Чужая кожа, свои шрамы

***

Утро наступило. Светило солнце, орали птицы, и в дверь звонили так, будто хотели выломать её с мясом. Джихун открыл глаза. Рядом — спящий Чонхван. Волосы растрепаны, на губах — улыбка, на теле — татуировки, которые Джихун вчера целовал. Звонок повторился. Джихун натянул трусы, пошел открывать. На пороге стоял брат. С чемоданом. Злой. Уставший. Рейс отменили, вернулся раньше. — Ты чего не брал трубку? — Спал. — Один? — Один. Брат прошел в квартиру. Огляделся. На полу — мужские кроссовки. Не Джихуна. На вешалке — чужая куртка. — А это чье? — Чонхвана приходил. Посидели. Выпили. Он уснул. — Где он? — В спальне. Брат пошел в спальню. Джихун за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Чонхван проснулся. Сидел на кровати, натянув одеяло до пояса. Татуировки на груди — как на ладони. Брат посмотрел на него. Потом на Джихуна. Потом снова на Чонхвана. — Я все понял, — сказал брат тихо. — Что ты понял? — спросил Джихун. — Что ты его трахал. В моей квартире. В моей постели. Пауза. Гробовая. — Это не то, что ты думаешь, — начал Чонхван. — А что я думаю? Я думаю, что мой лучший друг трахнул моего младшего брата. Я правильно думаю? — Мы любим друг друга, — выпалил Джихун. Брат посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Любите? Вы знакомы два года. Ты молчишь. Он молчит. И только когда я уезжаю, вы находите время «любить»? — Прости, — сказал Чонхван. — Ты не «прости» мне говори. Ты ему скажи. Который теперь будет жить с тем, что его брат — гомофоб. Джихун замер. — Ты не… — Я не гомофоб, — перебил брат. — Я просто устал. Устал быть последним, кто всё узнаёт. Он развернулся. Пошел на кухню. Поставил чайник. Чонхван и Джихун переглянулись. Оделись. Вышли на кухню. Сели за стол, как провинившиеся школьники. — Чай будете? — спросил брат. — Будем. — Тогда сидите и слушайте. Он разлил чай. Сел напротив. Посмотрел на них. — Первое. Если вы друг друга правда любите — я мешать не буду. Но жить вы будете у Чонхвана. Моя квартира — не гостиница для влюбленных. — Хорошо, — кивнул Чонхван. — Второе. Джихун, тебе девятнадцать. Ты взрослый. Если решил быть с мужиком — будь. Но учись отвечать за свои решения. А не прятаться, когда брат приезжает. — Хорошо. — Третье. Чонхван. Ты мой друг. Но если обидишь его — я тебя своими руками закопаю в лесу. Понял? — Понял. — Четвертое. Я хочу быть свидетелем на вашей свадьбе. Или крёстным ваших приёмных детей. Или хотя бы просто приходить в гости и видеть, что вы счастливы. Джихун моргнул. — Ты серьезно? — А ты думал, я буду орать и проклинать? Я не в средневековье живу. Но если вы еще раз сделаете из меня дурака — прокляну. И не по-доброму. Чонхван выдохнул. Джихун улыбнулся. А брат допил чай и ушел в душ, бросив на прощание: — Постель мою перестелите. Я на ней спать не буду после ваших игр. Они остались вдвоем. Среди чайных чашек и утреннего света. — Ну и? — спросил Чонхван. — Ну и… — Джихун пожал плечами. — Кажется, мы отделались легко. — Это пока. — А что потом? — А потом будем жить. Вместе. По-взрослому. Джихун посмотрел на него. На его татуировки. На глаза. На губы. — Чонхван. — М? — Я тебя правда люблю. Это не просто так. — Я знаю. Я тоже. Они поцеловались. На кухне. При включенном чайнике. При звуках воды из душа. И это было правильнее всех запретов мира.

Они съехались через месяц. Брат приходил в гости по воскресеньям, пил чай и делал вид, что не замечает, как Чонхван гладит Джихуна по коленке под столом.

Джихун поступил в университет. Чонхван открыл свою студию тату. Жили небогато, но весело.

Иногда они ссорились. Иногда мирились в постели. Иногда Чонхван просил просто полежать внутри, согревая, и Джихун засыпал с чувством, что он дома.

А запреты? Запреты остались. Но теперь они были общими. И нарушать их было вдвойне приятно.

Потому что нет ничего слаще, чем делать то, что нельзя. Особенно если можно.

***