Завоеватель. История Императора.

      Шао Кан приоткрыл глаза. Веки казались ему тяжёлыми, и он все силы потратил на то, чтобы просто видеть. Последняя его мысль перед потерей сознания была о том, чтобы убраться с места битвы, не то его найдут и добьют, она же стала первой мыслью, как только Первый Советник очнулся. Но ни встать, ни даже поползти он не мог, тело стало неподъёмным, а воля – слабой. Шао Кан сморгнул слёзы, выступившие от света и затуманившие взор, и зрение прояснилось. Он смотрел в потолок, не слишком высокий, из старых деревянных балок, потемневших от времени. Над ложем была натянута верёвка, с неё спускались пучки сухой травы, издавая приятный запах сена и лесных цветов. Кое-где гирляндами свисали сушёные грибы, собранные на нитку. Шао Кан скосил глаза, надеясь рассмотреть что-нибудь ещё, но помещение было не такое уж светлое. Он и будучи здоровым никогда не просыпался с потягиваниями, зеванием, ворочаньем под одеялом. Жизнь приучила его спать по-звериному чутко, и просыпаться тихо и незаметно, чтобы не выдать себя, если рядом враг. Стояла тишина – Шао Кан не слышал чужого дыхания, только еле заметное своё. Если кто и караулил его, то делал это слишком искусно. Первый Советник собрал все силы и повернул голову: он находился в старой избе. За мутным стеклом играла на ветру светлая зелень, но ничего толком было не разобрать – слишком маленькое окно. Шао Кан лежал на мягком, накрыт одеялом; сжав кое-как пальцы и пощупав постель, он понял, что вместо матраса под ним солома. Перед окном стоял стол из такого же старого дерева, что и всё остальное, заставленный керамической посудой.       Заскрипели ступени крыльца – Шао Кан вернул голову в прошлое положение и закрыл глаза. Вошла старуха. В руках её была глиняная миска и ложка. Летом женщина не топила печь, готовила на костре во дворе. Она принесла тёплый бульон, который вливала раненному уже несколько дней. Тот, не приходя в сознание, что-то глотал, что-то текло мимо, иногда давился и кашлял.       – Ну-ка, чего тут… – бормотала себе под нос женщина, подходя к больному. Она пристроила миску на табурет в изголовье, а сама обхватила ладонями лицо Первого Советника, потёрла большими пальцами щёки.       – Как, не надумал очнуться? – говорила сама с собой старуха. – Вроде ничего, не такой белый, как был… Лоб вспотел, жара-то нет ли?.. Вроде нет… Давай-ка, поедим, нельзя тебе долго лежать. Кто долго лежит, у тех начинается страшный кашель, а потом они умирают.       Женщина попыталась открыть больному веки, но тот при первом прикосновении отвернул лицо, открыл глаза самостоятельно и уставился на неё.       – Ой, – сказала старуха, глядя в красные глаза спасённого; она не ждала, что раненный поправится, и даже не думала, что он придёт в себя, а теперь испугалась, потому что моментально вспомнила – она притащила в дом вовсе не человека, и не стало бы это чудище вместо бульона завтракать хозяйкой избушки.       – Где я? – спросил Шао Кан. Ему казалось, что он говорит как обычно – чётко, громко, в приказном тоне. Но на самом деле голос его был едва слышен, и даже сама возможность говорить давалась с большим трудом.       – В лесу, я здесь одна живу. Недалеко от… От этой магической воронки в поле. Первый Советник попытался сказать ещё что-то, но бессильно закрыл глаза от досады на свою слабость.       – Ты не нагружай себя, лежи! – старуха встала за миской. – Вот хоть поешь нормально, а то что я там сквозь зубы тебе заливаю. Давай. Она уселась на край кровати и поднесла ложку с бульоном. Шао Кану это всё казалось унизительным, но выхода не было – ел. Его согревало знание, что в таком положении он проведёт не так много времени, только бы организм оправился поскорее от яда.       – Я уж поняла, что ты из сильных мира сего, – приговаривала женщина, зачерпывая ложку за ложкой. – Вот оно видишь, бывает как. Сегодня сильнее всех, а завтра – лежишь пластом… Ну, ничего. Раз уж пришёл в себя, то поправишься. Твои доспехи я спрятала. Ко мне редко кто приходит, но бывает. Не надо, чтоб они всё это золото видели. Сердца людей губит жажда наживы, не надо их искушать. Уж не знаю, что творится, в мире, но что-то неладное, раз вы там, наверху, между собой бьётесь насмерть.       Шао Кану много что хотелось сказать и сделать, но невыносимая слабость позволяла только моргать и глотать бульон. После миски тёплого питья его начало клонить в сон, и Первый Советник опять провалился во тьму.       – Вот и ладно, и слава богам, – старуха пощупала повязки – не кровят ли, но всё было спокойно, и она оставила раненного спать.       На следующее утро Шао Кан смог удержать ложку и поесть самостоятельно.       – Поставь меня на ноги, – сказал он старухе. – Озолочу!       – Мне ничего не надо, – покачала головой та. – У меня всё есть. Разве что воду таскать тяжело. А обихаживать дом я люблю.       – Достань мяса и лекарств. Я напишу, что нужно купить. Возьмёшь у меня деньги и сходишь в город. Не в деревню – там сразу пойдут слухи.       – Господин, – торговка вздохнула, экий, дескать, далёкий от жизни. – Ты напишешь, да я неграмотная, прочитать не смогу. Денег у тебя не возьму – у тебя всё золото, а я отродясь в руках, кроме медяков, ничего не держала. Как я появлюсь с золотыми монетами? Да меня на том же базаре, пусть и в городе, ограбят, да хорошо, если не убьют. А то проводят до избы, и тебя найдут! Я уж поняла, что тебе надо скрыться. А на мои гроши мяса много не купишь.       – Купи, сколько сможешь. Дальше разберёмся.       – Это ведь я надолго уйду, как ты тут один?       – Иди завтра утром. Я не пропаду.       Старуха успевала только удивляться тому, как быстро поправляется её гость. Он очень много ел, и женщина истратила на него все запасы, которые у неё были, за один день. Садиться он ещё не мог, но поворачивался на бок, чтобы она могла обработать раны, и рвался полностью обслуживать себя самостоятельно. Меняя повязки, старуха наблюдала, как рана в спине затягивается свежей кожицей едва ли не на глазах. Это пугало, и женщине хотелось, чтоб существо, которое она приволокла в дом, поскорее покинуло её. Утром, как и было приказано, она собралась в дорогу. Сварила последний кусок вяленого мяса с овощами и понесла похлёбку в дом. Раненый сидел на койке, крепко держась за край – боялся упасть.       – Это вот поесть… Уйду ведь, – с опаской проговорила женщина и поставила еду на стол.       – Поищи получше в моём кошельке, может, хоть серебро найдёшь, – сказал Шао Кан. Старуха молча кивнула. Среди ярких, больших императорских монет – не то, что можно было увидеть на базаре, крошечные тонкие кругляшки, тусклые и малоценные из-за своего веса – всё-таки нашлось несколько серебряных. Торговка взяла один серебряк – один будет не так подозрительно смотреться в руках у беднячки, а продуктов можно купить много. Надела заплечный мешок и, кивнув постояльцу, покинула родную избу.       Первый Советник остался один. Некоторое время он просто лежал, вспоминал битву. Думал о Карвусе – несмотря на то, что это был всего лишь смертный, полководец очень жалел о его гибели. Он сам толком не понимал, почему ему больно, ведь никогда раньше ни к кому не испытывал привязанности. Шао Кан отмахивался от всех этих «чувств», что так обуревают жалких людишек, он считал себя существом на порядок выше смертных. Выше или нет, но от смертных он действительно отстоял отдельно, и не был подвержен ни симпатиям, ни антипатиям. Однако что-то изменилось, когда он решил оставить бесконечные блуждания по окраинам мира, назначенные ему Старшими богами, и начать жить. Жить, как те самые смертные. Теперь не только его тело испытывало боль, но и душа. «Толковый был парнишка», – подумал Шао Кан, пытаясь как-то отогнать образ Карвуса, готовящего последний, самый страшный удар, испепеливший его самого.       В теле постоянно что-нибудь ныло, тянуло, болело. Организм восстанавливал сам себя гораздо быстрее, чем тела смертных, но и ему требовались время, покой и пища. Отвлекаться от терзающей ум скорби, и от боли, и от чего бы то ни было ещё Шао Кан умел только одним способом – работой. Благо, раньше у него имелись десятки государственных дел, в которые всегда можно было сбежать от переживаний, размягчавших сердце, ослаблявших волю. Теперь ему требовалось обеспечить себя едой, а для этого нужно хотя бы встать. Шао Кан попытался подняться, и ему удалось, хоть ноги держали некрепко. Держась за стены и косяки, он выбрался на крыльцо и вдохнул свежий воздух. Свет солнца с непривычки ослепил его, и Первый Советник ждал, пока улягутся пляшущие в глазах искры. Он осмотрелся во дворе. Кострище с вертелом над ним, котелки, вёдра. Деревянная лохань, в которой старуха мыла и стирала. У стены дома Шао Кан заметил удочку и поковылял к ней.       До полудня он просидел у реки, рукав которой протекал недалеко от старухиной избы. Потом разбирал улов – часть отварил, часть повесил на солнце вялиться. Нажарил икры хищных рыб и с удовольствием съел. К вечеру он почувствовал себя очень усталым, и убрался спать ещё до захода солнца. Зато наутро встал гораздо увереннее и снова отправился за рыбой.       Старуха вернулась на второй день к закату. Сгорбившись под рюкзаком, она торопилась, как могла, вид у неё был уставший. Подойдя к избе, торговка не стала заходить внутрь, села на крыльце и тяжело вздохнула. Она повела носом – пахло ухой. На вертеле висел котелок под крышкой, на бельевой верёвке – вяленые рыбины без голов и внутренностей, густо намазанные солью.       Старухин больной появился на одной из тропинок, по которым торговка уходила в лес. Он принёс три вязанки валежника, свалил их в дровяник у стены дома, под навес.       – Ела? – спросил он женщину.       – Нет, – сказала та, поражённая, что он уже встал на ноги. Шао Кан молча кивнул на котелок, а сам взял её заплечный мешок и унёс в дом.       Последующие пару недель старухин постоялец варил, настаивал и замешивал всяческие лекарства из тех ингредиентов, что женщина добыла в городе. Он изнывал от безделья и – было заметно – заставлял себя соблюдать покой, лежать, набираться сил. Однако то и дело вспоминал о чём-то, что хотел сделать, и шёл добыть рыбы, собрать хворост, подновить избу или приготовить что-нибудь – своя стряпня Первому Советнику нравилась больше, чем старухина. Женщина ни в чём не прекословила, просьбы к ней были редки, и она исполняла их как следует.       После этого спокойного периода раны пугающего гостя затянулись. Старуха регулярно осматривала их там, где Шао Кан не мог видеть, и докладывала – появилась розовая кожица, отвалился струп, шрам побелел. Произошло это быстро, яд наконец покинул организм полководца, и шрамы, по виду, застарелые, образовались у него за последние десять дней. Если бы старуха не наблюдала своими глазами их заживление, она бы подумала, что страшные раны получены годы назад.       Итак, как только тело заживило свои повреждения, Шао Кан принялся тренироваться. Он начал уходить на прогулки. Утром, до завтрака, он отправлялся в окрестный лес и не возвращался часами. Женщина боялась, что Первый Советник заблудится, но он всегда находил обратную дорогу. Неспешную ходьбу он заменил быстрым шагом, а когда совсем окреп – бегом. Шао Кану была нужна выносливость – она оставалась его слабым местом из-за размеров тела и массы, но также слабым местом она была и у Онаги. Скорость и ловкость станут преимуществом Шао Кана, если драться придётся в помещении. На открытой местности Онага, конечно же, сразу взлетит, значит, нападать на него нужно в Храме, который он практически не покидает. «Лишь бы жрецы не подвели», – думал Шао Кан. Самым ненадёжным звеном – и самым важным для успеха всего плана – были смертные. Жалкие, обычные, бесхребетные смертные. Они должны создать барьер, который окружит место сражения и не даст Онаге скрыться в каменном лабиринте Трёхглавого пика. Если старики-жрецы не выполнят этого, Шао Кан обречён. Но рассчитывать только на себя полководец не мог, он почти никогда не мог себе этого позволить, во всех значимых делах, и необходимость полагаться на других злила его. Однако, таково устройство мира – даже самый сильный, умелый и умный не совершит многого в одиночку. И Шао Кан держал это в голове.       Однажды утром, когда старуха вышла погреться на солнце, она заметила, что по тропинке к избе кто-то идёт. Заметив женщину, чужак побежал, приволакивая ногу. Испуганная хозяйка закрылась в избе.       – Бабушка! – закричал пришелец и заколотил в двери. – Бабушка, пусти, пить хочу! Заблудился, никак не выйду с этого проклятого поля! Старуха перевела дух. Выглянула в окошко – стучался мужчина средних лет, видно, что он прошёл долгий путь. Женщина попросила его сесть во дворе и пообещала вынести холодной воды. Чужак послушался, и старуха вскоре появилась на улице с ковшом.       – Напугал ты меня, напугал, – приговаривала она по пути.       – Прости, бабушка, да я уж отчаялся! – мужчина схватил ковш и принялся жадно пить.       – Заблудился, что ли? Так тут дорога-то, вроде, прямая, к деревне, а от неё – в город, через воронку эту, междумирную.       – Мы здесь ищем, прочёсываем леса вокруг воронки, – пояснил пришелец и вдруг, вспомнив о цели своей миссии, спросил: – Бабуль, а ты тут никого не видала?       – Да кого тут увидишь, – махнула рукой хозяйка и отвернулась, а сама обшаривала взглядом двор – не показался бы Первый Советник. – Сто годов одна живу, только звери, бывает, зайдут. Да из деревни иной раз проведают, померла я или ещё нет.       – Звери, вот именно, – мужчина огляделся. – На нас напал зверь, и мы все разбежались. Я добрался до поля, но место, где остались остальные, найти не могу никак, поплутаю – и опять на это поле выйду.       – А что за место такое? Как теперь в лесу какое-то место найдёшь? – старуха покачала головой. – Много ты их там оставил? Может, в деревне бы подождал, встретились?       – До деревни тут ещё дойди, а я ногу подвернул, – посетовал чужак.       – Ногу надо покрепче завязать, чтобы можно было идти, – женщина тяжело поднялась с брёвнышка, на котором сидела. – Сейчас поищу чего-нибудь, посиди. Не успела хозяйка дойти до крыльца, как услышала за спиной голос Первого Советника:       – Сколько вас? Старуха обернулась – Шао Кан стоял позади чужака, держал его за горло одной рукой, а второй приставил нож как раз к синей жилке на шее.       – Шестеро, – сдавленно проговорил пришелец. Первый Советник рывком поставил его на ноги и потащил за собой в чащу.       – Куда?.. – вырвалось у женщины, она испуганно прикрыла рот ладонью, словно удерживая уже вырвавшееся слово.       – Место искать в лесу, – долетело до её слуха.       Первый Советник вернулся уже ночью. Женщина горевала – она понимала, что произойдёт со всеми шестерыми. Уговаривала себя тем, что, застань они самого Советника врасплох, точно так же не церемонились бы. Но сердце у хозяйки было не на месте. Шао Кан пришёл, и с собой у него были кошельки и несколько поясных сумок. Вещи шестерых людей. Он бросил это на стол и принялся обыскивать. Больше всего его интересовала карта с районами поисков и бумаги с приказами.       – Забери деньги, шмотки закопай, – коротко распорядился гость. Старая женщина, не поднимая глаз, подтянула к себе кошельки. Хорошие, кожаные. У некоторых – расшитые цветными нитями и бисером. Хозяйка складывала медные и серебряные деньги в старый глиняный горшочек, где обычно хранила свои скудные сбережения, а редко попадающиеся золотые собирала в кучку, чтобы сунуть в кошелёк Первому Советнику. Потом она копала мягкую землю на месте давней компостной кучи, чтобы спрятать следы убийства. Далеко за полночь она вернулась в избу, легла на топчан за печкой. Заснуть не могла, плакала потихоньку. Вдруг за печку заглянул Шао Кан.       – Ты чего? – спросил он. – Ревёшь?       – Реву, – признала хозяйка дома.       – Не плачь по врагам. Если бы они нашли меня быстрее, чем я их, то и тебя бы не пожалели. Зарезали бы как пособницу.       – Хорошо, господин, – слабо отозвалась старуха. – Не буду плакать. Она утиралась платком и ждала, чтобы гость отошёл. Вскоре заскрипели половицы – Первый Советник улёгся на свою кровать и заворочался, устраиваясь удобнее на соломе.       – Я должен признать, – проговорил он в темноту. – Не будь ты такая жалостливая, ты и меня бы не подобрала. Так что я благодарен. За твою жалость. Старуха ничего не стала отвечать, только вздохнула.       Иногда к избе приходили жители деревни, но, к облегчению хозяйки, они ни разу не смогли застать Первого Советника врасплох. Он ориентировался по встревоженным крикам птиц, которые сопровождали каждого пришельца, и уходил в лес, наблюдая из-за деревьев. Но раз людей и мертвецов Императора больше не приходило, Шао Кан больше никого не убил. Деревенские приносили новости, старухе было строго приказано задавать определённые вопросы, чтобы понимать обстановку. Также Советник отправлял её в город – опять больше за новостями, чем за покупками, и к порталу – болтать с солдатами, продавать им стряпню, как и раньше, слушать разговоры тех, кто прибыл из других мест.       Сам Шао Кан варил смертоносное снадобье. Котёл он пристроил на небольшой поляне, обложил камнями. Очень скоро всё живое научилось избегать этого места, и вокруг варева установилась зловещая тишина: птицы не пели, даже кузнечики не стрекотали. Первый Советник решил, что время настало, и достал из воздуха своё копьё. Там, где оно лежало до сих пор, могли заметить пропажу, а значит, понять, что Шао Кан точно жив и скоро объявится. Он выдержал в яде остриё копья и лезвие кинжала и стал ожидать ночи, чтобы сделать решающий шаг.       Сумерки опустились на горы и лес. Хозяйка избы молча наблюдала, как её пугающий гость собирается на битву. Он не вёл никаких разговоров о своём уходе – всё было ясно и так. Надев доспехи и взяв копьё, Шао Кан вышел на тёмную лесную тропу. Старуха встала на крыльце, глядя ему вслед. Первый Советник вытянул вперёд ладонь и открыл портал, светившийся ядовито-зелёным светом. Воин обернулся и проговорил:       – Я пришлю за тобой, как обещал. Если этого не случится, значит, я мёртв. Он шагнул в портал и исчез, будто его никогда и не было.