Сгореть до тла

Кингс-Кросс встретил их утренней суетой. Дамблдор довёл их до барьера между платформами девять и десять — неприметной кирпичной стены, на которую обычные пассажиры не обращали внимания. Том смотрел на неё с сомнением, но Дамблдор лишь улыбнулся и кивнул: «Просто идите прямо. Лучше с разбега, если нервничаете». Том нервничать не собирался. Он поправил чемодан, бросил короткий взгляд на него — «встретимся на той стороне» — и шагнул в стену. Исчез. Он последовал за ним. Прошёл сквозь барьер, даже не зажмурившись — что ему какой-то кирпич? — и оказался на платформе девять и три четверти. Платформа гудела. Алый паровоз выпускал клубы пара, смешивавшиеся с утренним туманом. Дети в мантиях прощались с родителями, тащили чемоданы, перекрикивались через толпу. Совы кричали в клетках. Кто-то уже запускал в воздух пробки от сливочного пива. Где-то плакала первокурсница, не желавшая отпускать мать. Где-то старшекурсники с зелёными галстуками — слизеринцы — громко смеялись над шуткой, которую он не расслышал. Том стоял у края платформы и смотрел на паровоз с тем же выражением, с каким смотрел на свою палочку в лавке Олливандера. Это был взгляд человека, который нашёл то, что искал. — Идём, — сказал он, подходя. — Надо занять купе. Том кивнул и пошёл за ним. Впервые на его памяти Том Реддл позволил кому-то идти первым. Они нашли пустое купе в середине поезда. Том занял место у окна, он сел напротив. Чемоданы закинули на полку. Палочки — у каждого в кармане мантии, хотя они ещё толком не знали, как ими пользоваться. В коридоре гудели голоса: кто-то искал друзей, кто-то прощался, кто-то спорил из-за места. — Здесь много народу, — заметил Том, глядя в окно. — Много. — Я думал, нас будет меньше. — Волшебников вообще не так много, — сказал он. — Но достаточно, чтобы заполнить поезд. Том кивнул и замолчал. Он явно обдумывал что-то, глядя на мелькавшие за окном платформы. Дверь купе с грохотом отъехала в сторону. На пороге стоял мальчик — светловолосый, с острыми чертами лица и слишком дорогой мантией для первокурсника. Он оглядел купе, заметил свободные места и, не спрашивая разрешения, шагнул внутрь. — Здесь занято? — спросил он тоном, который ясно давал понять: даже если занято, это не имеет значения. — Уже нет, — сказал Том, и в его голосе появилась та самая холодная вежливость, которую он использовал со взрослыми. Мальчик сел, закинул ногу на ногу и посмотрел на них с откровенным любопытством. Он явно привык быть главным в любой компании и теперь оценивал потенциальных конкурентов. — Абраксас Малфой, — представился он. — Чистокровный, если вам это о чём-то говорит. — Том Реддл, — ответил Том. — И нет, не говорит. Абраксас чуть прищурился, но не обиделся — скорее заинтересовался. — А ты? — повернулся он к нему. — Велес Рейн. — Тоже не чистокровный? — Понятия не имею, — сказал он. — Сирота. — Оба сироты? — Абраксас поднял бровь. — Забавно. Обычно в этом поезде у всех есть родители, которыми они хвастаются. — Нам нечем хвастаться, — сказал Том, и в его голосе прозвучала сталь. — Пока что. Абраксас улыбнулся — тонкой, понимающей улыбкой. — Мне нравится этот ответ, — сказал он. — На какой факультет целитесь? Я, разумеется, на Слизерин. Все Малфои учились на Слизерине. Это даже не обсуждается. — Слизерин, — сказал Том без колебаний. Абраксас кивнул, явно одобряя выбор, и снова повернулся к нему. — А ты? — Ещё не решил. — Ну, — Абраксас усмехнулся, — на Слизерине тебе будут рады. Если ты, конечно, не магглорождённый. Но ты не похож на магглорождённого. У тебя лицо... не знаю. Как будто ты уже всё видел. — Может быть. — Загадочный, — протянул Абраксас, но без насмешки. — Ладно. Поживём — увидим. Оставшуюся часть пути они разговаривали. Абраксас рассказывал о волшебном мире — о министерстве, о Косом переулке, о квиддиче. Том слушал жадно, впитывая каждое слово, хотя старался не показывать своего интереса. Он задавал вопросы — точные, расчётливые, которые выдавали в нём острый ум. Абраксас, кажется, был впечатлён. Он сам он в разговоре почти не участвовал. Просто сидел у окна, смотрел на пролетающие мимо поля и думал о том, что Хогвартс всё ближе. Тележка с едой проехала по коридору, и Абраксас купил целую гору тыквенных пирожков и шоколадных лягушек. Том взял немного — из вежливости. Он не взял ничего. Ему не хотелось есть. Ему хотелось уже оказаться там. Когда за окнами стемнело, в динамике раздался голос: — Подъезжаем к Хогвартсу. Просьба надеть мантии и приготовиться к выходу. Том встал первым. — Начинается, — сказал он. — Начинается, — эхом повторил Абраксас и поправил галстук, которого пока не было. Он поднялся последним. Поправил мантию, проверил палочку в кармане и вышел в коридор вслед за Томом. Поезд замедлял ход. В окнах уже виднелись огни — далёкие, тёплые, манящие. Хогвартс. --- Часть двенадцатая: Распределение Они вышли на станцию Хогсмид — маленькую, тёмную, освещённую только фонарями. Огромный человек с косматой бородой — Хагрид, но он ещё не был лесничим, а всего лишь старшекурсником-помощником? Или это был кто-то другой? Он не помнил точно. Человек с фонарём громогласно объявил: — Первокурсники! Первокурсники, сюда! Оставляйте багаж, его доставят в замок отдельно. Идите за мной! Они пошли. Через тёмную тропу, через лес, где ветки хрустели под ногами. Кто-то из детей вскрикивал, спотыкаясь в темноте. Том шёл молча, глядя вперёд. Он — тоже. А потом тропа кончилась, и перед ними открылось озеро. Чёрное, гладкое, как зеркало. А на другом берегу, на высокой скале, возвышался Хогвартс. Замок сиял тысячами окон, и свет их отражался в воде, дрожа и переливаясь. Даже он, видевший рождение и смерть галактик, на секунду замер. Это было... красиво. Не в космическом смысле — в человеческом. — По четыре человека в лодку! — крикнул провожатый. Они сели в одну лодку с Томом, Абраксасом и какой-то девочкой с тёмными волосами, которая всё время молчала. Лодка заскользила по воде сама собой. Замок приближался, становился всё больше, заслонял собой звёзды. Они вошли через подземный причал, поднялись по каменным ступеням и остановились перед огромной дубовой дверью. Провожатый постучал. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина — строгая, в изумрудно-зелёной мантии, с тёмными волосами, убранными в тугой пучок. Минерва Макгонагалл. Моложе, чем он её помнил по книгам, но уже с тем самым выражением лица, которое говорило: «Со мной шутки плохи». — Первокурсники, профессор Макгонагалл, — отрапортовал провожатый. — Благодарю, — сказала она и оглядела толпу детей. — Следуйте за мной. Они прошли через вестибюль, мимо большой мраморной лестницы, и остановились перед двойными дверями в Большой зал. Гул сотен голосов доносился изнутри — старшие ученики уже заняли свои места. Макгонагалл повернулась к ним. — Через несколько минут вы войдёте в Большой зал и пройдёте церемонию распределения, — сказала она. — Вас распределят по четырём факультетам: Гриффиндор, Хаффлпафф, Когтевран и Слизерин. Каждый факультет имеет свою славную историю. Ваши успехи будут приносить очки вашему факультету, ваши нарушения — отнимать. Надеюсь, вы оправдаете ожидания. Она обвела их взглядом, на секунду задержавшись на Томе, потом на нём. И вышла. Том наклонился к нему. — Слизерин, — прошептал он. — Ты слышал? Слизерин для тех, кто хочет величия. Это наш факультет. — Твой, — ответил он. — Ты тоже должен быть на Слизерине. — Это решает Шляпа. — Шляпа? — Том нахмурился. — Какая ещё шляпа? Он не ответил. Двери Большого зала распахнулись, и первокурсники вошли. Большой зал был именно таким, как в книгах — и всё же книги не передавали и половины. Тысячи свечей парили под потолком, который сейчас был точной копией ночного неба. Звёзды мерцали, как настоящие. Четыре длинных стола были заставлены золотыми тарелками и кубками. За ними сидели сотни учеников, и все они смотрели на первокурсников. Впереди, за преподавательским столом, сидел Альбус Дамблдор — уже на своём месте, хотя ещё не директор. Рядом с ним — пожилой волшебник с седой бородой, Армандо Диппет, директор. И другие профессора. Гораций Слагхорн, толстый и лысоватый, уже выглядывал в толпе первокурсников, явно выискивая потенциальных «звёзд» для своей коллекции. Посередине зала, перед преподавательским столом, стоял табурет. На табурете лежала старая, потрёпанная, вся в заплатках Распределяющая Шляпа. Он знал эту Шляпу. Знал по книгам. Знал, что она проникает в сознание, читает мысли, видит душу. И сейчас она будет читать его. Первокурсники замерли в нерешительности. Шляпа шевельнулась, приоткрыла прореху, похожую на рот, и запела. Песня была другой, не той, что в книгах — Шляпа каждый год сочиняла новую. Она пела о четырёх основателях, о дружбе и вражде, о том, что Хогвартс — это дом. Голос у неё был скрипучий, но мелодичный. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Макгонагалл вышла вперёд со свитком пергамента. — Когда я назову ваше имя, вы сядете на табурет, и Шляпа будет надета на вашу голову, — объявила она. — А затем вы узнаете свой факультет. И началось. — Аббот, Маргарет! Девочка с косичками выбежала вперёд, села, Шляпа на мгновение задумалась и выкрикнула: «Хаффлпафф!» — Бёрк, Корнелиус! — Слизерин! — Гринграсс, Элизабет! — Слизерин! — Макмиллан, Роберт! — Хаффлпафф! Том нервничал. Он не показывал этого — лицо его было спокойным, — но пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. Один за другим первокурсники распределялись по факультетам. Абраксас Малфой, когда выкрикнули его имя, прошествовал к табурету с таким видом, будто уже был королём Слизерина. Шляпа даже не коснулась его головы — едва зависла над ней и тут же выкрикнула: «Слизерин!» Абраксас улыбнулся и занял место за зелёным столом. — Реддл, Том! Том глубоко вздохнул, расправил плечи и вышел вперёд. Зал затих — может быть, им показалось, но что-то в этом мальчике привлекло внимание. Шляпа опустилась ему на голову. На мгновение она замерла. Потом зашевелилась. — Слизерин! — выкрикнула она громко и отчётливо. Том снял Шляпу, и на его лице промелькнула улыбка — та самая, тёмная, торжествующая. Он поймал его взгляд, кивнул и направился к столу Слизерина. Абраксас подвинулся, давая ему место. — Рейн, Велес! Зал затих снова. Он пошёл к табурету — спокойно, не спеша, как будто у него была вся вечность. Макгонагалл опустила Шляпу ему на голову, и мир вокруг исчез. — О, — раздался голос в его голове. Тихий, вкрадчивый, удивлённый. — О, что это у нас? — Ты знаешь, что, — подумал он в ответ. — Я не знаю! — Шляпа, казалось, была озадачена. — Я видела много разумов. Тысячи. Десятки тысяч. Но ты... ты не человек. Ты даже не волшебник в обычном смысле. Ты что-то другое. Что-то... старое. Очень старое. И очень тёмное. — Я в курсе. — Ты знаешь о мире больше, чем кто-либо в этом зале. Ты видел то, что не снилось ни одному волшебнику. Твой разум... он как бездна. Я заглядываю в него и вижу только пустоту. Но пустота эта живая. — Это проблема? — Проблема в том, что я не знаю, куда тебя определить, — Шляпа задумалась. — Слизерин... ты мог бы там процветать. Амбиции у тебя есть, хотя ты их прячешь. Но Слизерин для тебя слишком прост. Слизеринцы хотят власти над миром. А ты... тебе не нужна власть. Ты сам — нечто большее, чем власть. — Тогда куда? — Когтевран, — сказала Шляпа. — Там ценят знания. А ты знаешь больше, чем любой из них. Там ценят острый ум. А твой ум острее лезвия. Там ценят тех, кто не вписывается в рамки. А ты не вписываешься ни в одни рамки. — Я не против. — Знаю, что не против. Тебе всё равно, где ты будешь. Тебе вообще всё равно, и это... тревожит. Но Когтевран примет тебя. Они любят загадки, а ты — самая большая загадка, которую я когда-либо видела. Шляпа набрала воздуха и выкрикнула в зал: — Когтевран! Тишина. Не потрясённая, не враждебная — скорее удивлённая. Когтевранцы за столом в синих галстуках переглянулись и захлопали. Остальные подхватили, хотя, кажется, не совсем понимали, что произошло. Он снял Шляпу, встал с табурета и направился к столу Когтеврана. Проходя мимо Слизерина, он поймал взгляд Тома. Том смотрел на него с досадой. Он явно ожидал, что они будут вместе. Но в его взгляде была не только досада. Было и что-то ещё. Что-то вроде: «Ты всё равно мой, даже если сидишь за другим столом». Он сел за когтевранский стол. Соседи — те немногие первокурсники, что уже были здесь, — смотрели на него с любопытством. Но никто не заговорил первым. И он не стал. Распределение продолжалось. Оставшихся первокурсников разобрали по факультетам. И только когда последний ребёнок сел за стол Хаффлпаффа, до него дошло: за когтевранским столом среди первокурсников не было других мальчиков. Вообще. Только он один. Все остальные мальчики-когтевранцы этого года были старше. А из первокурсников — сплошь девочки. Кто-то из них уже перешёптывался, бросая на него короткие взгляды. Он не обращал внимания. Один — значит один. Ему не привыкать. Армандо Диппет поднялся из-за преподавательского стола, развёл руки и произнёс: — Добро пожаловать в Хогвартс! Приятного аппетита! Золотые тарелки наполнились едой. Зал взорвался разговорами, смехом, звоном кубков. Он взял вилку, посмотрел на гору жареной картошки перед собой и вдруг понял: он проголодался. Впервые за долгое время. Он начал есть. И где-то в глубине сознания — там, где всё ещё жили воспоминания о девочке по имени Айрис, — ему было тепло. Она когда-то мечтала увидеть этот зал. И теперь он сидел здесь. Пусть и не так, как она представляла.

***

Первая неделя Понедельник начался с зелий. Когтевран делил этот урок со Слизерином, и он спустился в подземелья вместе с остальными первокурсниками в синих галстуках. Девочки-когтевранки держались стайкой и тихо переговаривались. Он шёл чуть позади, ни с кем не заговаривая. Его это устраивало. Подземелья встретили их сыростью и запахом прокисших ингредиентов. Вдоль стен тянулись полки с банками, в которых плавало нечто мутное и неопознаваемое. Гораций Слагхорн, толстый и лысоватый, уже ждал их у своего стола. Он оглядел первокурсников с таким видом, будто оценивал товар на рынке, и его взгляд задержался на Томе — тот сидел впереди с отсутствующим лицом, — а потом скользнул по нему и двинулся дальше. — Добро пожаловать, добро пожаловать! — воскликнул Слагхорн, потирая пухлые руки. — Зельеварение — тончайшее из магических искусств! Здесь нет места глупости и невнимательности. Одна ошибка — и ваш котёл взорвётся, а вы сами проведёте неделю в больничном крыле с бородавками на носу. Но если вы талантливы... — он многозначительно улыбнулся, — то сможете создавать настоящие чудеса. Слава, богатство, влияние — всё это начинается здесь! Он дал им простейшее задание: сварить зелье от фурункулов. Том, сидевший через два стола от него, работал сосредоточенно и почти идеально. Его котёл булькал ровно, как по учебнику. Слагхорн несколько раз проходил мимо и одобрительно кивал. Он сам делал всё по инструкции — ровно по инструкции. Ни больше, ни меньше. Его зелье получилось бледно-зелёным, без комочков. Слагхорн заглянул в его котёл, хмыкнул что-то неопределённое и двинулся дальше. Ни похвалы, ни критики. Его это устраивало. К концу урока он заметил, что Том смотрит на него. Не на зелье — на него. Изучающе. Как будто ждал чего-то.

***

Трансфигурация проходила на втором этаже, в светлом кабинете с высокими окнами. Альбус Дамблдор стоял у кафедры, и его голубые глаза лукаво поблескивали, когда он рассказывал о превращении спички в иголку. — Трансфигурация — это точность, — говорил он. — Малейшая ошибка — и вместо иголки вы получите нечто среднее между спичкой и дикобразом. Поверьте, это не так весело, как звучит. Он раздал каждому по спичке и велел превратить её в иголку. По всему классу застучали палочки, зашелестели неуверенные заклинания. У большинства спички оставались спичками. У кого-то они серели, но тут же темнели обратно. У Тома спичка стала серебряной с третьей попытки — Дамблдор отметил это коротким «хорошо, Том». Он смотрел на свою спичку. Магия трансфигурации была ему чужда — не потому что он не мог её освоить, а потому что она требовала иного подхода. Не воли. Не силы. Аккуратности. Он взял палочку, произнёс заклинание и представил иголку. Спичка медленно, неохотно вытянулась, заблестела и превратилась в иголку — кривоватую, с тупым концом, но узнаваемую. Дамблдор остановился у его стола. Посмотрел на иголку. Потом — на него. — Неплохо, Велес, — сказал он. — Очень неплохо. Хотя, кажется, ты не слишком старался. — Я старался, — сказал он. — Да? — Дамблдор улыбнулся уголком губ. — Тогда мне будет интересно посмотреть, что ты сделаешь, когда действительно приложишь усилия. Он ничего не ответил. Дамблдор двинулся дальше.

***

Защита от Тёмных искусств разочаровала. Профессор Галатея Меррисот была сухонькой старушкой с дрожащим голосом и манерами библиотекарши. Она прочитала лекцию о том, что Тёмные искусства — это зло, что приличные волшебники не должны ими интересоваться, и что лучшая защита — это не лезть туда, где может быть опасно. — На прошлой неделе, — рассказывала она, — я шла по коридору и увидела тень. Я сразу развернулась и пошла в другую сторону. И знаете что? Ничего не случилось! Вот вам лучшая защита от Тёмных искусств — избегание! Класс переглядывался. Даже когтевранцы, обычно терпеливые, выглядели скептически. Том, сидевший в другом конце класса со слизеринцами, смотрел на профессора с плохо скрываемым презрением. — Она боится собственной тени, — прошептал Том, когда они столкнулись в коридоре после урока. — Чему она может научить? — Может, учебник сам прочитаем, — предложил он. Том кивнул. — Уже. В библиотеке есть раздел, куда не пускают первокурсников. Я нашёл способ обойти ограничение. — Покажешь? — Покажу.

***

Заклинания вёл Филиус Флитвик — крошечный человечек, которому пришлось забраться на стопку книг, чтобы его было видно из-за кафедры. Но его размеры компенсировались энергией: он носился по классу, как заколдованный мячик, и говорил с такой скоростью, что некоторые ученики не успевали записывать. — Заклинания — основа основ! — пищал он. — Вингардиум Левиоса! Запоминайте: «вин-гар-ди-ум ле-ви-О-са», а не «левиосА». Одно неверное ударение — и ваш объект не взлетит! Они тренировались поднимать перья. У большинства перья даже не шевелились. У одной девочки-когтевранки перо закружилось, как в урагане, и врезалось в потолок. Флитвик радостно зааплодировал. Его перо поднялось в воздух с первой попытки. Ровно, плавно, без дрожи. Он заставил его описать круг и мягко опуститься обратно на стол. Флитвик заметил и просиял. — Превосходно, мистер Рейн! Превосходно! Десять очков Когтеврану! Когтевранцы зашептались. Девочка, сидевшая рядом, посмотрела на него с любопытством. Кажется, её звали Элеонора. — Как ты это сделал? — спросила она тихо. — Просто произнёс заклинание, — ответил он. — Но у тебя даже палочка не дёрнулась. Это было... не как у всех. — Мне повезло. Она явно не поверила, но больше спрашивать не стала.

***

История магии оказалась пыткой. Профессор Катберт Биннс был призраком — старым, иссохшим, с монотонным голосом, который звучал так, будто доносился из глубокого колодца. Он вошёл в класс прямо сквозь стену, и несколько учеников вздрогнули. Он этого даже не заметил. Он открыл свои записи и начал бубнить. — В 1289 году Международная Конфедерация Магов приняла резолюцию о запрете разведения огненных крабов за пределами специальных заповедников в связи с инцидентом в Брюгге, когда три огненных краба... Он не слушал. Не потому что было неинтересно — возможно, там было что-то полезное, — а потому что Биннс убивал любой интерес к предмету самим своим существованием. Вместо этого он смотрел в окно и думал о том, что эта школа — странное место. Полное жизни и мёртвых одновременно. Полное магии, которая была ему чужда, но которую он начинал понимать. К концу урока треть класса спала. Биннс этого не заметил.

***

Травология проходила в теплицах на краю школьного двора. Профессор Герберт Бири — невысокий, коренастый, с руками, похожими на корни мандрагоры, — встретил их у входа и сразу повёл к грядкам. — Сегодня будем пересаживать асфодель, — объявил он. — Аккуратно, не повредите корни. Асфодель — растение с характером. Обидится — завянет. Когтевран делил теплицу с Хаффлпаффом. Хаффлпаффцы радостно взялись за лопатки, явно чувствуя себя в своей стихии. Когтевранцы действовали осторожнее, сверяясь с учебником. Он копался в земле, как простой садовник. Это было почти забавно. Когда-то он создавал планеты, а теперь пересаживал цветы. Впрочем, ему нравился запах земли. Что-то в нём было... настоящее. Том, оказавшийся в другой теплице со Слизерином, потом спросил его в коридоре: — Зачем тебе травология? Ты серьёзно хочешь стать садовником? — А ты серьёзно хочешь стать зельеваром? — Я хочу стать великим, — отрезал Том. — И я им стану. Зелья — это инструмент. Травология — просто грязь. — Из грязи растёт всё, — сказал он. Том не нашёлся с ответом.

***

Астрономия проходила в полночь на вершине Астрономической башни — самой высокой точке замка. Профессор Аврора Синистра, молодая чернокожая женщина с серьёзным взглядом, велела им настроить телескопы и зарисовать положение Марса относительно Юпитера. Ночь была ясной и холодной. Звёзды рассыпались по небу, как осколки льда. Он стоял у своего телескопа и смотрел вверх. Он знал эти звёзды. Знал их настоящие имена — не те, что дали им люди. Знал, что некоторые из них уже мертвы, а свет всё ещё идёт к Земле. Знал планеты, которые вращались вокруг них — населённые и пустые, цветущие и мёртвые. Он видел всё это своими глазами — не через телескоп, а вблизи. — Мистер Рейн, — раздался голос Синистры у него за спиной. — Вы не рисуете. — Задумался, — сказал он. — О чём? — О том, что звёзды красивые. Она посмотрела на него с любопытством, но ничего не сказала. Он взял перо и быстро зарисовал положение планет. Идеально точно. Синистра проверила и кивнула. — Хорошо. Очень хорошо. Он знал.

***

Полёты на мётлах стали последним уроком на этой неделе. Мадам Роланда Хуч, с ястребиным лицом и жёлтыми глазами, выстроила первокурсников на поле для квиддича и велела им встать рядом с мётлами. — Вытяните руку над метлой и скажите: «Вверх!» — скомандовала она. По всему полю разнеслось нестройное «Вверх!». У одних мётлы послушно прыгнули в ладонь. У других даже не шелохнулись. У третьих — лениво перекатились по траве. Его метла поднялась сразу. Даже слишком быстро — ударила в ладонь с такой силой, что он чуть не выронил её. Хуч посмотрела на него с интересом. — Хорошая реакция, — сказала она. — Посмотрим, как полетишь. Они поднялись в воздух — невысоко, на пару футов. Метла под ним вибрировала, как живая. Он чувствовал её — не как инструмент, а как продолжение себя. Это было знакомое чувство. Когда-то он летал без всяких мётел. Просто силой воли. — Мистер Рейн, — окликнула Хуч, — вы летите слишком ровно для новичка. Вы раньше летали? — Нет, — сказал он. И это было правдой. На метле — нет. — Тогда у вас природный талант. Где-то слева Том тоже поднялся в воздух. Его лицо было сосредоточенным, но довольным. Полёт ему нравился. Он это чувствовал. После урока Том догнал его на пути к замку. — Ты летел, как будто всю жизнь этим занимался, — сказал он. — Ты тоже неплохо. — Я хочу в команду по квиддичу, — сказал Том. — Когда подрасту. Ловцом. Это самая важная позиция. — Важнее, чем загонщик? — Конечно. Ловец выигрывает игру. — Если поймает снитч. — Я поймаю, — отрезал Том. — Я всегда получаю то, что хочу. Он посмотрел на Тома и вдруг подумал: да, он верит. И в этом была разница между ними. Том верил, что получит всё. А он знал, что всё, что он хочет — это покой. И не получал его. — Посмотрим, — сказал он.

***

К концу первой недели он составил мысленную карту школы. Зелья — полезно. Трансфигурация — требует точности. Защита от Тёмных искусств — бесполезна с Меррисот. Заклинания — интересны. История магии — бесполезна с Биннсом. Травология — приятна. Астрономия — родная. Полёты — знакомы. И ещё он понял: Том не отстанет. Каждый день, после каждого урока, Том находил его в коридоре или в библиотеке. Они не договаривались об этом — так выходило само. Два мальчика, которые не умели дружить, но не могли друг без друга. Слизеринец и когтевранец. Будущий Тёмный Лорд и тот, кто видел конец всего. Вечером пятницы он сидел в когтевранской общей гостиной. Камин догорал. Соседки по факультету — все те девочки — тихо переговаривались в углу. Он был один в своём кресле и смотрел на огонь. На коленях лежала чёрная палочка. Он думал о Томе. О Дамблдоре. О том, что где-то там, через много лет, родится мальчик по имени Гарри Поттер, который прочитает о Томе Реддле в книге и назовёт его величайшим злом всех времён. Но пока что Том не был злом. Он был просто одиноким мальчиком с тёмными амбициями и странной привязанностью к единственному человеку, который его не боялся. А он сам? Он всё ещё не знал, зачем он здесь. Но ему было интересно. А это уже было больше, чем он чувствовал за последние несколько миллиардов лет.