Сгореть до тла

Весна пришла в Хогвартс вместе с тающим снегом и первыми почками на деревьях Запретного леса. Снег сходил медленно, неохотно, оставляя после себя мокрую землю и лужи, в которых отражалось бледное мартовское небо. Воздух стал влажным и тёплым, пропитанным запахом пробуждающейся земли. С крыш замка капало — бесконечная, монотонная капель, которая звучала как тиканье часов. Тик-так. Тик-так. Время шло. Он слышал его — не так, как слышат люди, а как слышит тот, кто видел слишком много вёсен, чтобы их считать. Озеро освободилось ото льда в середине марта. Это произошло за одну ночь: вечером у берегов ещё плавали белые осколки, а утром вода уже была чёрной и гладкой, и в ней отражались башни замка. Гигантский кальмар, обитавший в глубине, поднялся к поверхности — впервые после зимы, — и студенты бегали к озеру посмотреть на него. Он тоже смотрел. Кальмар был огромным, старым, равнодушным ко всему. Это вызывало уважение. На травологии они снова вышли в теплицы под открытым небом. Профессор Бири показывал, как пробуждать спящие луковицы мандрагоры — не те, что кричат, а другие, поменьше, которые шли на зелья. Земля была холодной, но уже податливой. Он работал руками, как всегда, и находил в этом всё то же спокойствие. Рядом хаффлпаффцы радостно возились в грязи. Когтевранцы записывали наблюдения в пергаменты. Он не записывал. Он просто помнил. Световой день становился длиннее. Утренние построения в Большом зале теперь проходили не в полной темноте, а в серых сумерках, которые к концу завтрака сменялись солнечным светом. Потолок зала, зачарованный под небо, показывал лёгкие облака и бледную голубизну. Студенты становились живее, громче, энергичнее — весна действовала на них, как бодроперцовое зелье. Даже Том, обычно сдержанный, иногда позволял себе бросить короткую шутку или улыбнуться уголком губ, когда думал, что никто не видит. Он видел. Он всегда видел. В апреле начались дожди. Мелкие, затяжные, они шли днями напролёт, превращая тропинки в грязевые реки. Студенты прятались в замке, скучали, жаловались на сырость. Он не жаловался. Дождь ему нравился. Под его шум хорошо думалось — или, наоборот, хорошо не думалось совсем. Он сидел у окна в когтевранской гостиной, смотрел на серую пелену за стеклом и позволял мыслям течь, как вода. Никуда не спеша. Ни к чему не приходя. Пасха наступила в середине апреля — ранняя, как часто бывало в эти годы. Замок украсили цветами: белые лилии, жёлтые нарциссы, ветки цветущей вишни в высоких вазах. В Большом зале появились шоколадные яйца — их присылали из «Сладкого королевства» в Лондоне. Некоторые были зачарованы: открываешь — а внутри порхает крошечная сахарная бабочка. Другие просто таяли во рту, оставляя послевкусие мёда и ванили. В пасхальное воскресенье в замке было тихо. Почти все ученики разъехались на короткие каникулы — к семьям, к родственникам, к друзьям. Остались только те, кому некуда было ехать. Они с Томом снова были вдвоём. Он сидел в когтевранской гостиной, когда вошёл Флитвик — крошечный, как всегда энергичный, несмотря на праздник. Профессор заклинаний был в приподнятом настроении и, кажется, немного удивлён, что застал его одного. — Мистер Рейн! Вы не на каникулах? Ах да, конечно. Я просто проверял, всё ли в порядке в башне. Вы не скучаете? — Нет, профессор, — ответил он. — И правильно! — Флитвик просиял. — Праздники — отличное время для самостоятельных занятий. Кстати, я просматривал ваши работы по заклинаниям за последний месяц. Должен сказать, вы делаете успехи. Даже больше, чем успехи. Ваша техника... необычная. Вы не задумывались о дополнительных занятиях? Я мог бы позаниматься с вами индивидуально. — Я подумаю, — сказал он. — Подумайте! — Флитвик кивнул и направился к выходу, но у двери обернулся. — Знаете, мистер Рейн, за тридцать лет преподавания я видел много талантливых студентов. Но у вас талант особого рода. Вы не просто запоминаете заклинания — вы их... понимаете. Чувствуете. Это редкость. Он ничего не ответил. Флитвик ушёл, и в гостиной снова стало тихо. На следующий день, в коридоре у библиотеки, его остановил Слагхорн. Толстый профессор зелий был в расстёгнутой мантии и с бокалом хереса в руке, хотя до вечера было ещё далеко. — Рейн, мальчик мой! — воскликнул он, сияя. — Рад тебя видеть. Слушай, я тут просматривал результаты последних тестов по зельям. Ты не так ярок, как твой друг Реддл, но в тебе есть что-то... основательное. Да-да, именно основательное. Ты не хочешь присоединиться к моему Клубу Слизней? У меня собираются лучшие умы школы. Том уже там. — Я когтевранец, — напомнил он. — Ерунда! — Слагхорн махнул пухлой рукой. — Клуб Слизней открыт для всех факультетов. Главное — талант. А он у тебя есть, пусть и... необычный. — Я подумаю, — повторил он свою стандартную формулу. — Думай быстрее! — Слагхорн подмигнул и покатился дальше по коридору. Он проводил его взглядом и пошёл в библиотеку. Клуб Слизней. В книгах Слагхорн коллекционировал талантливых студентов, как редкие экспонаты. Там будут нужные связи, полезные знакомства. Том уже там. Возможно, стоило согласиться. Но он не любил коллективы. Он вообще мало что любил. В мае резко потеплело. Деревья оделись листвой, трава на склонах стала высокой и сочной. Запретный лес из серого и голого превратился в зелёный и таинственный. Студенты теперь проводили всё свободное время на улице — сидели у озера, валялись на траве, играли в плюй-камни, тренировались летать на мётлах. Мадам Хуч снова открыла поле для полётов, и Том пропадал там каждый вечер. Он иногда приходил посмотреть. Садился на скамейку у края поля и следил за тем, как Том выписывает в воздухе сложные фигуры, гоняется за воображаемым снитчем, падает и снова взлетает. Том никогда не сдавался. Это была его лучшая черта — и самая опасная. В середине мая, на трансфигурации, Дамблдор задержал его после урока. Это случилось впервые с начала года. Остальные студенты вышли, и он остался один в светлом кабинете, где пахло мелом и старой древесиной. — Велес, — сказал Дамблдор, и его голос звучал мягко, но серьёзно. — Я хочу задать тебе вопрос. Всего один. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Задавайте. Дамблдор помолчал, глядя в окно на весеннее небо. — Ты знаешь что-то, — сказал он наконец. — Что-то о Томе. Что-то об этой школе. А может быть, и обо мне. Я вижу это по твоим глазам. Ты смотришь на мир не так, как другие дети. Ты смотришь на него так, будто уже видел его раньше. Будто знаешь, что будет дальше. Он молчал. Сердце — то, чего у него не было, — не билось чаще, потому что не билось вообще. Но где-то в пустоте, заменявшей ему грудную клетку, что-то шевельнулось. — Я не прошу объяснений, — продолжил Дамблдор. — Я не прошу тебя раскрывать тайны. Я просто хочу, чтобы ты знал: если тебе когда-нибудь понадобится помощь — моя дверь открыта. Для всех студентов. Даже для тех, кто... старше, чем кажется. Их взгляды встретились. Голубые глаза Дамблдора смотрели спокойно, без страха, без осуждения. Он не знал, что именно видел старый волшебник, но он явно видел что-то. Или хотя бы догадывался. — Спасибо, профессор, — сказал он. — Иди, — Дамблдор кивнул. — И помни: ты не один. Он вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, прислонившись к стене. «Ты не один». Дамблдор не понимал. Он был один — всегда был, с самого начала, с того момента, как открыл глаза в пустоте и создал себя. Даже среди людей, даже среди таких, как Том, он оставался отдельным. Отделённым. Другим. Но почему-то слова старого волшебника застряли в голове, как заноза. И это его беспокоило. Последние недели перед экзаменами превратились в гонку. Замок гудел, как улей. В библиотеке невозможно было найти свободное место. Мадам Пинс сбилась с ног, раздавая книги и штрафуя нарушителей тишины. В коридорах студенты повторяли заклинания, спотыкались о собственные мантии и нервно смеялись. Первокурсники, ещё не привыкшие к экзаменационному аду, выглядели особенно испуганными. Он не нервничал. Он знал материал. Не потому что вызубрил его — хотя и вызубрил тоже, — а потому что понимал его глубже, чем требовалось. Магия этого мира была для него чуждой, но не сложной. Как новый язык — трудный в начале, но поддающийся тому, кто привык учиться. Он сидел в когтевранской гостиной допоздна, перечитывая конспекты. Вокруг него другие когтевранцы — в основном девочки-первокурсницы, но иногда заходили и старшие — так же корпели над учебниками. Когтевранская гостиная в период экзаменов напоминала читальный зал библиотеки: тишина, сосредоточенные лица, перья, скрипящие по пергаменту. Ему это нравилось. В этой тишине было что-то правильное. Том готовился ещё усерднее. Он видел его в библиотеке каждый вечер — бледного, с кругами под глазами, но с горящим взглядом. Том не просто хотел сдать экзамены. Том хотел быть лучшим. По всем предметам. Без исключений. И он, кажется, всерьёз рассматривал его как конкурента — не враждебного, но достойного. Когда они сталкивались в коридоре, Том бросал на него короткий взгляд, в котором читалось: «Ты готов? Я готов». И это было почти похоже на дружеское соперничество. Почти. Экзамены начались в первую неделю июня. Погода стояла тёплая, солнечная — почти летняя. Замок, казалось, издевался над студентами: пока они потели над пергаментами, за окнами пели птицы, озеро блестело на солнце, а Запретный лес манил прохладной тенью. Но никто не гулял. Все сдавали экзамены. Практический экзамен по зельям принимал лично Слагхорн. Каждому студенту давалось индивидуальное задание: сварить зелье по памяти, без учебника, за ограниченное время. Ему досталось зелье живой смерти — сложное, многоступенчатое, требующее точного соблюдения пропорций. Он работал спокойно, методично, не глядя на соседей. Когда котёл забулькал и жидкость в нём приобрела нужный бледно-розовый оттенок, Слагхорн наклонился, понюхал, попробовал каплю на палец и расплылся в улыбке. — Превосходно, мой мальчик! Превосходно! Я бы даже сказал — лучше, чем у некоторых старшекурсников. Ты точно не хочешь посвятить себя зельеварению? — Я ещё не решил, — ответил он. Слагхорн покачал головой, но в его глазах читалось: он запомнил. Трансфигурацию принимал Дамблдор. Экзамен состоял из двух частей: письменной и практической. Письменная была простой — вопросы по теории, которые он отбарабанил за полчаса. На практике нужно было превратить чайник в черепаху. Он сделал это с первой попытки — черепаха получилась чуть более тёмного оттенка, чем требовалось, но живая, подвижная, с блестящими глазами-бусинками. Дамблдор долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на него. — Ты продолжаешь меня удивлять, Велес. — Я стараюсь, профессор. — Нет, — сказал Дамблдор тихо, — в том-то и дело, что не стараешься. Ты делаешь всё так, будто это... естественно для тебя. Как дыхание. Он не ответил. Дамблдор поставил отметку в своём свитке и отпустил его. Защита от Тёмных искусств была самой скучной частью экзаменов. Меррисот задала им эссе на тему «Почему лучше избегать опасности, чем вступать с ней в бой». Он написал то, что она хотела услышать — про благоразумие, про ценность жизни, про ответственность перед собой и другими. Полная чушь. Но времени на принципиальность у него не было. Заклинания у Флитвика были лёгкими. Он выполнил все требуемые чары — левитацию, люмос, акцио, депульсо — быстрее всех в группе. Флитвик сиял так, будто это он сам сдавал экзамен. — Блестяще, мистер Рейн! Я ставлю вам высший балл и, пожалуй, добавлю несколько дополнительных очков за изящество исполнения. — Спасибо, профессор. — Не благодарите. Вы заслужили. История магии была письменной. Биннс дал им список вопросов, и они писали ответы в полной тишине, нарушаемой только скрипом перьев и монотонным дыханием самого Биннса, который, кажется, заснул за своим столом — насколько призрак вообще может спать. Он написал ответы на все вопросы, включая дополнительный — про восстание гоблинов 1612 года. Он помнил даты, имена, причины и последствия. Это было несложно. Просто факты. А факты он запоминал навсегда. Травологию сдавали в теплицах. Профессор Бири раздал каждому по ростку и велел определить вид растения, его свойства и способы ухода. Ему достался аконит — ядовитый, опасный, но красивый. Он описал его без ошибок, пересадил в горшок и сдал работу. Бири кивнул, но ничего не сказал. Астрономия была последней. Они поднялись на башню в час ночи — экзамен специально назначили на это время, чтобы проверить их способность работать в реальных условиях. Синистра раздала каждому карту звёздного неба с пустыми местами для заполнения. Нужно было найти и отметить положение пяти планет, трёх созвездий и одного астероида. Он справился за пятнадцать минут. Оставшееся время просто стоял у телескопа и смотрел в небо. Синистра подошла, проверила его карту и тихо сказала: — Вы знаете небо, мистер Рейн. — Да, — ответил он. — Нет, — она покачала головой, — вы не просто знаете его. Вы... помните его. Я не знаю, как это возможно. Но вы помните. Он не ответил. Синистра посмотрела на него ещё несколько секунд, потом отошла к другому студенту. Когда всё закончилось, он почувствовал странную пустоту. Не ту пустоту, которая была внутри него всегда — привычную, знакомую, почти родную. Другую. Пустоту, которая приходит после долгого напряжения, когда цель достигнута и некуда больше стремиться. Первый курс был окончен. Экзамены сданы. Впереди было лето. И снова — он не знал, что с ним делать. Он сидел на берегу озера, глядя на закат. Солнце опускалось за горы, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Вода была неподвижна. Где-то в замке смеялись студенты, празднуя окончание экзаменов. Где-то в Запретном лесу перекликались птицы. Где-то в будущем — далёком, но неотвратимом — рождался мальчик со шрамом, которому предстояло изменить этот мир. Он сидел на траве и ждал, когда погаснет последний луч. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что вернётся сюда в сентябре. Что снова увидит Тома. Что снова будет сидеть за когтевранским столом и смотреть на звёзды с Астрономической башни. Что снова будет притворяться обычным мальчиком — ради того, чтобы остаться здесь. Ради того, чтобы увидеть, чем всё закончится. Или не закончится. Потому что конец — это то, чего он так и не нашёл.