Чужая кожа, свои шрамы

***

Жили-были два брата. Старший — красивый, успешный, с идеальной жизнью и коллекцией дорогих часов. Младший — Хан Джихун — с пепельными волосами, вечным недовольством в глазах и чувством, что он в этой семье лишний. И был у старшего брата друг. Шин Чонхван. Миловидный брюнет, который делал татуировки и от одного взгляда на которого у Джихуна подгибались колени. Запрет был простой и железобетонный: «Даже не смотри в его сторону. Он для тебя слишком взрослый. И вообще, он мой друг, не трогай». Джихун не трогал. Он просто смотрел. Два года. На всех семейных праздниках, на всех посиделках, на всех днях рождениях, куда Чонхвана приглашали как «своего в доску». Чонхван приходил, улыбался, обнимал старшего брата, хлопал по плечу, пил виски и даже не замечал, что младший прожигает в нем дыру взглядом. А потом случилось то, что случается в каждой второй сказке с плохим концом: старший брат уехал в командировку на две недели, а Чонхван приперся к ним домой с бутылкой виски, потому что «скучно, дай посижу, квартира пустая». Джихун открыл дверь и понял, что либо закроет её обратно, либо случится то, о чем нельзя рассказывать даже на исповеди. — О, а ты чего один? — Чонхван стоял на пороге, мокрый под дождем, с бутылкой в одной руке и пакетом с едой в другой. — Брат в командировке. — А. Ну я тогда пойду? — Не уходи. Слова вылетели раньше, чем Джихун успел их поймать за хвост. Чонхван удивленно поднял бровь, но в квартиру зашел. — Скучно одному? — спросил он, разуваясь. — Скучно. — Понимаю. Они сидели на кухне. Пили виски. Разговаривали ни о чем. Чонхван рассказывал про клиентов, про татуировки, про то, как однажды пьяный моряк просил набить ему на спине портрет кота. Джихун слушал и пил больше, чем следовало. Алкоголь делал своё дело. Запреты таяли. Взгляды становились длиннее. Руки — нахальнее. — У тебя тату есть? — спросил Чонхван, разглядывая Джихуна так, будто видел впервые. — Нет. Брат не разрешает. — А ты сам? — Я сам много чего хочу. Но твой брат не разрешает. Пауза. Тяжелая. Липкая. Такая, что хоть ложкой ешь. — А что ты сам хочешь? — Чонхван наклонился ближе. Джихун посмотрел в его глаза. Темные. Глубокие. С искрами, которые зажигались только после третьего бокала. — Тебя. Сказал и замер. Сказал и понял, что обратной дороги нет. Чонхван не удивился. Не отшатнулся. Не сказал «ты пьян» или «это неправильно». Он просто смотрел. Долго. Изучающе. — Я тоже тебя хочу, — сказал он тихо. — Давно. — А брат? — А брат в командировке. И это было единственным правильным ответом в неправильной ситуации.

***