Близко
17 апреля 2026 г., 19:10
Джулс почти переходит на бег, когда до дома остаётся меньше километра: каблуки звонко цокают об асфальт, удерживая торопливый ритм. Терпение почти совсем на исходе, но она не хочет ввалиться в квартиру с горящими от нехватки воздуха лёгкими и взмокшая, как мышь. Сердце взволнованно трепещет в ожидании скорой встречи, а в голове — лихорадочный, скомканный, наспех сколоченный план, состоящий, по факту, из одних только образов, слов и полуслов, которые она так и не успела довести до ума по дороге. Но ладони горят, охваченные решимостью, готовые перехватить власть, готовые сжать чужие плечи и прижать спиной к… да как получится, хоть к стене, хоть к двери! Джулс всегда была ведомой в их отношениях, позволяя Флинт направлять себя, хотя и не считала это слабостью. Просто рядом с ними она позволяла отпустить контроль, перестать быть собранной и ответственной, расслабиться в чужих надёжных руках. Флинт брали на себя всё — и Джулс с наслаждением тонула в этой силе, потому что доверяла им без остатка. Может, затея вообще изначально провальная? Может, не стоит пытаться изменить устоявшийся порядок даже на одну ночь? Она даже останавливается, всерьёз размышляя над этим, но потом воображение подкидывает ей несколько волнующих картинок, и сердце предательски пропускает удар. Флинт — растерянные. Флинт — покорные. Флинт, смотрящие на неё снизу вверх с мольбой в глазах, с тихим «пожалуйста», сорвавшимся с губ? О-о-ох. От одной этой фантазии внутри разливается жар, совсем не похожий на привычное томление. Это что-то новое — острое, головокружительное, почти хищное. Окончательное решение принято мгновенно.
Перед дверью в их квартиру она замирает, приводя дыхание в норму, отряхивает с рубашки невидимые пылинки, поправляет аккуратно забранные в высокий хвост волосы. Флинт всегда смотрит на неё с восхищением, даже когда она приползает домой после суток беспрерывной работы, но всё равно хочется выглядеть хорошо перед ними.
Стоит ей лишь суетливо провернуть ключ в замке и юркнуть внутрь, как знакомая ладонь тут же с силой захлопывает дверь, а в следующее мгновение Джулс уже прижимают к ней спиной.
— Ах! — она вздрагивает от неожиданности. — Флинт, что…
Они не даёт ей договорить: обхватывает пальцами оба запястья, заводя наверх, выше головы, и приникает поцелуем к её губам — требовательным, почти жёстким. Кончик языка торопливо пробегается по кромке зубов, и Джулс резко подаётся навстречу касанию, приоткрывая рот, давая пространство для манёвра, впуская глубже. Ключи выскальзывают из ослабевшей ладони, звонко приземляясь на кафель прихожей. На Флинт нет абсолютно ничего, и волна обжигающего жара, исходящая от их тела, почти плавит одежду Джулс, будто просит поскорее от неё избавиться. Господи, как же невыносимо жарко, как хорошо… Она выгибается, пытаясь прижаться теснее, и хотя очень хочется обнять их, хватка на руках слишком крепка, и всё, что ей остаётся — это лишь с той же горячностью отвечать на поцелуй, напрочь лишённый нежности, но полный нескрываемого желания обладать. Слегка остывшее за время пути возбуждение разгорается снова, с ещё большей силой, низ живота будто кипятком ошпарили. Флинт окружает её со всех сторон — своим теплом, своим запахом, и Джулс кажется, что на свете нет места безопаснее, чем здесь, в их руках. Пальцы на запястьях слегка пошевелились, немного расслабляясь, подушечки больших пальцев погладили кожу, точно извиняясь за несдержанность, а потом скользнули выше, к ладоням. Джулс с готовностью переплетает их руки, сжимая изо всех сил, надеясь, что Флинт поймёт её жест, почувствует, как сильно они нужны ей.
Флинт отстраняется, но совсем немного, чтобы только хрипло выдохнуть ей в губы:
— Наконец-то ты здесь. Даже не думай, что я выпущу тебя из рук раньше утра, — и снова целует её.
Джулс принимает всё, что Флинт даёт ей, с готовностью впитывая и нестерпимую жажду, и жгучее, как дыхание самума, желание, и огромную, невмещающуюся в сердце любовь. На короткое мгновение ей снова хочется полностью отдаться этим чувствам, позволить Флинт вести, как всегда делала, но… Должно быть, сопернический дух и азарт всё-таки не до конца покинули её с тех пор, как они официально стали парой, и теперь в груди разгорается иное пламя — не просто страсть, а стойкая потребность взять реванш.
Она, ещё раз мягко коснувшись их губ, отстраняется, высвобождает руки, чтобы упереться им в плечи, заставляя отступить на шаг назад. Флинт удивлённо вскидывает брови, потом хмурится непонимающе, силясь уловить направление её мыслей. Джулс что-то задумала, судя по лукавой улыбке и горящим странным огоньком глазам, но никак не разобрать — что именно и какими последствиями это обернётся… Она чуть отклоняется назад, почти упираясь затылком в дверь, оценивает их реакцию, а затем медленно, мучительно медленно проводит кончиками пальцев вдоль линии челюсти, напоследок царапнув ногтями чувствительное местечко, спрятанное за чёрными волосами. Флинт коротко и рвано втягивает через сжатые зубы воздух, сглатывает нервно, дёрнув кадыком; было гораздо привычнее видеть её податливой, отзывающейся на каждую ласку, тающей в их руках, но сейчас в каждом движении Джулс читается вызов. Собственное тело, и без того слишком долго изнывающее от возбуждения, предательски отзывается даже на лёгкое касание, и контролировать себя становится всё сложнее, но пока они даже не поднимают рук, давая Джулс насладиться своей забавой вдоволь.
А Джулс смотрит и не может насмотреться — так нравится ей это выражение лица: чуть растерянное, немножко изумлённое… Флинт выглядит сбитыми с толку, и это заставляет тёплое удовлетворение разливаться по груди и шее. Она поглаживает раскрытой ладонью их кожу, наслаждаясь гладкой мягкостью, потом прижимает руку к центру груди и делает ещё шаг, ведёт их, напирая до тех пор, пока спиной они не упирается в стену: холодная кирпичная кладка ощутимо царапает лопатки, создавая непередаваемый контраст с обжигающе-горячим касанием Джулс.
— А кто сказал, что ты будешь решать, когда меня отпустить? — шепчет она чуть слышно, но звучит удивительно властно. Правая рука с силой упирается в стену рядом с головой, создавая незримую границу, символично отрезая путь к возможному бегству, в то время как левая твёрдо, но не грубо берёт их за подбородок, фиксируя взгляд. — На этот раз правила буду устанавливать я сама.
Глаза напротив распахиваются, но зрачки расширяются так быстро, что за секунду затопляют чернотой и без того едва заметную радужку, и глядят теперь на неё глубокой неисчерпаемой бездной. Ошеломление. Волнение. И… заинтересованность. Джулс триумфально улыбается, поймав этот азартный отблеск. Как они сказали? «Не сомневались, что ей понравится их маленькая шалость»? Что же, посмотрим теперь, как они оценит её предстоящую выходку. Это не просто месть — это новая глава их игры, где они поменялись ролями.
Флинт приоткрывает рот, осознавая, что не дышали уже какое-то время, как будто неизведанные прежде эмоции вытеснили из груди весь воздух; делает судорожный вздох, но выходит прерывисто, рвано, и каждый глоток почти обжигает горло. Джулс приподнимается на носочки, ловя губами тёплое дыхание, но не притрагивается, по-прежнему держа тела на небольшом расстоянии, касаясь лица только одной рукой, и вдруг это кажется почти невыносимым, настолько сильно им хочется стиснуть её в объятиях, смять дерзко улыбающиеся губы неистовым, безапелляционным поцелуем, и они тянется к ней, точно уверенные, что уж сейчас-то она никуда не денется, но девушка с коротким смешком уворачивается.
— О, нет, нет. Не так быстро, — она откровенно издевается, провоцирует, но почему-то Флинт позволяет ей это, хотя желание дотронуться до неё возрастает в геометрической прогрессии каждую секунду. Может, им самим хотелось узнать, на что способна эта едва открывшаяся, новая грань характера Джулс? — Сначала нужно кое-что пообещать.
— О чём ты?
Её рука, лежащая на их подбородке, спускается ниже, оглаживает плечо, скользит по груди к низу живота, но намеренно избегает прикосновений к одеревеневшему члену, заинтересованно дёрнувшегося от близости тёплых пальцев. Возбуждение становится почти болезненным, и Флинт бессознательно пытается хотя бы прижаться, потереться о её тело, всё ещё спрятанное под одеждой, но Джулс держит крепко. Кто бы мог подумать, что в столь хрупкой девушке может быть заключена такая сила.
Пристально глядя им в глаза, она размыкает губы, быстро пробегаясь по ним кончиком языка — скорее неосознанно, чем намеренно, — и чётко, почти по слогам проговаривает главное правило:
— Пообещай, что будешь делать всё, что я прикажу.
Ох, вот как. Ответочка, значит? Ну, хорошо. В конце концов вряд ли она играет в эту игру лучше них самих. И, улыбнувшись так уверенно, как позволяло им их физическое состояние, давно требующее разрядки, сбившееся дыхание и оглушительное сердцебиение, они кивает:
— Обещаю.
Встречная улыбка Джулс — такая искренняя, почти детская, — пронизана чистым, незамутнённым счастьем от этой мимолётной победы, и в следующий момент она уже приникает к губам, прижимаясь грудью к их груди. Флинт, не сдержавшись, обнимает её, устраивая ладони на пояснице, и она доверчиво, нежно льнёт ближе, позволяя им выдохнуть с облегчением, но инициативу перехватывать не позволяет: одной рукой обвивает плечи, второй путается в волосах на затылке, сжимая у корней, контролируя движения, не давая углубить поцелуй.
Флинт горит. То, как легко Джулс из милой, застенчивой девушки вдруг превратилась в воплощение соблазна, будто маленький кролик сбросил пушистую белую шкурку, обнажив хищные волчьи клыки, готовые вот-вот схватить их за горло, заставляет стены привычного мира дрожать, рушиться прямо на глазах, срываясь обломками вниз. Она продолжает прижимать их к стене, и холодная поверхность — единственное, что не плавится вокруг, — ощущается как последний якорь, удерживающий в реальности.
Поцелуй не длится долго: вскоре Джулс отстраняется, скользит пальцами от плеча к запястью, обхватывая его, и, дерзко улыбнувшись покрасневшими губами, шепчет:
— Идём.
Она делает шаг назад, увлекая их за собой. Сначала они не двигается — может быть, от неожиданности, может быть, проверяя, насколько серьёзно она настроена. Но Джулс не отпускает, сжимает пальцы чуть сильнее, и Флинт делает шаг. Потом второй. Послушно. Без слов. Слишком медленно они идут через прихожую, мимо настенного зеркала, и краем глаза Джулс видит отражение: она — в строгой рубашке и узкой юбке, на каблуках, с идеальной причёской, и Флинт — обнажённые, с растрёпанными волосами, следующие за ней как на поводке. Картинка до неприличия эротичная, и у Джулс пересыхает во рту.
В спальне почти темно, только мягко освещает совсем небольшое пространство вокруг стоящая на тумбе пузатая лампа. Но им не нужно много света. Джулс бросает взгляд на постель, вспоминая, как несколько часов назад Флинт изводили её, лёжа прямо здесь, а теперь всё изменилось кардинально… Она поворачивается к ним лицом, всматриваясь в поблёскивающие в полумраке тёмные глаза. Флинт ничего не говорит вслух, но она видит, что на дне этих бездонных очей плещутся жажда и нетерпение.
Джулс поднимает свободную ладонь, осторожным, почти нежным движением толкая их в грудь, но при этом сцепленные — когда они успели переплести пальцы? — руки не размыкает. Флинт неторопливо, не отводя взгляда, опускается на край кровати, подчиняясь её жесту. И продолжает молча смотреть. Снизу вверх, как и мечталось Джулс, и с каждой секундой она ловит в этом взоре отголоски стольких эмоций, что становится трудно дышать. Там и жаркое, почти болезненное желание, и немой вопрос, и безграничное доверие, и что-то ещё, такое хрупкое, такое обнажённое, чему она не может даже подобрать название. Она хотела сказать что-то. Планировала заранее. Придумывала, выходя из больницы, попутно пересчитывая ступени, поднимаясь в лифте — десятки коротких, властных фраз, от которых у Флинт подогнулись бы колени. Что-то вроде: «Теперь я здесь главная» или «Ты хотели играть — поиграем».
Но все слова застревают в горле.
Потому что Флинт смотрит на неё так, будто она — единственный источник света в тёмной комнате. С такой жадной, мучительной нежностью, что у Джулс всё внутри сжимается, а потом разжимается с новой, незнакомой силой.
— Флинт… — выдыхает она, и голос ломается на середине.
Она не может. Просто не может смотреть в эти глаза — огромные, влажные, полные такой отчаянной любви, что становится больно. Не то, чтобы Джулс думала, что в их играх главное — власть, контроль и умение заставить другого сдаться. Нет. Но, должно быть, до этой секунды она не осознавала, что настоящая власть — это когда кто-то смотрит на тебя так, будто готов разбиться, а ты не знаешь, как удержать его в целости.
Она наклоняется.
Не думая. Не планируя. Просто не в силах выдержать этот взгляд ни секундой дольше.
— Закрой глаза, — шепчет едва слышно, но это не приказ — просьба. Мольба.
Флинт послушно прикрывает веки, заставляя Джулс наконец коротко, с облегчением выдохнуть. Она проводит пальцами по их щеке, гладит скулу, спускается к подбородку — и целует.
Не так, как раньше. Не требовательно, не алчно, не пытаясь доказать, кто здесь правит бал. А так, как целуют, когда боятся потерять. Медленно, глубоко, вкладывая в это движение всё, что не смогла сказать словами. Флинт отвечает сразу же, с охотой подхватывая касание. Их губы — мягкие, горячие — двигаются в унисон с её губами, и Джулс чувствует, как под её пальцами расслабляется чужая ладонь, как уходит напряжение, как Флинт тает, отдаваясь этому поцелую без остатка. Без попытки перехватить инициативу. Без борьбы.
Просто — «я с тобой».
Джулс запускает руку в их волосы, перебирает пряди, притягивает ближе, и они тихо стонет ей в рот — не от возбуждения даже, а от какой-то невыразимой, щемящей нежности. От того, что их наконец поняли. Она целует их долго, до головокружения, до онемения в губах. А когда отрывается — Флинт всё ещё держит глаза закрытыми, и ресницы их мокрые.
— Не смотри на меня так больше, — шепчет Джулс, утыкаясь лбом в их лоб. — Хотя бы сегодня. Я не выдержу.
Флинт молчит. Только проводит кончиками пальцев по её запястью — лёгкое, едва ощутимое движение — и улыбается краешком губ.
— Хорошо, — тихо отвечает. — Не буду.
Джулс знает, что это ложь. Что Флинт будет смотреть на неё так снова и снова. И что она каждый раз будет не в силах устоять. И пока ещё эта непереносимая тяга не испортила к чертям весь план, Джулс делает шаг назад, отпуская их руку. Всё ещё держа глаза закрытыми, Флинт рефлекторно тянется вперёд в попытке вернуть прикосновение, и внутренности Джулс будто тисками зажимает, щемит так сильно, что вот-вот слёзы выступят. Выигранные несколько секунд должны помочь ей перевести дыхание, чтобы довести задуманное до конца. Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело? Что этот тёмный, переполненный желанием и трепетной любовью взгляд напротив на самом деле лишает её способности мыслить, дезориентирует, сводит с ума?
Способность к неожиданной импровизации — одна из сильных сторон Джулс, в конце концов, когда ты работаешь в больнице, тебе часто приходится принимать нестандартные решения в критически сжатые сроки. Вот и сейчас, глядя на Флинт сверху вниз, и точно понимая, что смотреть в эти то полные отчаянной нежности, то горящие отнюдь не праведным огнём глаза, сохранив волю, она больше не сможет, идея приходит сама собой, и даже короткая мысль об этом посылает по всему позвоночнику пронизывающую дрожь предвкушения.
— Не шевелись, — предупреждает она Флинт, безропотно замерших в той же самой позе, но уже пристально следящих за ней из-под полуприкрытых век.
От кровати до комода — пять шагов. Совсем близко и чудовищно далеко. Джулс напрягает мышцы изо всех сил, пытаясь шагать ровно, не выдав собственного головокружительного возбуждения, сохранив хотя бы иллюзию настоящего контроля. Если только Флинт заподозрит, что она и дышит-то едва-едва, то непременно снова попытается перехватить лидерство, а она не могла допустить это сегодня. Где же, где же… В спальне туманный полумрак, рассеиваемый лишь прикроватной лампой, да почти мистическим свечением глаз Флинт, и она ищет почти вслепую. Скорее!.. За спиной подозрительная тишина, и в ней скрывается так много, что не получается даже на мгновение расслабиться. Затем пальцы наконец нащупывают прохладную гладкую ткань, вытаскивая её на поверхность из небольшой корзинки с заколками, резинками и прочими атрибутами для волос Флинт.
— Джулс? — тихо зовёт её, замершую без движения на несколько мгновений, и в голосе так отчётливо слышится и нетерпение, и беспокойство, и любопытство.
Она медленно, картинно разворачивается, охотно демонстрируя растянутую между ладоней длинную чёрную ленту.
— Когда человек лишается одного из органов чувств, например, зрения, остальные способы восприятия обостряются до предела. Проверим, насколько сильно? — Это был вопрос, по сути, не требующий ответа, ведь Флинт уже обещали выполнять все её требования, но она всё-таки выжидает десять долгих секунд, в полной мере наслаждаясь абсолютно непередаваемым выражением на лице партнёра. Что скрывать — удивлять было даже очень приятно.
Сладкий момент триумфа, испытанный ею уже не впервые за этот вечер, придаёт ей сил и уверенности, пока она приближается к ним, так и не шевельнувшимся.
— Послу-ушные, — удовлетворённо тянет Джулс, останавливаясь так близко, что их колени соприкасаются. Руки Флинт сжимаются в кулаки, и она точно знает, что они изо всех сил удерживается от того, чтобы не опрокинуть её на кровать вместе с собой. Верные своему слову.
Не спеша, наконец входя во вкус, девушка оборачивает шёлковую ленту вокруг их глаз, завязывая на затылке крепко, но аккуратно, чтобы не захватить волосы, в милый, трогательный бантик. И тут же, в противовес прежней нежности, сгребает ткань пальцами, тянет, заставляя их задрать подбородок вверх. Флинт пытается сдержаться, азартно сопротивляясь из чистого упрямства хотя бы так, как может, но короткий полувздох-полустон всё равно срывается сквозь сжатые зубы. Джулс была права. Стоило только потерять возможность видеть её, как слух стал непривычно острым, а тело реагировало максимально чутко на малейшее касание. Лёгкая боль от резкого движения, от того, как Джулс наматывает чёрные пряди на свои пальцы, посылает по коже мурашки, от головы убегающие вниз, к паху, заставляя член дёрнуться, прижимаясь к животу. Против воли руки поднимаются, хотят дотянуться, дотронуться, усилить контакт, но свободной рукой Джулс ощутимо шлёпает их по запястью.
— Если будешь нарушать запреты, я накажу тебя, — и в этот момент она не лжёт и не лукавит, просто говорит, как есть. Стиснув челюсти, Флинт прижимает ладони к собственным бёдрам, обхватывая их пальцами для надёжности, фиксируя себя. — Коснуться меня сможешь только когда я позволю.
Боже, всё это — контроль, условия, запреты, — не должно было заводить их до такой степени. Но нужно смотреть правде в глаза: новая, захватывающая, безумно интригующая игра определённо им нравится. Сделав несколько коротких вдохов, Флинт отчасти приходит в себя, снова обретая власть над своим телом. Джулс тем временем прилагает все усилия, чтобы превратить их в набитую ватой куклу, неспособную ни сопротивляться, ни двигаться самостоятельно. Горячий язык проводит влажную полосу вверх по гортани, обводя кадык, судорожно дёрнувшийся, поднимается выше, а потом зубы аккуратно смыкаются под подбородком, на нежной, тонкой коже. Флинт непроизвольно дрожит мелкой дрожью, до безумия интенсивно отзываясь на каждое прикосновение, нервно облизывает пересохшие губы, и изо всех сил старается казаться если не расслабленными, то хотя бы не до такой степени побеждёнными. Ладони Джулс нежно оглаживают их плечи, большими пальцами проходясь вдоль мышц, будто успокаивая, затем скользят ниже, распространяя по рукам исступлённый огонь, так и подталкивающий тоже поучаствовать в действии, но нет, нельзя. Они обещали подчиниться. И эта мысль отдаётся взволнованным трепетом в области солнечного сплетения.
Флинт сдаётся. Отпускает последние ниточки, за которые цеплялись, и впервые тотально, полностью отдаёт контроль в руки Джулс, сейчас такой властной и жёсткой, но по-прежнему самой близкой и родной. Наверное, темнота и невозможность что-то сделать действуют на них таким образом, но теперь уже плевать, даже отговорки придумывать не будет. Флинт хочет покориться ей.
И Джулс это чувствует.
Они слышит довольный смешок, слышит её прерывистый вздох, выдающий с потрохами её истинное состояние, но молчит.
— Ты правда настолько мне доверяешь? — спрашивает Джулс, опаляя жарким дыханием ухо, пока её ладони змеями оборачиваются вокруг их запястий. Флинт без раздумий подаётся навстречу, пытаясь прижаться грудью к её груди, но в последний момент она отстраняется, избегая соприкосновения. Это немного обидно, но в то же время будит в них желание попробовать снова. И ещё, и ещё, до тех пор, пока она сама не уступит.
— Да, — произносит на выдохе, даже не задумываясь. В ответ — тишина. Джулс отстраняется, отпуская их полностью, оставляя в тех местах, где только что прикасалась, холод и пустоту. Флинт не слышит её, не понимает, где она находится, и перспектива остаться сейчас здесь в одиночестве пугает их почти до первобытного ужаса. И они решается позвать снова: — Джулс?
Из-за повязки Флинт не видит её лица, пытаясь только прислушиваться. Но это даже к лучшему, потому что одно крошечное слово из двух букв вдруг задело внутри неё что-то очень нежное и тонкое, что-то, к чему даже страшно прикоснуться руками, но что заставляет её впиться ногтями в собственные ладони, чтобы не позволить глухому рыданию вырваться из груди. Доверяет. Вот настолько. Абсолютно. Совершенно. Это мгновенно выходит за рамки простой ролевой игры, становясь слишком серьёзным, слишком правдивым, будто они только что вывернули друг друга наизнанку, с любопытством разглядывая, что там внутри.
— Джулс… — снова едва слышный шёпот, призывный, жаждущий, и она возвращается в реальность. И торопится успокоить:
— Я здесь… Всё хорошо, — она наконец берёт себя в руки, мимолётно рассердившись на собственную сентиментальность. Но вспыхнувший было гнев тут же тает, потому что Флинт, не видя её, всё равно тянется вперёд, и на губах у них такая дьявольская усмешка, что Джулс в очередной раз задумывается, кто с кем играет. Они кончиком языка проводит по своей верхней губе и тихо произносит:
— Тогда я жду следующих приказов, моя леди, — и мурашки острыми иглами продираются сквозь кожу Джулс, заставляя тело предательски выгнуться. Ох, Господи, выдержать бы… Интересно, как до сих пор терпит Флинт, не кончив ни разу за всё это время? Джулс смотрит на их напряжённый член, с покрасневшей головкой, блестящей от предэякулята, и понимает, что игра в любом случае не продлится долго. Она и сама уже почти на пределе, и только тот факт, что она получила крышесносный оргазм чуть больше часа назад, даёт ей небольшое преимущество.
Джулс как-то запоздало понимает, что перед полностью обнажёнными Флинт она до сих пор полностью одета. И делает шаг ближе, снова соприкасаясь с их коленями, чтобы они могли чувствовать её.
— Раздень меня. Медленно. Но никаких лишних прикосновений, никаких поцелуев, — предостерегает девушка. Они наклоняет голову немного вбок в знак согласия и протягивает руки, вслепую нашаривая её талию. Обхватывает, дотягиваясь пальцами до замочка на пояснице, ловко расстёгивает… Их лицо так близко, что горячее дыхание почти обжигает кожу на животе Джулс, и спасает только ткань рубашки, за которой она всё ещё прячется… Хочется самой побыстрее выпутаться из дурацкой одежды, чтобы воздух коснулся голого тела, чтобы немножко прийти в себя, потому что так жаркожаркопростоневозможно…
Позволяя себе крошечную слабость, Джулс сжимает руками плечи Флинт, удерживаясь за них, потому что её натурально ведёт — от точных, выверенных прикосновений, хотя Флинт действует не глядя, от того, что они принимает все правила её игры, от того, что неожиданно ей так нравится доводить их обоих до предела, проверяя выдержку на прочность. Она поводит бёдрами, переступая с ноги на ногу, помогая юбке съехать вниз по ногам, обтянутым тонкими нейлоновыми чулками, и, не церемонясь, носком туфли отбрасывает ненужный предмет одежды в сторону. Флинт тем временем подцепляет двумя пальцами край белья, безмолвно задавая вопрос.
— Это тоже снимай, — кивает она, хоть и знает, что они не видит.
Медленно, как она и просила, едва касаясь кожи подушечками пальцев, что ещё больше заставляет её покрыться мурашками, Флинт тянет тонкую ткань вниз, и тут же отдёргивает руки. Как и было приказано. Но почему тогда ей хочется взвыть от нетерпения?..
Тело Джулс тоже в огне. Ей хочется плюнуть на всё и попросить Флинт больше не сдерживаться, но она никогда не бросает начатое на половине, как бы ни было тяжело. А потому, с трудом выдохнув, она придвигается ближе.
— Сядь немного дальше, — и Флинт послушно отталкивается руками от матраса, сдвигаясь ближе к середине кровати. Видно было, как непросто даются им даже обычные движения, но они тоже упрямы, и не сдаётся до последнего. — Руки при себе, — напоминает на всякий случай Джулс.
Лента на глазах Флинт чуть сбилась, но Джулс не поправляет её. Пусть так. Всё равно они будет держать глаза закрытыми, в этом она точно была уверена. Чуть покачиваясь, она опирается коленями на постель и садится к ним на колени, лицом к лицу, обхватывая ногами их бёдра. Тело Флинт напрягается, замирает в ожидании соприкосновения, но нет — она не прижимается вплотную, держит дистанцию, схватившись за их плечи, и её обнажённый низ находится в нескольких сантиметрах от их до боли возбуждённого члена. Флинт с трудом сдерживает стон… так близко и так недоступно.
— Теперь остальное, — приказывает Джулс, и её пальцы накрывают их ладони, поднимая выше, к пуговицам. — Снимай.
Флинт сипло выдыхает, и руки их дрожат, когда они принимается расстёгивать пуговки. Одна, вторая, третья. Джулс не помогает, только наблюдает сверху вниз, чувствуя, как её грудь тяжелеет в предвкушении. Флинт действует вслепую, но пальцы помнят каждый шовчик. Наконец рубашка распахнута, и они стаскивает её с плеч Джулс, затем находит застёжку бюстгальтера — короткий щелчок, и он падает на пол следом за рубашкой.
Джулс остаётся обнажённой — только высокий хвост на голове да туфли на каблуках. Флинт замирает, не смея коснуться, хотя ладони горят от желания. Они слышит её дыхание — прерывистое, частое, — и понимает, что ей так же тяжело, как и им. Но Джулс не отступает. Она проводит кончиками пальцев по их плечам, спускается к ключицам, чертит невидимые узоры на груди. Флинт ловит ртом воздух, и их пальцы сжимают простыни, в отчаянной попытке сдержаться.
— Ты молодец, — хрипло шепчет она, продолжая скользить ниже, прижимаясь ладонями к горячей коже, по их животу, останавливаясь у самого основания, где член ощутимо пульсирует, почти касаясь её бёдер. Флинт издаёт сдавленный, полузадушенный звук, и Джулс чувствует, как под ней вздрагивает всё тело. — Так хорошо держишься…
— Джулс… — это уже не зов — отчаянная мольба на грани терпения. Но ещё, ещё немножко… Ещё чуть-чуть она хочет помучить их. Неудержимая страсть, наконец, сбрасывает последние оковы нежности, разгораясь в полную силу — жаркую, неуправляемую, всепоглощающую. Джулс подаётся бёдрами вперёд, проезжаясь промежностью по члену, и Флинт несдержанно, рвано стонет, запрокинув назад голову. — Я не выдержу больше, Джулс… Пожалуйста…
— Нет, ещё нельзя, — обрывает она, отстраняясь. — Терпи.
Она не поддаётся. Вместо этого убирает руки, отстраняется, и прежде чем Флинт успевает осознать, что происходит, толкает их в грудь обеими ладонями — резко, но не грубо, заставляя опрокинуться на спину. Флинт падает на подушки, и на секунду замирает, не понимая, что теперь. Повязка почти сбилась, но теперь уже не до неё. Они вцепляется пальцами в простынь, сжимая ладони в кулаки, и только это удерживает их от нарушения запрета на прикосновения. Джулс быстрым движением скидывает мешающие туфли прямо на постель и склоняется над ними.
— Лежи смирно, — приказывает она, и голос её срывается на хрип, потому что терпеть больше нет сил. Она набрасывается на них, и в движениях больше никакой аккуратности, никакой невесомости. Впивается пальцами в их напряжённые почти до судорог предплечья, прижимая к кровати, и её волосы, забранные в хвост, спадают с одного плеча, рассыпаются по лицу Флинт, щекочут, мешают, но им плевать. Джулс жадно приникает губами к их шее — не целует, а кусает, всасывает кожу, оставляя влажные, горячие следы. Флинт выгибается, ловя ртом воздух, и из горла вырывается не стон даже — рык.
— Блять, Джулс!.. — они не договаривает, потому что она уже спускается ниже, царапая ногтями грудь, оставляя красные полосы.
Никакого «медленно». Никакого «нежно». Она лижет их сосок — резко, жёстко, прикусывает, и Флинт вскидывает бёдра, инстинктивно пытаясь прижаться к ней, но Джулс вжимает их обратно ладонью в живот со всей силой, на которую способна.
— Я сказала «смирно»! — рявкает она, но в голосе — не злость, а нестерпимая жажда.
Она уже не целует. Она пожирает. Грудина, рёбра, живот — её губы проходятся по каждому сантиметру с такой жадностью, будто она хочет выпить их до остатка, впитать в себя. Флинт мечется, сжимая простыни, и когда её язык проходится по низу живота, прямо над пульсирующим членом, они не выдерживает.
— Да ёбаный… — выдыхает сквозь стиснутые зубы, и темноту спальни наполняет сдавленный, почти звериный стон. — Джулс, я не шучу, если ты сейчас не…
— Что? Что ты хочешь? Скажи мне.
Флинт ловит ртом воздух, тело дрожит крупной неконтролируемой дрожью, и они выплёвывает:
— Тебя. Сейчас же.
Джулс готова согласиться, но только на своих условиях. Она приподнимается, меняя положение, и Флинт чувствует, как она берёт в руку их член — такой твёрдый, что кажется, вот-вот лопнет, — и направляет его к себе. На секунду замирает, наблюдая за их лицом, за тем, как они тряслись в ожидании.
И медленно, мучительно, сладко, невыносимо медленно, опускается.
Флинт издаёт громкий гортанный звук, когда она принимает их в себя. Жарко, туго и тесно, так, как они мечтали весь этот бесконечный вечер. Джулс садится сверху до конца, и оба выдыхают так, будто их ударили под дых. Она сжимается вокруг них, и Флинт выгибает спину, впиваясь пальцами в простыни, чтобы не схватить её за бёдра, не начать двигаться самим.
— Хорошо, — выдыхает Джулс, и голос её ломается. — Боже, как хорошо…
Она начинает двигаться, раскачивая бёдрами, неторопливо, хотя больше всего сейчас хочется быстрее и жёстче, и Флинт чувствует каждое её движение, слышит её дыхание, прерывистое, частое, и понимает, что она тоже на пределе. Каждый толчок — глубокий, размеренный, но внутри уже всё объято адским пламенем, и терпеть эту пытку становится невыносимо для них обоих. Джулс сжимает их бёдра, откидывает голову назад так резко, что волосы хлёстко бьют её по спине. С каждым движением ритм ускоряется, бёдра бьются друг об друга со звонким, мокрым звуком.
Флинт мечется, впиваясь пальцами в простыни, дыхание окончательно превращается в рваные, хриплые всхлипы. Каждый мускул их тела напряжён до предела — от икр до шеи, от кончиков пальцев до пульсирующего, ноющего члена, который уже не просто хочет, а требует разрядки с каждой секундой всё отчаяннее. Предэякулят сочится из головки, смешиваясь с влажностью Джулс, и каждое её малейшее движение заставляет вздрагивать, почти конвульсивно дёргаться. Они сжимает зубы так сильно, что сводит челюсть, и во рту чувствуется металлический привкус крови — там, где они прокусили губу, чтобы не закричать.
— Джулс… — голос ломается, превращается в сиплый, едва различимый шёпот. — Я… я хочу коснуться… можно? Прошу тебя…
Флинт не узнаёт собственный голос — такой умоляющий, такой сломленный. Они привыкли брать, вести, контролировать, но сейчас внутри всё рушится, оставляя только одно, первобытное желание — прижаться к ней, вцепиться, почувствовать её кожу под своими ладонями, иначе просто сойдёт с ума.
Джулс замирает на секунду. Спина напряжена, бёдра остановились в нижней точке движения, и она чувствует, как в груди всё сжимается от этих слов, от того, как они её просит. В горле так сухо, что даже сглотнуть не получается, а сердце колотится то в висках, то в груди, то между ног — и будто везде одновременно. Она сама уже мокрая насквозь, каждая клетка тела горит огнём, и только гордость и врождённое упрямство удерживают её от того, чтобы не рухнуть на них и не попросить: «Возьми меня, сделай что-нибудь, я больше не могу». Измученная, дрожащая, на грани собственного оргазма, она кивает, даже не думая больше ни о каких правилах. Игры кончились. Осталась только голая, животная потребность.
— Да… давай… — выдыхает она, и это звучит не как приказ, а как мольба. Голос её срывается на середине слова, и она чувствует, как слёзы подступают к глазам — от облегчения, от того, что можно наконец отпустить контроль.
Флинт не ждёт больше ни секунды. То, что происходит дальше, — уже не танец, не игра, не изящная смена ролей. Это разрыв.
Они хватает её за бёдра, резко притягивая ближе, заставляя сесть на них плотнее, почти до упора. Пальцы впиваются в её кожу — жёстко, собственнически, оставляя следы.
— Иди сюда, — рычит Флинт, и голос их низкий, почти неузнаваемый. Они приподнимается на локтях, а потом отталкивается одной рукой от кровати, чтобы сесть почти вертикально, не выпуская её изнутри. Джулс вскрикивает от резкой смены угла — член входит ещё глубже, упираясь куда-то в самое нутро, и у неё темнеет перед глазами. Флинт обхватывает её обеими руками — одна скользит по спине, прижимая к своей груди, другая вцепляется в затылок, в волосы, притягивая её лицо к своему. Их губы сталкиваются грубо, жадно, почти больно. Язык врывается в её рот без предупреждения, сталкивается с её языком, и она отвечает с той же яростью, кусает их нижнюю губу, попадая на кровоточащую крошечную ранку, но не замечая, тянет на себя, всасывает. Между их телами нет ни миллиметра: её грудь прижата к их груди, соски трутся о влажную кожу, и от этого трения по позвоночнику пробегают молнии. Они оба пахнут потом, сексом, друг другом — и этот запах ударяет в голову, кружа почти до обморока.
А потом Флинт перехватывает её поудобнее, упирается пятками в матрас, напрягает бёдра, и начинает двигаться.
Снизу вверх. Быстро. Жёстко. Беспощадно.
Вколачивается в неё так, что кровать ударяется спинкой о стену, жалобно поскрипывая от такого дикого обращения. Больше ни одной мысли в голове ни у одного из них. Только желание, срочно требующее удовлетворения, бьющееся в крови. Джулс обхватывает их шею руками, пальцы путаются в мокрых волосах на затылке, и она прижимается лбом к их лбу, чувствуя их дыхание на своих губах.
Флинт больше не контролирует себя. Мышцы живота напряжены по максимуму, на шее вздуваются вены, капли пота стекают по вискам. Они приподнимает бёдра с каждым толчком всё выше, всё сильнее, и Джулс чувствует, как внутри всё горит, как член входит до самого основания, растягивая, наполняя, и ей кажется, что ещё чуть-чуть и она разорвётся, рассыплется на осколки.
— Боже… блять… — выдыхает хриплым, окончательно сорвавшимся голосом, вцепляется ногтями в их спину, оставляя алые полосы, и царапает, царапает, чтобы хоть как-то удержаться в реальности, не потеряться в этом безумии. Её собственное тело отвечает резким, отрывистым движениям — стенки влагалища сжимаются вокруг члена непроизвольно, мышцы живота сводит судорогой, клитор трётся о их лобок при каждом толчке, и от этого трения перед глазами плывут разноцветные круги. — Да… да… не останавливайся…
Флинт стонет низко, гортанно, и ускоряется. Кажется, ещё немного, и кровать развалится, и стены рухнут, и весь мир сойдёт с ума, но им плевать. Они зарывается лицом в её шею, кусает кожу там, где бьётся пульс, и чувствует под языком солёный вкус её пота. Одна рука сползает со спины на ягодицу, сжимает её сильно, почти до боли, помогая ей двигаться в том же бешеном темпе.
— Вместе… — выдыхает Флинт хрипло, почти беззвучно, и это слово становится спусковым крючком.
Мир вокруг взрывается.
Не белым шумом — всеми цветами сразу, всеми звуками, всеми ощущениями, собранными в один оглушительный, ослепительный аккорд. Оргазм накрывает их почти одновременно — мощный, сокрушительный, оглушающий. Флинт кончает с протяжным, низким стоном, в последний раз приподнимая бёдра и входя так глубоко, как только возможно. Сперма толчками выплёскивается внутрь Джулс, горячая, обильная, и каждое сокращение выбивает из неё новый всхлип.
Джулс кончает следом — её тело выгибается, пальцы впиваются в плечи Флинт, а внутри всё сжимается и разжимается в бешеном ритме, выжимая последние капли. Она кричит — не слыша себя, не контролируя, — и слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом, чувствует их член внутри, чувствует, как он пульсирует, и это чувство наполненности, завершённости, абсолютного единства заставляет её содрогнуться ещё раз, уже слабее.
Флинт обмякает, падая на спину, утягивая её за собой. Джулс лежит у него на груди, и они оба тяжело дышат, пытаясь вернуть контроль над телом. Никто не произносит ни слова. В спальне слышно только их дыхание — хриплое, рваное, постепенно замедляющееся, — и стук собственных сердец, такой громкий, что кажется, его слышно на всю квартиру. Джулс медленно, осторожно снимает с них окончательно съехавшую повязку, кое-как распутывает ленту. Флинт приоткрывает веки и смотрит на неё. В их взгляде — капелька растерянности, нежность, благодарность и всё ещё тлеющий жар.
— Эй, ты как? — шепчет Джулс, и губы её кривятся в слабой, измождённой улыбке.
Флинт выдыхает что-то похожее на смех — коротко, сипло.
— Ну, — отвечает, чуть задумавшись, — кажется, я… в этот раз в проигрыше.
Джулс качает головой, проводит кончиками пальцев по их щеке, очерчивая скулу.
— Никто не проиграл, — шепчет она. — Мы оба выиграли.
Джулс не помнит, когда они успели переплестись так, что не разобрать, где чьи ноги, чьё тело. Она лежит на Флинт, щекой у них на груди и чувствует, как их пальцы блуждают по её спине, не столько гладят, сколько просто лежат, иногда шевелятся, будто проверяют, что она никуда не делась.
— Теперь рассказывай, — голос Флинт звучит низко, с хрипотцой, но в нём проскальзывает усмешка. — Это был экспромт или ты давно вынашивала столь коварные планы в отношении меня?
— Что ты имеешь в виду? — лениво переспрашивает она, едва ворочая языком, не открывая глаз.
— Всё это. Повязка. Команды. «Сидеть, не двигаться, лапы на простыни».
— Я работаю в больнице, Флинт. Там каждый день приходится командовать людьми, которые больше тебя и в сто раз упрямее, — Джулс тычет пальцем в их ключицу, не глядя. — А ты и вовсе лёгкая мишень.
— Лёгкая? — они приподнимает бровь, хоть она и не смотрит. — Я, кажется, приличное время продержались, если учесть, что ты вытворяла со мной.
— А кто начал ныть уже через пятнадцать минут? — она наконец поднимает голову, смотрит на него сонным, чуть насмешливым взглядом с едва поблёскивающими в нём озорными огоньками. Волосы её рассыпались по плечам, хвост давно распался, и Флинт рассеянно проводит по ним ладонью, наматывая прядь на палец.
— Это была просьба. Вежливая, между прочим, как ты и хотела. Со словом «пожалуйста».
— Да ещё и дважды. Я запомнила, — она довольно щурится, и Флинт тихо смеётся — грудью, так, что её слегка подбрасывает.
— Ладно, сдаюсь. Ты меня просто вымотала, — их рука скользит по её спине вверх, пальцы путаются в волосах на затылке. — Пусть этот раунд остаётся за тобой.
Джулс фыркает и снова укладывает голову ему на грудь, прямо туда, где всё ещё гулко, но уже ровно бьётся сердце. Телом овладевала сонная истома, мышцы ныли, но так приятно. Шевелиться не хотелось совсем. Флинт такие тёплые, и тело их такое удобное… Она почти уже проваливается в сон, когда слышит тихое:
— Я не против повторить.
И она тут же приоткрывает один глаз, внимательно вглядываясь в их лицо.
— Серьёзно? Я думала, ты скажешь, что это было разовое безумие и больше никогда, — Джулс приподнимает бровь, и чуть усталая улыбка всё ещё блуждает на её губах.
— Была такая мысль, когда ты так долго заставляла меня страдать. Но считай, что я пересмотрели приоритеты. Можешь быть за главную… скажем, каждую третью субботу месяца. Как считаешь, приемлемо?
Джулс тихо смеётся, по-кошачьи потираясь щекой о их кожу. Кажется, сегодня и правда они оба вышли победителями в этой игре на самой грани.
А потом тишину спальни разрывает звук. Царапанье. Отчётливый скрежет когтей по дереву. Настойчивый, требовательный.
Флинт приподнимает голову, прислушиваясь.
— Ты что, дверь в спальню закрыла?
Джулс вымученно стонет, пряча лицо у них на груди.
— На автомате, наверное…
Дверь слегка вибрирует под натиском чёрного комка шерсти, который, судя по всему, уже успел исцарапать половину косяка. Кот мяукает — коротко, возмущённо, как будто требует объяснений, почему его, законного владельца этой квартиры, заперли за дверью на целую вечность. Несколько мгновений они пытаются притвориться, будто их вообще здесь нет, но Куроя не обманешь — царапанье становится только громче. Кот явно решил, что если ему не откроют через минуту, он начнёт выламывать дверь.
— Впустишь его? — жалобно просит Джулс.
— Сейчас, — Флинт вздыхает, садится на кровати, и Джулс сползает с него на простыни, натягивая край одеяла на голую грудь. Она провожает их взглядом из-под прикрытых век, когда Флинт встаёт и идёт к двери, рассматривая стройное, рельефное тело и… расчерченную алыми полосами спину. На мгновение даже становится стыдно.
Царапанье на секунду затихает, когда они приближается, а потом раздаётся громкое, требовательное «мяу».
— Иду, иду, — бормочет Флинт, со щелчком опуская ручку.
Дверь открывается, и в спальню вплывает чёрное облако со сверкающими в полутьме глазами. Курой проходит мимо ног Флинт с видом оскорблённого монарха, не спеша, достоинство в каждом шаге. Он окидывает комнату взглядом, задерживается на разбросанной одежде, на сбитых простынях, на Джулс, которая пытается выглядеть невинно, кутаясь в одеяло.
Кот фыркает. Прыгает на кровать. Делает три круга на подушке Флинт, утрамбовывая её, и сворачивается клубком, положив голову на лапы. Смотрит на обоих жёлто-зелёными глазами с выражением «вы меня замучили, но я вас прощаю. В этот раз».
— Добро пожаловать, Ваше Величество, — сухо произносит Флинт, забираясь обратно в постель, устраиваясь вдвоём с Джулс на одной подушке и натягивая на них одеяло. — Надеюсь, мы не слишком побеспокоили ваш сон.
Курой прикрывает глаза, всем своим видом демонстрируя, что побеспокоили — и ещё как. Но уходить не собирается. Джулс протягивает руку, перегибаясь через Флинт, и чешет кота за ухом. Тот довольно щурится, начинает урчать — громко, на всю спальню.
— Он нас простил, — шепчет она.
— Он нас никогда не прощает, — возражает Флинт. — Он просто ждёт, когда мы уснём, чтобы устроить погром на кухне. Это месть.
— Тогда мы заслужили, — Джулс зевает и прижимается к их плечу, второй рукой продолжая гладить кота. Курой медленно моргает, глядя на неё, и тоже закрывает глаза. В спальне снова тихо. Только урчание кота, ровное дыхание двоих людей и лёгкий скрип кровати, когда Флинт тянется выключить лампу.
— Спокойной ночи, — шепчет им обоим.
— Мр-р, — отвечает Курой.
Джулс слабо смеётся в темноте и чувствует, как её накрывает тепло — от тела Флинт, от убаюкивающего мурчания, от того, что всё правильно.
