Корректор

Три дня. Три дня без сна, без еды, без остановки. Только экран компьютера, тускло мерцающий в темноте квартиры, и стопки бумаг, растущие на полу, как грибы после дождя.   Юкон сидел за столом, в который раз перечитывая документы с флешки. Имена, даты, суммы. Расшифровки телефонных разговоров. Фотографии встреч в тыльных комнатах «Калипсо». Сканы счетов в офшорах. И одна папка, которую он открывал снова и снова, каждый раз надеясь, что ошибся, что это неправда, что можно проснуться.   «Солнышко. 1979».   Он открыл её в первый раз на второй день, когда глаза уже слезились от напряжения, а кофе в термосе закончился и сменился водой из-под крана. Открыл и перестал дышать.   Там было все. Расшифровки переговоров Брикнера с главарем банды, захватившей детей. Не официальные протоколы, которые потом переписали, а записи, снятые скрытым микрофоном, которые кто-то сохранил и спрятал на двадцать лет.   Голос Брикнера, молодой, самоуверенный, торгующийся, как базарный торговец: «Задержите штурм на два часа — и я гарантирую вам коридор». «Ещё час — и мы договоримся о сумме». «Мне плевать на детей, мне нужно закрыть дело чисто. Сделайте так, чтобы они не заговорили».   Юкон читал, и внутри него что-то умирало. То немногое, что ещё оставалось живого после всех этих лет, после фотографии в кармане, после бессонных ночей и бутылок дешёвого виски.   «Двадцать лет. Двадцать лет я винил себя. Двадцать лет я просыпался в холодном поту, думая, что мог бы сделать что-то иначе. А он просто торговался. Торговался за их жизни.»   Он не помнил, как оказался на полу. Просто вдруг понял, что сидит, прижавшись спиной к стене, и смотрит в одну точку. Фотография детей лежала рядом, выпав из кармана. Улыбающиеся лица смотрели на него с укором.   — Простите, — прошептал он. — Простите, что не знал. Простите, что поверил им.   Ответа не было. Только тишина, густая и вязкая, как смола.   На третий день позвонила Вера.   — Джонс, ты где пропал? Я уже второй день названиваю.   — Работаю, — голос был хриплым, чужим. Он не говорил два дня, только читал и курил.   — Слушай, я изучила то, что ты мне дал. Это... это не просто сенсация, Джонс. Это конец эпохи. Если все подтвердится, Брикнер сядет навсегда. Вместе с половиной городского совета.   — Подтверждается. У меня есть еще.   Пауза. Вера умела чувствовать такие моменты.   — Что ещё? Джонс, что у тебя?   — Приезжай. Увидишь.   Она приехала через час. Вошла в квартиру, оглядела горы бумаг, пустые чашки, пепельницы, заваленные окурками. Посмотрела на Юкона — небритого, с красными глазами, осунувшегося за три дня на десять лет.   — Господи, Джонс... Ты себя убиваешь.   — Не успею. Брикнер убьёт быстрее, если узнает. — Он протянул ей папку. — Вот. Читай.   Вера села за стол, раскрыла папку. Читала долго, молча, только иногда хмурилась или покачивала головой. Юкон стоял у окна, курил и смотрел на город.   — Это... — голос Веры сел. Она прокашлялась. — Это «Солнышко», да? То самое дело?   — То самое.   — Откуда это, Джонс? Кто тебе дал?   — Не могу сказать.   Вера подошла к нему, встала рядом. Смотрела на его профиль — жёсткий, обветренный, с тенями под глазами.   — Ты влез в очень тёмную историю. Я чую это за версту. Такие документы просто так не падают с неба. За ними стоит кто-то, кто хочет уничтожить Брикнера. И этот кто-то использует тебя.   — Я знаю.   — И тебя это не останавливает?   Юкон повернулся к ней. В его глазах было что-то, от чего Вера отшатнулась. Не безумие — хуже. Абсолютная, непробиваемая пустота.   — Меня уже ничто не остановит, Вера. Двадцать лет я носил эту фотографию в кармане и думал, что виноват. Что я не успел, не смог, не додумал. А теперь я знаю правду. И тот, кто мне эту правду дал, может хоть каждый день убивать по человеку на моих глазах — я не скажу ни слова. Потому что он дал мне то, чего я не мог получить двадцать лет. Он дал мне возможность закрыть этот счёт.   Вера молчала долго. Потом кивнула, убрала папку в портфель.   — Я запущу это завтра утром. Первую порцию. Дальше будем смотреть по реакции. Но ты, Джонс... ты береги себя. Когда эта бомба рванёт, осколки полетят во все стороны. И многие из них — в тебя.   — Я знаю.   Она ушла, оставив после себя запах духов и тревоги. Юкон остался один. Подошёл к столу, посмотрел на фотографию детей.   — Завтра, — сказал он. — Завтра все начнётся.   Ночь.   В дверь постучали ровно в полночь. Юкон не удивился. Он ждал этого стука, сам не зная почему. Открыл.   На пороге стоял курьер — молодой парень в синей униформе, с конвертом в руках. Стандартная процедура, сотни раз виденная. Только конверт был нестандартный — плотная кремовая бумага, без марок, без обратного адреса.   — Вам. Без отметки отправителя.   Юкон взял конверт, закрыл дверь. Сел за стол, долго смотрел на знакомый почерк. Тот же, что на конверте после смерти Вентворта. Тот же, что на листке с вопросительным знаком в логове Кенни.   Открыл.   Внутри была флешка. Маленькая, чёрная, точно такая же, как первая. И записка.   «Детектив.   То, что вы сейчас чувствуете — не вина. Не горе. Это освобождение. Вы двадцать лет носили груз, который принадлежал другому. Теперь вы знаете правду. Используйте её.   Второй пакет — доверенность на управление счетами Брикнера в офшорах. Оригиналы. С его подписью. Я позаботился, чтобы они оказались у вас.   Следующий шаг за вами. Я буду наблюдать.   — Н.»   Юкон перечитал записку три раза. Потом аккуратно, почти ритуально, сжёг её над пепельницей, глядя, как чернеет бумага, скручиваясь в пепел.   Освобождение.   Он вставил флешку в компьютер. Открыл файлы. Счета, доверенности, номера, пароли. Все, чтобы перекрыть Брикнеру кислород. Все, чтобы он не мог сбежать, не мог купить адвокатов, не мог заплатить за молчание.   Юкон смотрел на экран, и вдруг понял простую вещь: Лесли не просто даёт ему оружие. Лесли делает его соучастником. Каждый файл, каждая цифра, каждая улика — это нить, связывающая их. Если Брикнер падёт, они падут вместе. Если правда выйдет наружу, они оба будут в ней замешаны.   Он не просто доверяет мне. Он привязывает меня к себе. Кровью. Деньгами. Молчанием.   Юкон откинулся на спинку стула, посмотрел на фотографию детей. Они улыбались, как улыбались всегда. Двадцать пять пар глаз, которые ничего не видели уже много лет.   — Я сделаю это, — сказал он им. — Я разрушу его. А потом... потом разберусь с тем, кто мне помог. Или он разберётся со мной. Но ваш счет будет закрыт. Обещаю.   Он достал телефон, набрал Веру. Короткие гудки, потом сонный голос.   — Джонс? Ты с ума сошёл? Три часа ночи.   — Вера, у меня есть еще. Доверенности на счета Брикнера. Оригиналы. Завтра с утра я тебе их передам.   Тишина. Потом — тяжёлый вздох.   — Ты понимаешь, что после этого обратного пути не будет? Для нас обоих.   — Понимаю.   — Хорошо, тогда завтра в восемь у меня. И Джонс... спасибо. За правду.   — Не за что. Это не моя правда. Я просто передаю.   Он нажал отбой и долго сидел в темноте, глядя на огни города. Где-то там, на Эспланаде, горел тёплый свет в окне шестого этажа. Там человек со звездой, наверное, тоже не спал. Тоже ждал. Тоже готовился к финалу.   Мы теперь связаны, Лесли Стюарт. Ты и я. Кровью, деньгами и тайной. Посмотрим, кто кого переживет.   Юкон подошел к окну, открыл форточку. Холодный воздух ворвался в комнату, разгоняя табачный дым. Завтра начнётся война. А сегодня была только тишина и ожидание.   Он достал фотографию детей, в последний раз посмотрел на улыбающиеся лица. Потом аккуратно убрал во внутренний карман пиджака. Туда, где раньше лежал жетон. Туда, где теперь лежала чужая тайна и его собственное, выстраданное право на покой.   — Скоро, — сказал он. — Скоро все закончится.   За окном завыла сирена — далеко, на окраинах. Город готовился к новому дню, не зная, что этот день станет последним для многих иллюзий.