Золото

Он лежал на мягкой кровати, где когда-то впервые проснулся от кошмара, и не мог пошевелиться. Только теперь кошмар не снаружи — внутри. Руки его привязаны к изголовью — не грубо, не больно, мягкой шелковой лентой. Илья замер, глядя в потолок, где плыли тени от свечей. Ноги разведены, колени согнуты, ступни упираются в прохладную простыню. Он, Илья, лежал, слушал, как за дверью ходит кто-то — неспешно, тяжело, с паузами, будто нарочно тянул время. Может, там, в коридоре, стоял он. Может, смотрел на дверь, ждал, когда Илья позовёт. Царь молчал. Страх поднимался медленно, как вода, затапливающая трюм, горячий поток, липкий, от которого пересыхало в горле. Он боялся, что эта встреча ему понравится. Что он снова провалится в это сладкое, тягучее забытьё, где нет выбора, где всё его дело — просто лежать и чувствовать. Боялся, что захочет остаться лишь мужем Кощея навсегда. Боялся, что за всё придётся платить. Он дёрнул рукой — лента не поддалась. Илья осмотрел запястье — тонкая золотая нить, почти невесомая. Всю боль, весь приказ положения задавало кольцо на его пальце. Каждый раз, когда он пытался хоть немного вырваться, оно загоралось на пальце пронизывающей болью. — Петруша, — позвал тихо, и голос его сорвался на шёпот. За дверью шаги остановились. Потом настала тишина глубокая, как колодец, в которой тонут звуки. Илья закрыл глаза. Представил, что лежит один, что никто не войдёт, что это просто сон, который он видел сотни раз за эти годы. Но кольцо его — почти обручальное — жгло, и простыни под спиной холодили, и воздух стал слишком влажным, слишком густым — живым. Очевидный результат их беготни друг от друга. Дверь скрипнула. И царь услышал, как муж вошёл, как остановился у кровати, как вдыхает медленно, ровно, глубоко, будто перед прыжком. Потом край матраса прогнулся под чужой тяжестью, и горячая ладонь легла ему на живот. Илья вздрогнул, но не двинулся с места, только закусил губу, чтобы не застонать — от неожиданности, от памяти, от того, что пятнадцать лет он ждал этого прикосновения и клял себя за каждую ночь, когда снились эти мягкие руки. — Ты не передумал? — спросил Пётр, и голос его, как в воспоминаниях, отозвался в сердце низкий, спокойный, без дрожи. — А у меня есть выбор? — ответил Илья, не открывая глаз. Губы его чуть дрожали, но говорил он твёрдо, уверенно, без прошлой своей очаровательной жеманности. — Правила простые, — но мужа не переубедить. Он встаёт, отходит от Ильи, разглядывая его тело целиком. — Если захочешь всё остановить — попроси прощения. — За что я должен просить прощения? — он уже не был тем наивным мальчишкой, которого можно купить золотом. Пятнадцать лет нищеты и одиночества сделали его жёстче, старше. Но внутри, под этой коркой, всё ещё жил тот царевич, который плакал по ночам от нежности чужих рук. — За то, что ослушался меня, — Пётр наклонился, коснулся его колена так легко, что Илья вздрогнул, но не от боли. — За то, что столько лет гулял на воле, пока я жил один. И за то, что думал, будто больше никогда со мной не встретишься. — Я ещё и кольцо хотел снять, — выдохнул Илья, и в этом признании вся его гордость, вся его глупая, бесполезная гордость. — Каждый день. Каждую ночь. Пётр замер. Глаза его потемнели, стали почти чёрными. Он медленно, очень медленно стянул с Ильи бархатные брюки — ткань скользнула по щиколоткам, замерла на тонких, очаровательно розовых ступнях, потом упала на пол. — Ещё и кольцо хотел снять, — повторил он с такой неприкрытой обидой, будто Илья всю жизнь его разрушил одним своим возвращением… а не наоборот спас его. — Илья, ты мой. Ты и останешься моим. — Вот так, к кровати прижатый? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он хотел добавить что-то колкое, напомнить о короне, о царстве, о людях, которые боялись его, но не успел. И так ранил, и так боль причинил… Даже вот так, к кровати прижатый, всё равно больно. Пётр опустился на колени у края кровати и поцеловал его в колено. Мягко, почти нежно, водя губами по тонкой коже, где уже проступали вены. Илья замер, забыв, что хотел сказать. Тело помнило раньше, чем разум. — Ты устал видеть и оценивать всё глазами. Здесь, с твоего отъезда, ничего не изменилось, Илья, — он поцеловал внутреннюю сторону бедра — долго, смакуя, чувствуя, как Илья дрожит, как пальцы сжимают ленты, как бёдра сами разводятся шире. — Здесь всё так же, — шептал Пётр между поцелуями. — Твой терем, твои драконы, твоя кровать. Ждали только тебя. Илья закрыл глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Он скучал. По этим губам, по этим рукам, по этой голодной, выжженной одиночеством ласке, которую никто не мог дать, кроме Петра. Потому что только муж знал, как он дрожит от простого поцелуя в колено. Только муж умел целовать бёдра так, что мир рушился и оставалось только это — горячее, влажное, живое. — Я не попрошу прощения, я не виноват, что хотел свободы. — Не попросишь, — согласился Пётр. — Не бойся, Илья, — сказал он, целуя сгиб локтя, где бился пульс. — Я не опою тебя больше. Я не заколдую тебя. Ты волен выбирать. Каждый миг. Каждое движение. Если захочешь уйти — я не удержу. Но сейчас дай мне побыть с тобой. Пётр поцеловал его в живот, и Илья непроизвольно выгнулся, ловя это прикосновение. Щёки его горели от стыда, от наслаждения, от того, что он не мог контролировать собственные реакции. — Я ненавижу тебя, Петя, — выдохнул он, почти собирая в голосе хрустальные слёзы. — За то, что ты со мной сделал. За то, что я не могу жить как простой человек… — поцелуи замерли. Пётр отстранился от него, прислушиваясь к зарывающемуся в хрипе голосу. — Ненавидишь? Значит, я плохо старался, — Пётр не торопился. Да, мысленно хотел уже причинить ему боль, вытребовать извинение, но не мог. Соскучился. Только вот сидит на краю кровати, положив руку на горящее бедро Ильи, чуть проводит вверх-вниз, напоминает нежные места, от которых он возбуждался скорее всего, и мазал взглядом прикушенную губу, дрожащие пальцы, которые сжимали шёлковые ленты, дрожащие ноги жемчужного цвета, голубые глаза — нежные сапфиры, что иногда выглядывали из-под золотых ресниц. Илья молчал, терпел нарастающее возбуждение. Только дышал — часто, прерывисто, как загнанная лошадь. От этого молчания внутри Петра разгоралось что-то тёмное, голодное, давно забытое. Ему нравилось смотреть, как Илья терпит. Как кусает губу, чтобы не застонать. Как выгибается, когда возбуждение подступает, становится острым, но не сдаётся, не пытается признать, что его тело хочет. — Ты такой красивый, когда молчишь, — сказал Пётр, проводя пальцами по его животу, спускаясь ниже, к паху. — Злой, упрямый. Не хочешь просить. Боишься, что я подумаю, будто ты слабый. Илья отвернулся, насколько позволяли ленты на запястьях. А во взгляде больших любимых глаз — желание. Страшное, запретное, от которого он бежал пятнадцать лет. — Я не слабый, — выдохнул царь и поморщился от ласкового прикосновения рук. — Я знаю, — Пётр наклонился, поцеловал его в шею, в ямочку под кадыком. — Поэтому с тобой так интересно. Он берёг это для их встречи. Небольшая порка не повредит возлюбленному. Илья слишком долго от него прятался за белыми стенами своего дворца. Но муж снова дома. Муж нагулялся на свободе, и ему пора напомнить правила брака. Пётр взял с тумбочки маленькую деревянную лопатку — гладкую, отполированную до блеска. Илья не видел её прежде, но услышал, как Пётр провёл ею по своей ладони, пробуя. — Что это? — спросил он, и в голосе его прозвучала первая нота страха. — Ты возомнил себя царём, Илья, вершителем судеб, правителем, но ты просто царевич, мой любимый, дорогой, желанный, красивый царевич, но всё же ты мой, и я напомню тебе, кто ты. Лопатка коснулась бедра — холодным, гладким деревом провела по коже, очертила ягодицу, замерла. Илья затаил дыхание. Первый удар оказался совсем не сильным — скорее предупреждением, чем наказанием. Лопатка шлёпнула по ягодице, и звук разнёсся по комнате, резкий, неприличный. Илья дёрнулся, но не вскрикнул. — Терпишь, — Пётр погладил место удара, нажал пальцами, проверяя, как заалела кожа. — Хорошо. Удары посыпались чаще, выверенно, каждый в одно и то же место. Сначала левая ягодица, потом правая, потом бёдра, внутренняя сторона, где кожа тоньше. Илья закусил губу так, что выступила кровь. Он не кричал. Отказывался кричать. Только дышал сбивчиво, громко, и его дыхание было громче шлепков. — Ты… ты бьёшь меня, — выдохнул царь, и слёзы, первые страшные, болезненные слёзы разочарования заструились по вискам, впитываясь в подушку. Илья мечтал о прикосновениях мужа, о его ревностных поцелуях, укусах, о даже небольшой боли, но он не думал, что Пётр поступит с ним так. Наплюет на его возбуждение. — Бью, но ты можешь это прекратить. Извинись, милый, — условия всё те же, простого «прости» будет мало, Кощей хочет правды. — Нет! Я не виноват… ни в чём, — он отвечал ему, притворялся сильным, притворялся, будто ему совсем не больно. А удары, то мягкие, то жёсткие, сыпались на его ноги, ягодицы. Пётр вертел его, как ему удобно, чтобы Илья, даже если и пытался отстраниться от ударов, всё равно попадал точно по горящим участкам кожи. Пётр продолжал прислушиваться к отказам признать свою вину и только наслаждался. Вид раскрасневшейся кожи, следы от лопатки, дрожь, которая пробегала по телу Ильи при каждом ударе, и даже крошечные горячие слёзы — всё это разжигало в нём жар. Больше он не торопился, делал паузы, гладил, целовал горящие розовые бёдра, приговаривал: — Какой ты красивый, когда злишься, давишь свои слёзы бриллиантовые, когда терпишь. Когда не просишь, — а поцелуи эти напоминали царю, как он слаб, как он нежен, как он любил когда-то эти руки, что умеют дарить не только боль, но и удовольствие. Илья признал мысленно, что всё не так плохо, и сосредоточился на том, чтобы не разжать губы, не застонать, не выдать себя. Потому что если он застонет — значит, признает, что ему нравится. Что он хотел даже этого. Что он тосковал по этим рукам и даже по этому унижению. Пётр сменил инструмент — взял гибкую трость, тонкую, почти невесомую. Провёл ею по спине Ильи, по пояснице, по ягодицам, оставляя за собой красные, жгучие полосы. В этот раз Илья не сдержался — вскрикнул коротко, придушенно, и тут же закрыл рот, будто хотел вернуть крик обратно. — Ну вот, — Пётр погладил его по спине, успокаивающе, почти нежно. — Ты же можешь. Я знал, что можешь. — Не надо, — выдохнул Илья. — Не надо больше. — Попроси прощения. — Не… виноват я. Пётр усмехнулся, ударил снова, сильнее. Красная полоса легла поверх предыдущих, и Илья выгнулся, вцепившись в ленты. — Как хочешь, — сказал Пётр. — Мне не жалко времени. Он продолжил. Удары стали ровно такими же точными, рассчитанными — не хаотичная порка, а танец, в котором каждое движение приносило боль и наслаждение. Пётр смотрел, как кожа Ильи покрывается красными следами, как он дрожит, как скручиваются его пальцы на лентах. И чувствовал, как внутри, в паху, нарастает жар. Мучить мужа, безусловно, приятно. Видеть его слабость, его стойкость, его пограничное состояние между «хватит» и «ещё» — это пьянило больше любого вина. — Ты близко, — сказал Пётр, опуская трость. — Я чувствую. Ты почти сдался. — Нет, — выдохнул Илья, и голос его был хриплым от криков, которые он проглотил. — Да, — Пётр погладил его по мокрой щеке, снял ленту с глаз. Илья зажмурился от света, потом открыл. Глаза его были красными, влажными, полными слёз и злости. — Ты сдашься. Я не тороплюсь. Он взял с тумбочки маленький пузырёк с маслом, открыл, капнул на пальцы. Илья смотрел на его руки, на масло, на блестящие в свете свечей капли. — Что… Что ты делаешь? — Илья хлопал глазами в полном недоумении. Он только привык к ударам, как вдруг они прекратились. — Меняю боль на ласку, — Пётр улыбнулся — хищно, довольно. — Разве ты не знаешь, что после наказания всегда идёт награда? Илья хотел сказать, что не просил ни наказания, ни награды, но Пётр уже коснулся его — мягко, нежно, проводя масляными пальцами по горячей коже. Жжение от ударов смешалось с холодом масла, и Илья выдохнул благоговейно, не сдержавшись. Его кожу залечат, Петруша не допустит покраснений на долгий срок. Это игра! Игра! Осненило Илью в тот же миг, когда его руки стали в сотню раз внимательнее. И царь быстро понял правила. Привыкать, стонать и притворяться жертвой, пока станет совсем невмоготу. Тогда можно будет попросить прощение, и муж смилуется, обязательно смилуется. И им будет хорошо. — Вот так, — Пётр гладил его, втирал масло в покрасневшую кожу, успокаивал. — Ты же знаешь, — шепнул Пётр, целуя его в шею, — что я люблю тебя таким. Сломленным, но не сломанным. Царь выдохнул в губы Бессмертному тихо, впуская ладонь Петра между своих ног. Муж растёр по его коже масло, согревая. Илья смотрел на его руки, на блестящие капли, и внутри у него всё сжималось от предвкушения. Пётр не торопился. Он провёл пальцами по внутренней стороне бедра, по ягодицам, по животу — везде, кроме того места, где Илья хотел чувствовать его больше всего. — Не дразни, — попросил Илья с наростающей мольбой. Это так знакомо, так нужно, так правильно спустя столько лет. — Дразню, — спокойно ответил Пётр. — Потерпи или прекрати всё словом. Он наконец коснулся входа — скользким, тёплым пальцем, не проникая, только обводя, нажимая, отпуская. Илья застонал, запрокинув голову. Первый палец вошёл легко, почти без сопротивления — тело помнило даже через пятнадцать лет. Пётр двигал им медленно, изучающе, находил те места, от которых у Ильи темнело в глазах. — Ты не знал других. Я чувствую, и я рад, что ты сохранил мне верность, — он добавил второй палец. Илья вскрикнул от растяжения, оттого, что внутри стало тесно, жарко, почти невыносимо. — Да… Такой тугой. Как в первый раз. Никто не трогал тебя здесь все эти годы? — Нет, — выдохнул Илья, сознаваясь в своей верности. Он не мог изменить ему, даже при всем желании не мог. И только в одиночестве пытался, в пьяной тоске, рука не слушалась, пальцы казались чужими. Только прикосновения его колдуна имели смысл. Пётр довольно усмехнулся, развёл пальцы шире, растягивая. Илья закусил губу, по щекам потекли новые слёзы — от смеси боли, стыда и облегчения. Ему казалось, что его разрывают изнутри так больно, так властно и так нужно. В забытье ему редко становилось больно, зато сейчас каждое прикосновение отдавалось в костях, мышцах, мурашках по всей коже. Третий палец вошёл с трудом. Пётр не торопился, давал привыкнуть, массировал стенки, сжимал, отпускал. Илья выгибался навстречу, и сам не замечал, как бёдра разводились шире, как податливее становилось тело. — Смотри на меня, — приказал Пётр. Илья открыл глаза — мутные, красные, полные слёз. Пётр был близко, его лицо раскраснелось, глаза горели зелёным. Он наслаждался каждым стоном, каждой дрожью, каждым движением Ильи навстречу его пальцам. — Такой узкий, — сказал он с нескрываемым удовольствием. — Мой верный, ласковый супруг. Он вынул пальцы, смазал новым маслом, вошёл снова. Илья закричал уже от отчаяния, потому что пальцы двигались внутри, находили простату, давили, гладили, дразнили, но было мало. Слишком мало. Он хотел большего, хотел, чтобы заполнили пустоту, которую никто не мог заполнить, кроме Петра. — Пожалуйста, — вырвалось у него, и он сам не узнал свой голос — хриплый, умоляющий, чужой. — Что — пожалуйста? — Пётр не ускорился, двигая пальцами ровно, ритмично, не давая ни секунды покоя. — Скажи. — Я хочу… — Илья запнулся, зажмурился. Слова не шли. — Хочешь, чтобы я вошёл? — Пётр наклонился, лизнул солёную слезу на его щеке. — Чтобы заполнил тебя, как раньше? — Да, — прошептал Илья. — Да. — Попроси. — Пожалуйста, войди в меня. Пётр убрал пальцы. Илья застонал от пустоты, выгнулся, ловя воздух. Пётр смотрел на его мокрое, раскрасневшееся лицо, на дырку, которая пульсировала, сжималась, требовала. — Не сейчас, — сказал он. — Я ещё не закончил растягивать тебя. Он взял другой флакон, с более густым маслом, щедро полил пальцы, снова ввёл сразу три. Илья закричал, вцепившись в ленты, ногти впились в ладони. Боль волной прошла от поясницы до затылка, но следом пришло невероятное, всепоглощающее наслаждение. Пётр двигал пальцами внутри, растягивая, расширяя, находя новые точки, о которых Илья уже забыл. Каждое прикосновение отзывалось в члене, в животе, в кончиках пальцев. — Ты сходишь с ума, — констатировал Пётр, и в голосе его звучало торжество. — Я вижу. Он гладил простату, сжимал, отпускал, и Илья кричал, плакал, катался по кровати, насколько позволяли ленты. Он не знал, сколько это продолжалось — час, два, вечность. Пальцы Петра внутри, масло, текущее по бёдрам, запах сахара и трав, его голос, низкий, успокаивающий, как колыбельная. — Ты мой, — повторял Пётр. — Признай, что ты мой, что я не отдам тебя никогда, что не околдую больше, что ты можешь мне доверять. — Да, не околдуешь, — выдохнул Илья, уже не понимая, что говорит. — Да, сам околдован будешь, — Пётр вынул пальцы, признавая правоту возлюбленного. Он околдован давно и долго, побольше, чем сахарный его царевич. Пальцы внутри двигались медленно, рука спереди гладила в такт возбуждённый член Ильи, пережимала у основания и снова возобновляла движение, Илья выгибался, вжимался в кровать, пытался то ли уйти от этой ласки-пытки, то ли насадиться глубже. Напряжение внизу живота растягивается до предела, но не срывается, не даёт разрядки, только туже натягивает струну. — Хватит, пожалуйста. Я не могу больше. Пётр не остановился. Только замедлил, почти выходя, но не вынимая пальцы. Спросил тихо, почти ласково: — Тогда останови меня. Скажи слово, Илья, — всё, игра должна окончиться. Он дал колдуну с собой поиграть, пора закончить начатое. — Прости, — вырвалось у царевича. Горло сжалось, слёзы снова потекли из-под закрытых век, только бы это прекратилось, только бы ощутить всё по-настоящему полно, как он не мог себе вообразить все эти годы. — Прости… — Пётр замер. Пальцы застыли внутри, не двигаясь. Илья чувствовал, как пульсирует его возбуждение вокруг чужой руки, как сжимается от каждого слова. — Я хочу, чтобы ты умолял меня, — но векового Кощея не взять слабым стонущим писком. Пусть возбуждающим, но все же признаком наказания. Илья колдует над ним своим телом, своими стонами, и ему из последних сил приходится сдерживать своё собственное болезненное желание. — Я не слышу честности. Просто слово, которое ты говоришь, чтобы я остановился. А я хочу, чтобы ты просил прощения по-настоящему. — Прости меня, — повторил Илья, и теперь в его голосе не было вызова. Только усталость и капитуляция. — За что, Илья? — царевич закусил губу. Молчал так долго, что Пётр снова пошевелил пальцами внутри, напоминая, кто здесь хозяин. — За то… — Илья всхлипнул, — что хотел снять твоё кольцо, разойтись с тобой и больше никогда не видеться. Пальцы исчезли. Илья застонал от пустоты, но в тот же миг Пётр вошёл в него — резко, глубоко, без предупреждения. Илья закричал, вцепившись в ленты, чувствуя, как член Петра заполняет его, раздвигает, входит до конца, до боли, до звёзд в глазах. Рука Петра легла на его член, сжала у основания, перекрывая ток крови, не позволяя разрядиться. Илья дёрнулся, захныкал, пытаясь вырваться из захвата. — Нет, — прошептал он. — Не надо. — Надо, — ответил Пётр, начиная двигаться. Медленно, размеренно, почти лениво, хотя мышцы его были напряжены, а дыхание сбивалось. — Ты хотел снять моё кольцо. Ты хотел забыть меня. Забыть, что ты мой. — Я не хотел, — солгал Илья, но Пётр и не поверил. Он ускорился, толкаясь глубже, резче, вжимая Илью в кровать своим весом. — Врёшь, — выдохнул он. — Знал бы ты, как я хотел тебя всё это время. Как я смотрел на чёрную воду и представлял, что ты рядом, что мы всё ещё вместе, просто ты спишь… Пятнадцать лет спал царевич. А ты всё это время хотел снять кольцо. Он перевернул Илью на живот, задрал его бёдра, приставил к краю кровати и вошёл снова, уже в этой позе — коленно-локтевой, унизительной и открытой. Илья зарылся лицом в подушку, вцепился в простыни. Руку Пётр убрал с его члена, позволил ему стоять свободно, но продолжал сжимать ягодицы, разводить, хлестать — не сильно, скорее для напоминания. — Каждый раз, когда я вспоминал тебя, — Пётр бил его по ягодицам — звонко, сочно, оставляя красные отпечатки. — Каждую ночь, каждый рассвет. А ты хотел разойтись со мной. — Прости, — шептал Илья, сжимаясь от ударов и толчков. — Петруша, прости. — Слово для окончания пытки обернулось мольбой о прощении, и Илья не знал, что случится с ним дальше: прекратится ли мучение или Бессмертный не остановится. Лучше бы не остановился! — Не прощу, — Пётр наклонился, провёл языком по его спине, по позвонкам, хрустящим под кожей. — Ты так гордо терпел весь вечер. Потерпишь ещё немного, как я терпел. Илья уже не понимал, где боль, где наслаждение, где его просьбы простить за разрыв, где просьбы остановиться, замедлиться. Удары Петра по ягодицам пульсировали в такт толчкам, а член его тёрся о простыни, предвестник разрядки, которую упрямо не давали. Он плакал в подушку, выл, царапал простыни, умолял: — Хватит. Дай мне кончить. Пожалуйста. Я скажу всё, что хочешь. Прости меня. Прости меня, Петруша. — Всё ещё чувствуешь себя невиновным, мой бедный Илья, — Пётр ускорился, вошёл последний раз, глубже, и кончил, содрогаясь, закусив плечо Ильи почти до крови. Илья почувствовал, как горячее разливается внутри, как пульсирует член Петра в его теле, и замер, не дыша. А потом он вышел, отодвинулся, сел на другом конце кровати. Илья остался лежать на животе — связанный, раскрытый, масло стекает по бёдрам, из него вытекает сперма, ягодицы горят от ударов, а член всё ещё напряжён, твёрд, обманут. Он не кончил, ведь обиженный, кажется, на весь мир муж — не позволил. — Посмотри на меня, — приказал Пётр. Илья повернул голову, увидел Петра — раскрасневшегося, голого, такого же, как и он сам, растрёпанного, с блестящими от масла и пота руками. Он сидел, опираясь спиной на изножье кровати, и смотрел на Илью — горящим, довольным, голодным взглядом. — Хочешь кончить? — Да. Пожалуйста. — Потом, — Пётр улыбнулся, погладил его по волосам, сжал затылок, заставил опустить голову обратно в подушку. — А сейчас передохни чуть-чуть. Пусть всё течёт. Я хочу на тебя смотреть. Илья не сопротивлялся, чувствовал, как пульсирует тело, как каждая его частичка сжимается впустую, как, кажется, вся его кожа чуть мерцает от масла, как член бьётся о живот, не получая освобождения. Пётр потянулся к тумбочке, где среди флаконов лежала небольшая шкатулка. Илья проследил за его взглядом, и сердце его пропустило удар. — Что там? — спросил он, хотя догадывался. — Ты помнишь, — Пётр открыл крышку, достал маленькую золотую пробку, гладкую. — Игрушки. Мы так и не использовали их все. — Нет. Не надо. Я не хочу. — Илья замотал головой, дёрнулся, но ленты держали крепко. — А я хочу, — Пётр сжал пробку в пальцах, показывая. — Она небольшая. Почти не почувствуешь. Только поможет тебе не терять то, что я оставил внутри. — Петруша, — Илья сглотнул, язык прилип к нёбу. — Мне нужны игрушки, — Пётр провёл пробкой по его бедру, по животу, спустился к паху, где всё так же манил блеск и покорность. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня внутри даже тогда, когда я не двигаюсь. — Но я и так чувствую, — Илья всхлипнул. — Зачем тебе еще и это? — Я всё ещё зол, Илья, — Пётр нажал пробкой на вход, и Илья замер, чувствуя холод металла. — Эта вещь останется внутри. Представляешь, я тоже могу устать напоминать тебе… как тяжело жить одному. — Петруша, ну пожалуйста, — голос Ильи дрогнул. — Не надо. Я не хочу игрушку. Я хочу тебя. Твоих рук. Твоих губ. Разве этого мало? — Мало, — Пётр наклонился, поцеловал его в лоб. — Потому что ты упрямый. Ты пытаешься мной манипулировать ласковыми словами. Я вижу. — Я не манипулирую, — Илья выдохнул, глядя в зелёные глаза. — Я правда хочу только тебя. Я вспомнил, каково это. Твой член мне нужен. Пётр замер. В его взгляде мелькнуло что-то — недоверие, ревность, желание поверить и новая обида. — Сладко поёшь, царевич. — Я говорю правду. — Но я всё равно введу, — Пётр решительно приставил пробку ко входу, и Илья зажмурился, чувствуя, как холодный металл медленно, туго входит внутрь, и он легонько надавил, проверяя, что пробка сидит плотно, не выпуская ни капли. Илья выдохнул. Внутри теперь не пусто — пробка давила на стенки, напоминала о себе при каждом движении. Чужой, холодный предмет, а не горячий, живой человек. Илья вмиг возненавидел её. Но знал, что Пётр не вынет, пока не наиграется. — Ну развяжи тогда меня, — попросил он тихо. — Я хочу тебя обнять, Петенька. Пётр обомлел. «Петенька» — так его никто не называл никогда. Даже мать, даже те, кто любил. Это имя, такое домашнее, уменьшительное, вдруг ударило в самое сердце, разбило ледяную корку, которую он строил весь вечер. — Что ты сказал? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Петенька, — повторил Илья, глядя в его глаза. — Развяжи. Я больше не буду сопротивляться. Я просто хочу обнять тебя. Просто. Пожалуйста, я ведь тоже соскучился. И это сработало. Пальцы Петра сами потянулись к узлам. Один, второй. Ленты упали, и Илья, застонав от облегчения, поднял руки, обхватил шею мужа, притянул к себе в сладком признательном поцелуе сначала жадно, с привкусом масла и слёз, потом всё мягче, медленнее, вкладывая в поцелуи всё, что не могли сказать словами. Илья гладил Петра по спине, по плечам, по волосам. Тот дрожал, и Илья чувствовал, как дрожь передаётся ему, как тело отогревается от чужого тепла. — Я скучал, — прошептал он в губы Петру. — Даже не веришь, как сильно. Пятнадцать лет я не мог быть с другими. А теперь не хочу. Ни с кем. Только с тобой. Даже игрушек не надо. — Не надо, — эхом отозвался Пётр, уткнувшись лицом в его плечо. — Я тоже скучал. Пытка не кончилась — пробка оставалась. Но Илья больше не просил вынуть. Он просто гладил мужа по волосам и знал, что у них впереди долгая ночь, чтобы всё исправить. — Пусти, — прошептал Илья, сам не зная, о чём просит: то ли вынуть проклятую пробку, то ли просто облить его ледяной водой, чтобы всё возбуждение само спало. — Дай мне кончить, Петь. Пожалуйста, я так устал. Пётр замер, опираясь на локти, зависнув над ним. Член его ещё стоял между их тел, твёрдый, горячий, но он не торопился входить снова. Смотрел в мокрые, красные глаза Ильи, на припухшие, искусанные губы, и внутри всё клокотало от противоречий. — Ну же, Илья, — сказал он, проведя пальцами по его щеке, оттягивая нижнюю губу. — Перестань. Я хочу дольше наслаждаться тобой. Мы только начали. Илья мотнул головой, утыкаясь носом ему в плечо. От запаха Петра — сладких отдушек, масла, пота, самого Петра — кружилась голова. — Я устал, — выдохнул он, и голос его сорвался на жалобную ноту, которую он не слышал в себе годами. — Петь, мы же теперь проклятые? У нас вся вечность. Не надо за один раз все свои обиды на мне вымещать. Пётр не ответил. Только сильнее прижал его к себе. А Илья, чувствуя внутри пробку, которая давила, напоминала, что он открыт и наполнен, потянулся рукой вниз, туда, где холодный металл встречался с горячей плотью. Пальцы коснулись золотого края, но Пётр перехватил его запястье, сжал до хруста. — Не трогай, — приказал он. И, переложив руку Ильи себе на член, сжал его ладонью сверху. — Вот трогай. Здесь я скучал по тебе, капризный царевич. Илья послушно обхватил пальцами его плоть, повёл от основания к головке. Пётр выдохнул, прикрыл глаза. — Отвечай, — потребовал он, хотя понимал, что сейчас получит любую ложь, лишь бы не разжимать пальцев. — По мне соскучился или по члену? Наглое создание. — По тебе, Петь, — Илья шептал ему в ухо, зарываясь носом в спутанные волосы. — По твоим рукам, по губам, по голосу. По тому, как ты смотришь. Я пятнадцать лет не видел такого взгляда. Не сравнится ни с чем. — Врёшь. — Не вру. Илья отстранился, заглянул в зелёное. Глаза Петра блестели — от свечей, от напряжения, от слёз, которые тот не позволял себе. Илья снова потянулся к его губам, целуя, и шептал пошлые, сладкие слова, от которых Пётр забывал дышать. — Хочу тебя внутри, — выдохнул царевич. — Хочу, чтобы ты двигался, хочу чувствовать. А пробку используешь потом. Когда мы оба будем сыты. Ну же, Петенька. Пётр отстранился, медленно, очень медленно потянул пробку, и Илья застонал от опустошения, которое тут же захотел заполнить. Пётр не заставил ждать. Вошёл снова — плавно, глубоко, до конца. Илья вцепился ему в плечи, обхватил ногами, и они задвигались — сначала медленно, потом быстрее, сбивая дыхание. Рука Петра легла на член Ильи, сжала. Не сильно, ласково, в такт движениям. Илья смотрел, не отрываясь, чувствуя, как внутри нарастает, как напряжение срывается невидимыми нитями. И когда Пётр ускорился, вошёл последний раз, глубоко, Илья закричал, выгнувшись, разряжаясь на их животы, на грудь Петра, на простыни. Пётр кончил следом, сжимая его в объятиях, кусая шею, грудь, ключицы — метил, требовал, доказывал, что это его тело, его счастье, его наказание и его проклятие. — Прости меня, — выдохнул Илья в его мокрое плечо, когда спазмы утихли. — Петя… Муж мой. Прости. Пётр молчал. Лежал, обнимая его, и молчал. Не отвечал на просьбу, не подтверждал прощение. Только гладил по спине, по волосам, по ягодицам, где всё ещё горели следы от ударов. Потом встал, подхватил Илью на руки — тот уже не сопротивлялся, обмяк, прижался лицом к груди. Бессмертный отнёс его в купель, где вода давно остыла, но он не стал греть. Опустил в прохладную воду, обжигающую после жара постели, и Илья вздохнул, чувствуя, как боль уходит. Сел на край, взял его руку, поцеловал кольцо. Потом щёку, лоб, уголок губ. — Всё хорошо, не грусти, — сказал наконец. — Я здесь, сберегу, никуда не уйду. Он принёс воды в высоком хрустальном бокале, напоил Илью. Потом вытер его влажным полотенцем — осторожно, бережно, как ребёнка. Илья закрыл глаза, чувствуя, как забота Петра возвращает его из бездны, куда он провалился от переизбытка чувств. — Спасибо, — Пётр не ответил. Только укрыл его сухой простынёй, лёг рядом и снова обнял. Царевич наконец-то научился быть благодарным даже за простую воду.