатели Фронтовой

1943 год. 16 марта. Неизвестные леса, отдалённые от прямых и серьёзных сражений. Немецкий лагерь. Утро. Солнце светило блёкло и робко, пробиваясь сквозь деревья, разливая свет золотистыми, тёплыми пятнами. Небо было светлым, почти белёсым, соответствуя раннему утру. Клубился туман, оседающий молочной дымкой так, что не было видно ничего на расстоянии больше трёх метров. Большинство бойцов в лагере ещё спали. Их тихое дыхание и посапывание разносились вместе с ветром, создавая ощущение чего-то затаённого, выжидающего, будто это не лагерь, а берлога дикого зверя в спячке, который вот-вот проснётся. Но был и один солдат, что в это утро не спал. Не мог позволить себе эту роскошь. Тощий и высокий, изящный человек пробирался по лесу, раздвигая длинные, пушистые, изумрудные хвойные ветви. Его бледная кожа и серая форма сочетались с туманом, и был бы он совсем незаметен, словно призрак, если бы не одно «но». Волосы. Ярко-рыжие, кудрявые, до середины шеи, с одной вечно выбившейся и обычно лежащей на лице прядью. Официально он был переводчиком, так как русский был ему вторым родным, и знал он все тонкости языка, от алфавита и до жаргонных пословиц. Но это лишь официально, а на деле был он мальчиком на побегушках, которого отправили в лес искать и отстреливать русских солдат и партизан, только вот за всё время ни разу так ни с кем и не столкнулся. Но в этот день что-то изменилось. В глуши, среди  величественных сосен, где-то справа послышался внезапный звук. Вдох. Резкий, человеческий вдох. Немец замер, прислушиваясь, всем своим существом обратившись в слух. По лесу разносились приглушённые звуки. Щебет каких-то мелких птиц, скрежет коры от прыжка белки, падение шишки и...тихий стон боли. «Не послышалось...» — пронеслось в голове переводчика. Дыхание сбилось, сердце забилось где-то в горле, отзываясь пульсирующим, пронзающим холодом во всём теле. Он медленно, очень медленно, словно крадущийся кот, пошёл на звук. Ветки неприятно царапали лицо и цеплялись за одежду. Спустя какое-то время он вышел на поляну. Там, прислонившись к дереву, сидел человек. На вид ему было где-то шестнадцать лет, глаза васильковые, а волосы волнистые и тёмные, чуть-чуть длиннее, чем принято, правая рука была неестественно выгнута. Партизан. И у него перелом. Заметив немца, парень потянулся к валявшемуся рядом ножу, завопив с угрозой: — Не подходи, выродок гитлеровский! Прирежу! Рыжеволосый оторопел, бросил на землю, в сторону, винтовку, поднял руки в жесте мира и тихо заговорил на чистом русском, без малейшего акцента: — Я... я тебя не трону... Я с миром... Его самого колотило от страха и жалости, вид раненого, испуганного и оттого злого, как дикий зверёк, человека разрывал сердце. Партизан смотрел на переводчика не отрывая взгляд, остановившись на льдисто-голубых, больших и выразительных глазах с длинными рыжими ресницами, в которых сейчас плескалось столько эмоций и мыслей, что трудно было разобрать. И, конечно, его повергал в шок такой чистый язык. — Карманы выворачивай. — буркнул русский. — Откуда мне знать, что у тебя там пистолет не припрятан? Рыжеволосый послушно, не делая резких движений, по очереди показывал пустые карманы, из одного выкинув небольшой нож, осторожно говоря: — Я просто помочь хочу... у тебя рука сломана...Плохо не сделаю... Партизан смотрел скептично, сощурив глаза. Когда немец закончил с карманами, он нехотя указал взглядом на сломанную конечность, как бы немо разрешая помочь. Рыжий, всё ещё осторожно, боясь спугнуть, подошёл ближе, присел на корточки перед русским, коснулся, проверяя реакцию. — Я, конечно, не медик... — бормотал он себе под нос, — но помочь попытаюсь. Он буквально вился вокруг партизана, отрывая от нижней части своей формы полосы ткани и ими приматывая к руке более-менее ровную палку, создавая что-то вроде шины. Партизан сидел, впиваясь в немца взглядом, выискивая слабые места, куда можно было бы ударить. Немец помог ему подняться и даже попытался улыбнуться, хоть и вышло жалко. А партизан,  не веря в эту бескорыстность и доброго Фрица,ожидая что сейчас этот спектакль кончится и его возьмут в плен или начнут пытать, как только поднялся, со всей силы ударил немца в солнечное сплетение и бросился наутёк. Вскоре парень скрылся в тишине леса, оставив позади согнутую пополам фигуру, судорожно хватавшую воздух. Отдышавшись, рыжий поднял винтовку и нож, направился в сторону лагеря. Почти дойдя, он остановился в лесу. Это место было ему до боли знакомо. Здесь почти никто и никогда не появлялся, это место не было видно из лагеря, и главным его ориентиром был пень. Немец достал ножик из кармана. Он был резной, серебряный, остро наточенный, явно не боевой — подарок от отца. Холодный металл коснулся кожи на руке, выпуская из-под себя красные струйки. Снова. Снова. И снова. Всё он делал механически, уже до скрежета зубов привычно. Чтобы свои же не расстреляли, он сам оставлял на своём теле раны, якобы боевые или от ловушек. Закончив, он не стал обрабатывать или даже хотя бы протирать, просто опустил рукава, и те тут же пропитались алым..                                               ***