Золото

Прошло пятнадцать лет. Илья не считал их. Научился не замечать, как одно серое утро сменяет другое, как осень перетекает в зиму, а зима — в жидкую, холодную весну. Он просыпался, умывался ледяной водой из рукомойника, одевался в тёмный кафтан — золото и шёлк давно лежали в сундуках, никому не нужные. Выходил на крыльцо, смотрел на город. Город не менялся. Та же серая пелена над крышами, те же редкие прохожие, кутающиеся в лохмотья, та же бедность каждого несчастного человека. Отец слёг окончательно три года назад, просто лёг и больше не встал. Лежал в своей опочивальне, смотрел в потолок, иногда просил пить. Илья заходил к нему каждый вечер, садился на край кровати, брал за тёплую добрую руку. Отец не говорил — только сжимал пальцы и смотрел куда-то мимо Ильи, в угол, где стояла икона. Илья не знал, узнаёт ли он его. Может быть, да. Может быть, он уже потерял рассудок. Мать присылала весточки два раза в год. Короткие, без единого лишнего слова. «Живы, здоровы, Лиза родила мальчика. Назвали Филиппом. Погода у нас тёплая, солнце. Всё хорошо». Илья читал эти строчки и не мог понять, где находится то место, где тепло и солнце. Казалось, что солнце погасло навсегда, ещё в тот год, когда он вернулся. Он складывал письма в шкатулку из тёмного дерева, в которой когда-то лежали подарки Кощеевы. Она опустела быстро, но сама стала тайником к его воспоминаниям, которые теперь приходилось ценить и собирать. Лиза вышла замуж за королевича из юной европейской земли, где горы касались облаков, а люди говорили на гортанном, быстром языке. Там всегда светило солнце, и сестре, по уверению мамы, жилось там в общем-то не так плохо, как всем другим царевнам, разделившим её судьбу замужества. Замужество… Они разрешили тот брак лишь только потому, что королевич поклялся защищать границы их бедного царства, которого больше не существовало в прежнем виде. Илья не видел его никогда, только слышал от матери — молодой, светловолосый, с добрыми глазами. Лиза, наверное, счастлива. Илья хотел верить, что в браке может быть так же хорошо, как и его родителям. Царство, которое отошло ему от больного отца, несло лишь территориальное обозначение как царство на самом деле. За столько лет оно превратилось в клочок сырой земли между лесами и болотами, где ещё теплилась жизнь. Люди умирали и рождались, но не бежали. Ставили новые избы на пепелищах, сеяли рожь на жёсткой, сухой земле, молились в почерневших церквях. Крысы прижились, стали частью этого мира, как серое небо, как чёрная вода, как усталость. Болезни приходили волнами — то кашель душил младенцев, то лихорадка скручивала стариков, то люди сходили с ума, бились в бреду и умирали, не приходя в сознание. Лекари ставили банки, пускали кровь, поили настоями из корней и трав. Иногда помогало, иногда нет. Урожай всходил скудный, но не нулевой. Люди приспособились — сеяли то, что давало всходы: овёс, ячмень, какую-то жидкую гречиху. Огороды спасали: корнеплоды, завезённые лет десять назад, прижились, стали основой их питания. Мужики коптили рыбу, вязали сети, ставили силки на зайцев. Жили скромно, не спеша, без излишеств, но уже не голодали. Теперь Илья сидел на троне — широком, резном, с золотыми львами по бокам, которые давно потускнели. Корона лежала на его золотой голове, тяжёлая, чужая, он надевал её только по большим праздникам, которых почти не стало, или по вот таким вот важным судейским вопросам. Мантия из алого бархата, подбитая горностаем, свисала с плеч тяжёлыми складками, касалась каменного пола. Вокруг — пустота. Бояре разбежались, кто умер, кто уехал, кто заперся в своих полупустых усадьбах и спился. Илья правил один, как умел, и судил один, как умел, по своей справедливости. Внизу, у подножия трона, стоял мужик — низкий, кривоногий, в драном полушубке. Он пришёл жаловаться на соседа, который вырубил лес на его земле. Илья слушал, кивал, смотрел на его руки — красные, обветренные, с потрескавшейся кожей. Мужик говорил, но глаза его бегали по сторонам, не задерживаясь на лице царя. — …а он, батюшка, как начал лес валить, так я ему — нельзя, моя земля, а он мне — а ну иди отседова, и толкнул меня, и я упал, и ушибся, и… — На чьей земле рубил? — спросил Илья тихо, без той властной ноты, что бывает у царей. Ему особенно не нравилось, когда его такого звали батюшкой, но иного титула не придумали для правителя, что не менялся лицом уже пятнадцать лет. — На моей, батюшка! Я тебе говорю — на моей! Вон и свидетели есть, и межа там старая, и дуб тот, что на границе, его ещё мой дед сажал. — Позови свидетелей, — сказал Илья, и мужик замялся. — Так они… они боятся, батюшка. Степан этот — он из себя злой, они после того, как ты… — мужик запнулся, покосился на Илью, на его молодое лицо, на золотые волосы, которые не тронула седина. — После того, как ты царём стал, многие боятся, батюшка. Неведомое всё, народ боится. «Боятся меня, — подумал Илья. — Не злодеев и врагов. Меня. Потому что я не меняюсь в точности как Он». Илья вздохнул, потёр пальцами кольцо на руке, которое не давало ему покоя весь последний год. Ни одна царевна, ни одна простая девка не хотели за него замуж. Не смог Илья найти себе достойную, но в то же время и где-то внутренне не хотел. Искал жену, да как отказали ему пару тройку десятков за десяток лет раз, так он и перестал пытаться. Повенчан он уже, и другого брака бог ему не пошлёт. — Тогда я пошлю своего человека. Он разберётся. Ступай. Мужик поклонился, пошаркал, наткнулся на ступеньку, чуть не упал. Илья махнул рукой, и тот, пятясь, вышел вон. За пятнадцать лет ничего не изменилось. Люди болели, ссорились, умирали, рождались, но их отношение к нему осталось прежним. Они боялись его лица неестественного, нечеловеческого, застывшего. Ему стукнуло сорок, ни морщины, ни седины, ни усталости в чертах — только в глазах. Глаза выдавали всё: тоску, одиночество, страх. Илья встал, скинул мантию, оставил на троне, вышел из зала, прошёл по коридорам, спустился во двор. Хотелось воздуха, хотелось забыть, кто он и где. Но на улице его встретили тем же, от чего бежал — косились, крестились, уводили детей. Молодая баба с ведром, увидев царя, замерла, покраснела, опустила глаза. Он хотел спросить, как её зовут, не болеет ли кто в семье. Она только пробормотала: «Здравствуй, государь», — и шмыгнула в калитку, будто за ней гнались. «Им страшно. Страшно смотреть на того, кто вернулся с тёмного острова. Страшно жить рядом с проклятием. Они не знают, что я сам проклят не меньше, чем их земля». Он пошёл в единственное место, где его не боялись или хотя бы скрывали страх. Мишка стоял у своей лошади, поправлял сбрую. Единственный, кто лучше всех адаптировался к этой убогой жизни, простой крестьянский человек. — Царь пожаловал, — сказал Мишка, не оборачиваясь. — Садись, если не брезгуешь, — Илья сел на чурбак, снял шапку. — Скажи, Миша, почему ты не боишься меня? Мишка опустил лошадь, повернулся. Глаза его стали совсем красными, воспалёнными — то ли от сильного напирающего ветра, то ли от недосыпа. Посмотрел на Илью, на его гладкое, молодое лицо, усмехнулся. — А чего мне бояться? Ты не злой. Ты —просто ты… Илья. — Что я? — Ты колдун, Илья. Самый настоящий колдун. Ты нашу землю проклял, а теперь смотришь, как мы помираем все, в себя набираешь нашу жизнь слабую и молодеешь только. Илья молчал. В горле застрял ком. — Это не я проклял, — сказал он. — Это он. Думаешь, я понимаю, как это работает? — А ты ещё и не понимаешь? — Мишка подошёл ближе, упёр руки в бока. — Ты его муж. Ты от него сбежал, ты его деньги все прогулял, раздал нищете, а та только спилась на них. Он же знает, как ты деньги растратил, и теперь его крысы нашу землю точат. Не он здесь сидит на троне — ты, значит, и отвечать тебе, а он даже прав по-своему. — Я отвечаю. Каждый день. — Да что ты отвечаешь? Законы пишешь, которые никто не читает? Раздаёшь остатки золота? Ты бы пошёл к нему, поклонился, попросил снять проклятие и жил бы с ним! — Нельзя мне к нему, — тихо сказал Илья. — Нельзя. — Иди, царь Илюшка, — сказал он. — Иди и думай. А мне работать надо, — и всё же Мишка, несмотря на равный возраст, относился к нему как к ребёнку. Все в царстве относились к Илье как к грудняку на троне, какой бы закон ни издал, как бы ни пытался помочь. Всю ночь он просидел на троне. Не спал, не ел, не пил. Думал о том, что Мишка прав. Что он — колдун. Что земля его проклята. Что единственный способ спасти её — спросить у колдуна знающего, того, кто это всё и наслал на его царство. Муж. Так он его называл до того, как имя то вызволило его из этой пелены бессознательного. А хорошо-то было как. Тепло, любимо. Кощей его любил, и если бы не любил, то отпустил бы и забыл. Но ведь мучение-то идёт, и кольцо не снимается. На рассвете Илья снял корону, положил на подлокотник. Снял мантию, повесил на спинку. Встал, подошёл к окну. За окном занимался день — серый, холодный, без надежды. — Если ты меня слышишь, муж мой Пётр, бессмертный чародей, я не прошу, я приказываю, — сказал он, глядя на кольцо, и добавил уже не так уверенно: — Сделай что-нибудь. Я больше не могу. И через три дня гроза наступила внезапно, как и всё в этом царстве, холодная и пробирающая насквозь. Илья сидел на троне — корона на месте, мантия на плечах, руки на подлокотниках. Царь! За окнами небо сначала потемнело, потом полыхнуло фиолетовым, потом грянул гром. Такой густой, тяжёлый, будто кто-то опрокинул телегу с камнями прямо над крышей. Илья вздрогнул, но не пошевелился. Стены дрожали. Пыль сыпалась с лепнины, где-то в коридоре звякнуло стекло. Ветер рванул разом, завыл в дымоходах, и в тронный зал полетели капли — крупные, редкие, с грохотом ударяющиеся о каменный пол. Илья смотрел на них, не поднимая головы. Внутри, там, где последние пятнадцать лет жила тяжёлая пустота, вдруг заворочалось что-то живое. Липкое, горячее, страшное, знакомое. Он узнал этот воздух — спёртый, с горчинкой молнии, — будто тогда, на острове, перед первой ночью с будущим мужем. Только тогда он не знал, чем закончится знакомство, а вот теперь не хотел верить. — Не надо, — сказал он шёпотом, успокаивая, умоляя ужасные тоскливые воспоминания о покое — отступить. Дождь хлынул стеной. Ветер раздул полог на окне, мокрое полотно захлопало, закрутилось. По полу разбегались лужи. Свечи в высоких подсвечниках погасли одна за другой, и зал погрузился в серый, свинцовый полумрак. Илья сидел, сжимая подлокотники, чувствуя, как кольцо на пальце нагревается, будто живое. Нет, всё случится. Он не верил. Потому что верить — значит признать, что всё не зря. Что пятнадцать лет одиночества, холода, болезней и крыс в подвалах — не наказание, а ожидание, искупление за глупость. А если так, то он, выходит, ждал. Все эти годы в грязном городе, среди ненавидящих людей, на троне с властью, но без права что-либо изменить. Илья закрыл глаза и стиснул зубы. — Нет, — повторил он громче, но голос утонул в раскате грома. Ветер с силой распахнул тяжёлую дверь в конце зала. Она ударилась о стену, и в проёме показалась фигура. Высокая, сильная, прямая, будто выплавленная из металла, тёмная, с длинными чёрными волосами, мокрыми, прилипшими к лицу. Плащ развевался, полы хлестали по бокам, но он шёл ровно, не торопясь, не глядя по сторонам. Прямо к трону. Капли дождя сверкали на его плечах, на скулах, на ресницах. Он не стряхивал их, не оглядывался, приковал к себе всё внимание и умело им воспользовался. Илья сидел не дыша. Корона съехала на лоб, мантия сползла с одного плеча, но он не замечал. Смотрел на идущего, и в груди разрывалось то, что он считал мёртвым. Память подстегнула воспоминание об этих волосах, о руках. Он понял, что никогда его не забывал и уже после этой сумрачной встречи не сможет забыть. Ни этой походки, ни этого лица, ни этого запаха — дождь, грозу, серое небо, море, богатство, силу, с которой он сжимал его, не отпускал, губы, которые целовал, которые вспоминал и которые не мог отпустить. Человек в чёрном остановился в трёх шагах от трона. Гроза за спиной бушевала, ветер трепал его волосы, но он стоял неподвижно, только глядел на Илью. Смотрел долго, изучающе, как в тот первый раз, когда Илья, глупый, златокудрый, влетел в его терем и потребовал не просто жизнь, а сказку. — Здравствуй, — сказал он. Голос низкий, хриплый, с хрипотцой, от которой у Ильи подкосились ноти. — Муж. Илья не ответил. Он чувствовал, как дрожат руки, как онемела шея, как кольцо жжёт палец. Он хотел сказать: «Ты виноват во всём». Хотел крикнуть: «Убирайся, я тебя ненавижу». Хотел упасть на колени и заплакать. Вместо этого он прошептал: — Петруша. Ветер выл за окнами, дождь хлестал в стёкла, а они стояли — царь на троне, колдун у подножия — и смотрели друг на друга, словно не было этих пятнадцати лет. Словно вчера Илья назвал его имя в коридоре и тот растворился в воздухе. Словно ничего не случилось. — Ты пришёл ко мне? — сказал Илья, и это прозвучало как выдох после долгой задержки дыхания. Пётр усмехнулся — невесело, с горечью, которая копилась пятнадцать лет. — Ну что, нагулялся на воле? — спросил колдун, и голос его хлестнул, как мокрый плащ. — Я царствую, — Илья выпрямился, коснулся пальцами края трона. — На славу правишь, царь, — Пётр обвёл взглядом пустой зал, облупившуюся позолоту, пятна сырости на стенах. — Нищета, грязь, боль. Люди страдают. Пятнадцать лет уж минуло. — Однажды это закончится, — голос Ильи дрогнул, он уже не верил, что зараза может покинуть их дом. — Нужно лишь крыс перебить. — Нужно лишь ко мне вернуться, Илья. — Нет. — Но ты попросил меня прекратить это, — Пётр сделал шаг вперёд, пол плаща волочился по мокрым плитам. — Ты сказал: «Сделай что-нибудь, я больше не могу». Я услышал тебя. Я слушаю мужа своего. Я заберу всех крыс. Твоя земля снова станет плодородной. Отец поправится. Мама вернётся. У вас снова будет всё хорошо. Илья отвернулся к окну, за которым бесконечно лил дождь. Плечи его напряглись под алым бархатом. Эту встречу он представлял, подсознательно хотел иногда, в самые тоскливые дни возвращался к рассказам о дальних странах, о слонах, о пустынях и плакал, потому что так тепло ему не станет уже никогда. — Если бы не ты, всего этого бы не было. — Если бы не человеческая жадность, Илья, — Пётр подошёл ближе, почти вплотную. Его запах, его мучительно прекрасный запах, от которого Илья на секунду забыл, где он находится. — Не я полез в тот трюм за чужим золотом. — Это была проверка? — Илья резко обернулся. — Иначе бы ты обо мне не вспомнил, — Пётр мотнул головой, отбрасывая мокрые волосы со лба. — Всё, прекращай играть в королька. Он шагнул на возвышение, туда, где стоял трон, схватил корону с его головы — тяжёлую, холодную, с потускневшими камнями — и отшвырнул в сторону. Золото звякнуло о каменный пол, покатилось, замерло в углу. Пётр взял Илью за подбородок, приподнял его лицо, заставляя смотреть в глаза. — Знаешь, я соскучился по мужу за столько-то лет, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалась такая боль, что у Ильи перехватило дыхание, — и готов исполнить любое его желание. — Я не верю тебе, — выдохнул царевич, закусывая губу. Глаза его — синие, ясные, без единой морщинки вокруг — смотрели с тоской и недоверием, и ему нужны были доказательства. Не слова — поступки. — Не верь, — Пётр не отпустил его подбородок. — Но мой муж будет жить со мной. Он наклонился и поцеловал Илью. Жёстко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё — годы, слёзы, надежду, отчаяние. Илья не отстранился, но и не ответил — только замер, чувствуя, как чужие губы касаются его губ, как пальцы скользят по щеке, по шее, сжимают плечо. Пётр оторвался первым, но не отпустил. Подхватил Илью под локоть, заставил встать, и он, обомлевший от нежности, подчинился. Впервые за столько лет он почувствовал человека… так. — Ты плохой правитель, Илья. Твой народ боится твоих колдовских чар. — А я твоих чар боюсь, — ответил Илья, и это первое, что он ответил честно. Пётр снова поцеловал его — мягче, глубже, направляя голову Ильи, заставляя отвечать, и он не сопротивлялся, чувствовал, как внутри тает ледяная корка, как возвращается то, что он считал потерянным навсегда. Любое его желание! — Я не верю тебе, — повторил он в губы Петра, потянувшись за новым поцелуем. — Ты не спасёшь. Ты не вернёшь мёртвых. — Мёртвых не верну, — Пётр отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Но солнце снова будет светить над правлением твоего отца. — А что останется мне? Пётр взял его за руку, поднёс к губам, поцеловал кольцо, стёртое до блеска. Потом крутанул его на пальце, прижал Илью к себе, вдохнул запах его волос. Как же Пётр по нему скучал. В точности как в тот день, когда он потерял его, думая, что навечно. — Вернёшься в мой дом, — сказал он глухо, уткнувшись лицом в золотые пряди. — Будешь пленником или мужем — сам выбирай. Царь молчал, стоял в кольце чужих рук, чувствовал, как бьётся сердце под рёбрами — ровно, тяжело, как у того, кто тоже устал ждать. Потом медленно поднял руки и обнял Петра в ответ. Неловко, неумело, будто разучился. — Я не хочу быть вечным. Я хочу стареть, болеть, умереть. Я хочу, чтобы люди перестали бояться меня. Я хочу, чтобы отец смотрел мне в глаза, а не в сторону. Я хочу, чтобы мать вернулась, чтобы Лиза смеялась, чтобы Мишка обнял меня, как раньше. Я хочу быть человеком. Обычным, смертным, никчёмным человеком. Пётр молчал. В зале наконец-то тихо-тихо, только свечи вновь зажглись потусторонней магией, потрескивали. — Ты не можешь быть человеком, — сказал Пётр. — Ты теперь такой, как я. И в смертном мире тебе нет места. Ты лишний здесь. Всегда будешь лишним. Они будут бояться тебя, ненавидеть, шептаться. А ты будешь править, спасать, раздавать золото, и никто не скажет спасибо. Потому что ты не человек, ты муж Кощея, равный ему. Они пошли по пустому залу, мимо трона, мимо короны, которая осталась лежать на полу. Илья шёл, не оглядываясь. Не хотел запоминать этот зал, этот трон, эту корону. Хотел забыть. Всё забыть. Имя своё, отца, мать, этот город, эти годы. Хотел стать пустым. Но знал, что не станет. Потому что Пётр ему больше этого не позволит. Потому что он и сам достаточно прожил и не позволит лишить себя таких воспоминаний. Потому что пустота — это смерть, а он стал бессмертным. Пётр шёл рядом, чуть позади, не касаясь, но так близко, что Илья чувствовал тепло чужого тела сквозь влажную ткань рубахи. На площади перед теремом стояли люди: измождённые, с пустыми глазами, с руками, которые опустились вдоль тел, с детьми, прижатыми к юбкам. Они смотрели на своего царя, на его золотые волосы и боялись. Рядом с ним стоял тот — Кощей Бессмертный. Тот, кто насылал на их землю болезни, раздоры, пожары. Тот, кто теперь вёл их царя к причалу, положив руку ему на поясницу — нежно, почти ласково, но твёрдо. Илья шёл медленно. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги прирастали к земле, к этому пеплу, к этой грязи, к этой нищете, которая стала его царством. Он хотел сказать им что-то. Объяснить, что он не предатель, что он спасает их, что цена, которую он платит, выше их понимания. Уходил, потому что не мог больше смотреть, как они умирают. Уходил, потому что выбрал себя, как всегда выбирал. Его эгоизм, его удовольствие. Пётр не торопил. Шёл рядом, не глядя по сторонам, не обращая внимания на шёпот, только на Илью — на его профиль, на его сжатые губы, на его руки, которые он сжимал в кулаки, чтобы не дрожали. И ждал. У него была вечность. Несколько минут до причала ничего не значили. Илья прощался с каждым камнем, с каждой трещиной на стене, с каждым кустом крапивы, который пробивался сквозь пепел. С домом, который не был ему домом уже много лет. С людьми, которые никогда не простят его. У причала стояла ладья. Простая, деревянная, обшарпанная, каких много было у берега, пока их не сожгли. Вёсла лежали на дне, парус был свёрнут, и только чёрная вода плескалась о борта, приглашая, зовя, обещая покой. Илья остановился на краю мостков, повернулся к городу. Люди замерли, не решаясь приблизиться. Смотрели, как их вечный царь, златокудрый, прекрасный, стоит на причале и смотрит на них в последний раз. Он просто смотрел, запоминая каждое лицо, каждую морщину, каждый страх в глазах. — Прощайте, — сказал он одними губами, и ветер унёс это слово, разорвал в клочья, развеял над водой. Пётр подал руку. Илья взял её, ступил в ладью. Металл качнулся, заскрипел, и отчалила сама, без вёсел, без паруса, повинуясь чужой воле. Берег отдалялся, люди превращались в пятна, дома — в чёрточки, и серое небо смыкалось с чёрной водой, поглощая всё, что было. Илья смотрел на удаляющийся берег, пока тот не исчез в дымке. Потом закрыл глаза, прижался плечом к плечу Петра и выдохнул долго, шумно, будто выдыхал всё, что накопилось за столько лет. — Я верну им всё, что ты так любил, — сказал он, когда берег скрылся из виду. — Завтра они проснутся здоровыми, а земля даст богатый урожай, будет светить солнце, они отпразднуют начало осени и приготовят большой яблочный пирог.