Корректор

Район старых доков к трём часам ночи вымирал окончательно. Даже крысы, кажется, уступали эту территорию призракам и тем, кому свет фонарей был противопоказан по роду занятий.    Лесли не поехал домой сразу. Домой нужно было приносить тишину и чистоту, а от него пока ещё пахло переулком. Нужно было промежуточное звено. Ритуал очищения перед входом в храм.   Машина свернула в лабиринт ржавых контейнеров и остановилась у неприметного ангара с вывеской «Ремонт хронометров. Дж. Уитмен». Вывеска была старой, выцветшей, и никто в здравом уме не понёс бы чинить дорогие часы в эту дыру. Но те, кто знал, сюда приезжали не за починкой.   Он постучал условным стуком — три коротких, пауза, два длинных. В глубине ангара зажёгся тусклый свет, лязгнул засов, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить одного человека.   Внутри пахло машинным маслом, старым металлом и почему-то корицей. Мастерская «Часовщика» была завалена хламом: разобранные механизмы, груды шестерёнок, циферблаты без стёкол. Но в дальнем углу, под яркой лампой, стоял верстак с безупречным порядком — лупа, пинцеты, маленькие отвёрточки. И человек за ним.   Джереми Уитмен, он же «Часовщик», был сухоньким стариком с пальцами, похожими на птичьи лапки, и глазами, которые видели всё и ничему не удивлялись. Говорили, в молодости он был лучшим взломщиком сейфов на побережье, пока не угодил в тюрьму, где и научился часовому делу у одного старого мастера. Теперь он сидел здесь и обслуживал тех, кому нужно было превратить краденое в наличные, не задавая лишних вопросов.   — Опять ночная смена, Одди? — скрипнул Часовщик, не поднимая головы от механизма, который он изучал под лупой. — Смотри, свалишься. От ночных смен глаза портятся.   — Мои глаза в порядке, — Лесли положил на край верстака тяжёлые золотые часы Тони «Буратино» Марчелло. — Оценивай.   Часовщик отложил лупу, взял часы, повертел в руках, поднёс к уху, прислушиваясь к ходу механизма. Его тонкие губы скривились в брезгливой усмешке.   — Дерьмо. Китайская подделка под швейцарский бренд. Механизм ревет, как больной бегемот. Позолота сотрётся через месяц. Тот, кто это носил, явно не разбирался в качестве. Хотел казаться богаче, чем был на самом деле.   — Это заметно, — сухо согласился Лесли.   — Тысяча. Максимум. — Часовщик назвал цену, не глядя на посетителя. — И то из уважения к тебе.   — Двенадцать сотен.   Часовщик наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на уважение. Торговаться с ним осмеливались немногие.   — Одиннадцать. И это моё последнее слово. Комиссия у меня фиксированная, ты знаешь. Мне тоже нужно есть.   Лесли кивнул. Спорить дальше не имело смысла. Цена была честной, по местным меркам даже щедрой. Часовщик никогда не обманывал постоянных клиентов — это было бы плохо для бизнеса.   — Наличными, как обычно? — спросил старик, доставая из-под верстака потрепанную расчетную книгу.   — Как обычно.   Часовщик сделал запись кривым, старческим почерком, потом отсчитал пачку купюр из металлического ящика, запертого на два замка. Лесли взял деньги, пересчитал беглым, профессиональным взглядом, и убрал во внутренний карман пальто.   — Слышал новости? — Часовщик вернулся к своему механизму, делая вид, что вопрос неважен. — Говорят, в переулке за «Калипсо» кого-то нашли. Без глаз.   Лесли замер на полсекунды. Ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать паузой.   — Город большой. Слухи разносчивые.   — Ага, — Часовщик хмыкнул. — Только слухи обычно не приносят мне на оценку часы с руки покойника через три часа после того, как его нашли. Я, Одди, часы слушать умею. Они много чего рассказать могут. Например, что их сняли с ещё тёплого запястья.   В мастерской повисла тишина. Только механизм под пальцами старика тикал — мерно, неумолимо.   Лесли смотрел на сгорбленную спину Часовщика. Тот не оборачивался, но его пальцы чуть заметно дрожали. Блефовал? Проверял? Или просто давал понять, что знает больше, чем говорит, и это знание — тоже товар, который когда-нибудь можно будет продать?   — Интересная теория, — голос Лесли остался ровным, бархатным. — Только я, Джереми, занимаюсь доставкой. Приношу вещи. Откуда они берутся — не моя забота. Ты же знаешь правила.   — Правила я знаю, — Часовщик кивнул, не оборачиваясь. — Я просто к тому, что полиция, говорят, ищет маньяка. А маньяки — они нервные, следов много оставляют. Ты, Одди, всегда был аккуратным. Таким и оставайся. Я свои комиссии терять не хочу.   Лесли улыбнулся. Той самой, безупречно вежливой улыбкой официанта, которая ничего не значила.   — Я никогда не горю, Джереми. Ты же знаешь.   — Знаю, — старик наконец обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное — смесь страха и уважения, которое испытывают перед явлением более высокого порядка. — Поэтому ты еще жив. Иди уже. Светает скоро.   Лесли вышел из ангара так же бесшумно, как вошёл. Ночь по-прежнему висела над доками сырым, тяжелым пологом, но на востоке, над заливом, уже начинала брезжить бледная, серая полоса.   Садясь в машину, он ещё раз прокрутил в голове разговор. Часовщик — проблема. Не сейчас, не завтра. Но когда-нибудь его знание может стать опасным. Старик умён.. осторожен, но умён — значит, непредсказуем. Умён — значит, может просчитать варианты. А просчитав, может решить, что выгоднее продать информацию тем, кто заплатит больше.   Лесли завёл двигатель. Выезжая с территории доков, он уже мысленно поставил мысленную пометку в своём внутреннем журнале: «Часовщик. Потенциальная погрешность. Наблюдать. В случае необходимости — корректировка».   Но это будет потом. Сейчас его ждал дом. Ждала мать. Ждала тёплая вода, чтобы смыть с рук запах переулка, и утренний чай, который он заварит ей ровно в семь, с двумя ложками мёда, как она любит.   Машина растворилась в предрассветных сумерках, унося человека, который только что получил первое предупреждение о том, что даже в мире теней есть те, кто смотрит слишком пристально. И которые однажды могут захотеть заглянуть под маску.