киса преткновения

Чан стрессует. Помимо того, что по ночам его съедают мрачные образы, заставляющие голову натурально пухнуть, а мозг плавиться, каждый божий день ещё и ощущается грёбаным адом с бесконечными попытками стать хотя бы на йоту выше своего потолка, лишь бы заслужить дебют. Чан не думает, что у него получится и дальше справляться с этим в одиночку. Сублимация больше не помогает, сколько бы он ни пытался; горящие от весов мышцы уже не отвлекают, взгляды в зале только напрягают, а по-другому напряжение сбросить тоже не получается. Как только Чан остаётся с собой наедине, в голову ударяет какая-то моча вперемешку с антифризом, и это не даёт спокойно сосредоточиться на процессе, вследствие чего какой-либо движ в штанах столбенеет моментально, но вот вообще не в том смысле, в котором бы хотелось. Он, блин, очень сильно стрессует. Чан прекрасно знает, что ненависть существует, потому что в нём её полно – именно поэтому последние несколько месяцев он осознанно погружал себя в эмоциональную депривацию и искренне, как он думал, наслаждался ею. Для беспорядочных и не очень связей в любом случае либидо хромает, друзей у него здесь всё равно больше не осталось, а малолетки, с которыми ему приходится тренироваться, раздражают одним своим тупым видом. И тем, что у них, тварей, в отличие от него, есть ещё хоть какой-то шанс. За исключением, наверное, только Феликса. Эта вечно прыгающая веснушка на пару лет младше, из которой так и хлещет энтузиазм и любовь ко всему живому, – единственное создание, которое пока не вызывает желания разбить голову об стену либо себе, либо окружающим, либо всем вместе. Даже несмотря на то, что Чан всем своим видом напоминает ходячий скотомогильник и активно выпускает споры сибирской язвы, лишь бы его никто не трогал, Феликс всё равно упорно инициирует контакт: то подойдёт с просьбой объяснить грамматическую конструкцию из корейского популярным языком, то вкинет какую-то глупость из разряда «дашь демку послушать?», то ещё что-то – что угодно, только бы поговорить лишнюю секунду. Чан не дурак. У него просто пока нет сил дать новому человеку то, чего он заслуживает, даже как просто друг. Особенно, когда это Феликс. Когда это человек, как никто другой понимающий твою культуру, менталитет и через что тебе пришлось пройти, просто чтобы быть здесь. Феликса не хочется разочаровывать, Феликс его ещё не знает, и Чан может только догадываться, понравится ли ему то, что окажется внутри. Тогда, лёжа поздно вечером у себя в комнате, когда за стеной кто-то из соседей по общежитию слишком громко смотрит телевизор, Чан набирает номер человека, который, как он знает, точно сможет ему сейчас помочь сбежать куда-то далеко из дремучего леса в голове, пускающего корни так глубоко, что разве что из ушей не лезет. Чан не осознает, что задержал дыхание, пока ему не отвечают спустя три гудка. *** Поднимайся на второй этаж, будет поворот налево – там обычно тихо и никого нет. Иди до конца коридора и заходи в последнюю дверь по правую сторону. Эта звукоизолируемая комната стала их своеобразным местом силы. За этой толстой дверью происходили вещи, которыми друзья, по большей части, не должны заниматься. По-хорошему, Чану не стоило записывать стоны Минхо на флешку, доводя его рукой на столе. Если уж на то пошло, Минхо, в свою очередь, тоже не стоило осквернять каждый угол здесь с членом Чана во рту, меж пальцев или... ещё где-нибудь. Но когда ты молод, глуп и «в кулачок и на бочок» уже не канает, сознание учится расширяться быстрее других отверстий в организме. Тогда вдруг отсылать нюдсы своему лучшему другу уже и не кажется чем-то странным, как и дрочить на его голос по телефону, как и многое, многое другое. Минхо нравится Чан. Ему он, скорее всего, тоже нравится. Но оба прекрасно осведомлены, что сейчас у них чисто физически ничего не получится хотя бы из-за постоянной занятости, перманентного стресса и неконтролируемого гнева из-за оного же. Это хуйня, – и он даже не о Чане сейчас – которая существует сама по себе, она абсолютно обособлена от каких-либо человеческих, адекватных и рациональных чувств и мешает нормально выделять время на заботу о себе, не то что о другом человеке. И никакая любовь это уже не подлатает, он уверен. У них ничего не получится как минимум потому, что они желают друг другу только лучшего. В какой-то момент просто уединяться на диване в этой уютной каморке стало достаточным для них обоих. Не только чтобы бездушно потрахаться – помимо записи черновых вариантов песен для Чана, часто они задерживались здесь, даже чтобы просто поговорить. Понежиться в объятиях, зная, что никто их не прервет и не потребует никаких объяснений, вдруг застав их целующимися, когда нет сил говорить, чтобы выразить всё, что чувствуешь к человеку. Было чем-то совершенно привычным зайти сюда, оставив все проблемы на пороге за дверью, и отпустить себя с родным человеком, не притворяясь никем и ничем другим, касаться и растворяться друг в друге, не вешая ярлыков, пригвождающих к полу своим весом, и не требуя ничего взамен. Было, пока Чан окончательно в себе не закрылся. Последние два месяца они совсем не виделись, не созванивались и даже не списывались – Чан незлонамеренно игнорировал, а Минхо не навязывался. В конце концов, у него есть и своя жизнь тоже, которой ему точно так же нужно заниматься, не говоря уже о том, что из Чана невозможно вытянуть информацию, пока он сам того не захочет. Поэтому единственно верный способ помочь ему – не заёбывать. И Минхо не может не растянуть губы в ласковой улыбке, завидев знакомый контакт на экране телефона, когда лежит спиной на полу в своей квартире, закинув ноги на кровать. – Прости, что так долго не... – Я скучал, – с облегченным вздохом. *** В полутьме комнаты, освещённой только желтоватыми фонарями с улицы, которые подсвечивают разве что пыль, летающую в воздухе, и чужую кожу, будто посыпанную блёстками, Чан отчаянно терзает губами рот танцующего на его бёдрах Минхо в попытке разжечь огонь у себя в паху, но всё внутри продолжает только леденеть от ослепляющих вспышек в голове. Трогая его там, где солнце не светит, Чан зачем-то вспоминает о друзьях, бросивших его здесь, о нескончаемых конфликтах с компанией насчет его карьеры, обо всех мучительных призраках прошлого и о том, как у него ничего не получается даже наедине с собой. Он болезненно хмурится, когда отвращение к себе разрисовывает дендритами его дырявое, сквозящее сердце, оно смешивается с пузырящимся под кожей чувством вины и перманентным стыдом за всё, что он когда-либо делал или говорил. Ему вдруг становится так противно, так мерзко от себя, что он скулит Минхо в рот от безысходности, заломив брови. Он сжимает его мягкие бока, гладит везде, куда только может дотянуться, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Хватает за грудки и тянет на себя, целует с небывалой страстью, впечатываясь в губы Минхо, и кусается с такой нежностью, что поджимаются пальцы на ногах. Это должно помочь, так он точно сможет отвлечься, сможет заполнить эту гадкую пустоту внутри хотя бы на полчаса и он пытается, правда пытается, но у него не выходит. У него вообще, блять, ничего не выходит. Чану хочется плакать. Зияющая дыра в груди засасывает в себя абсолютно всё, что он когда-либо любил, что приносило ему удовольствие, хоть какие-то положительные эмоции. Он не хочет ни засыпать, ни просыпаться, не может есть и общаться с людьми, но самое обидное во всём этом то, что он больше не может творить. Он презирает тех, у кого получается складывать буквы в слова, а сэмплы – в музыку. Терпеть не может тех, кого слушаются конечности, голос, голова. Он ненавидит вообще всех, но больше всего на свете – себя. Чан откидывается на спинку дивана, но Минхо не совсем правильно считывает его намерения: замедляется у него на коленях, увеличивая амплитуду фрикций, двигается резче и лишь перемещается поцелуями ему под линию челюсти. – П-подожди... – Чан неловко тормозит руками движения его бедёр окончательно и не может даже посмотреть на него, когда отстраняется. – Что с тобой? Не нравится? – тихо интересуется Минхо. Он заставляет Чана посмотреть на себя, приподняв его лицо за острый подбородок, и заглядывает в его глаза, напоминающие капельки, выискивая ответы там. – Нравится, просто... Ты разве не чувствуешь? – намекает Чан на свой мягкий член под задницей Минхо и поглаживает его одетые бёдра большими пальцами, словно извиняясь. Он больше не может концентрироваться. Мысли бегают как угорелые, неспособные сфокусироваться здесь и сейчас на ощущениях, касаниях, эмоциях, из-за чего почувствовать даже механическое возбуждение просто не представляется возможным. Он хочет, но не может. Вероятно, получилось бы, если бы натиск был слишком сильным, но это не вина Минхо. Тут вообще никто не виноват в том, что Чан ощущает себя немощью треклятой. – Чувствую. Подумал, что в этот раз тебе просто нужно чуть больше времени. – Нет, я... я не могу. Не получается. – Устал? – Минхо не конкретизирует. – С чего ты взял? – Чан-а, ну я же тебя знаю, – он ласково заправляет выбившуюся кудрявую прядь ему за ухо и Чану снова хочется плакать. – Тебе совсем необязательно рассказывать. – Мы... Прости. Мы можем сегодня просто пообниматься? – Ну конечно, – и тогда ласковая улыбка Минхо что-то обрывает в Чане. Он зажмуривается и утыкается лицом ему в место между плечом и шеей, не желая давать этой эмоции название, а затем чувствует, как Минхо мажет губами ему по щеке, зарывшись пальцами в кудри на затылке. Они сидят так какое-то время, пока Минхо с грузным вздохом не слезает с него и не усаживается рядом. Чан успевает расстроиться, как вдруг Минхо тянет его на себя за локоть, безмолвно предлагая перебраться к нему на колени. Чан колеблется несколько секунд, но в темноте комнаты серьёзный взгляд Минхо кажется таким пронзительным, что он сдаётся. Он обнимает его за шею, расставив ноги по обе стороны от его бедер. Наклоняется, чтобы блаженно поцеловать эти мягкие, родные, всепрощающие и всепонимающие губы; трётся носом о рельефную щеку и чувствует, как спазм в груди почему-то уходит. Не полностью, скорее всего никогда и не сможет полностью, однако ему становится немного легче дышать, когда его вновь окутывает естественный запах Минхо, смешанный с ароматом кондиционера для белья. Чану малясь неловко в таком положении, но облегчение от мысли, что есть человек, который будет держать его, пока он рассыпается, преодолевает заиндевевшие рецепторы и запускает в нём какую-то странную тарахтелку, источающую тепло, отчего многолетняя мерзлота внутри делает крохотный шаг назад и ему этого вполне хватает. Поэтому в какой-то момент он окончательно расслабляется в руках Минхо, наслаждаясь жаром его тела, и проваливается в сон. Не беспокойный, как обычно, с нервозным ощущением жуков, ползающих по коже, судорогами и кошмарами, а тот, от которого реально отдыхаешь. Чан спит с непривычно расслабленным лицом, и Минхо боится даже вздохнуть слишком глубоко, лишь бы не выдернуть его из этого состояния, несмотря на то, что ноги у него пиздецки затекли ещё с час назад. Он задумчиво кусает губу, окидывая взглядом старшего. Совсем потрёпанный, нервный, тусклый Чан сопит как настоящий щеночек ему в шею и продолжает так комкать воротник его футболки, что у Минхо сосёт под ложечкой. За последние два месяца тот осунулся, круги под глазами стали ещё темнее, а глаз дёргается и во сне тоже, и Минхо не отдаёт себе отчёта в том, как выпячивает нижнюю губу, расстроенный. Тогда у него рождается ужасно, просто отвратительно хорошая идея. *** Минхо знает Чана. Относительно представляет, через что ему приходится проходить, как себя чувствует и что с ним происходит. Он знал Чана и до того, как тот поменялся до неузнаваемости. Когда из него хлестало вдохновение и он штамповал песни, которые ему нравились, словно конвейер, когда было ради чего стараться, когда его интересовали люди вокруг, новости, еда, здоровье, порядок, успех, он сам. Когда его интересовал секс – вещь, к которой Чан всегда питал особенную слабость. И это причиняет физическую боль. Видеть, как человек, которого ты любишь, становится всё меньше похож на себя с каждым месяцем, охваченный болезнью. Но кого не поменяют многолетние неудачи в том, в чём единственном ты хорош? Погружённый в личную драму Чана, Минхо ни в коем случае не считает его жадным. Просто иногда, чтобы спасти кого-то, нужна любовь более чем одного человека. И он знает, Чан никогда не смог бы принять это адекватным образом – куда уж там, он себе-то не позволяет себя любить, какая может идти речь о том, чтобы позволить другим людям любить его? В таком случае очевидно, что Чану не нужно, чтобы ждали его разрешения. Потому что он его никогда не даст, брошенный под завалами всех сомнений, переживаний, запретов. Чану нужен нескончаемый поток ласки, такой, чтобы он просто не успевал задуматься, а заслуживает ли он этого. Нужно сломать его, устроить такой сенсорный перегруз, что мозг не будет поспевать генерировать болезненные мысли. Только так Чан сможет собрать себя заново, расставив кирпичики в своей башенке так, как они стояли до разрушительного торнадо депрессии, поглотившего его с головой. Минхо любит Чана. Но если тепла одних его рук недостаточно, чтобы растопить лёд, он с удовольствием позовёт того, у кого эти руки горят огнём. И Минхо знает такого человека. – Ликси-я, помнишь Чан-хёна? Феликс напрягается под ним – не от неожиданности, а скорее так, будто его уличили в чём-то, о чём он сам думал. Минхо улыбается тому, как тот кусает губу и прячет глаза, пока сверлит его хищным, изучающим взглядом. Минхо не ревнует. Между ним и Чаном нет ничего такого, что могло бы заставить Минхо ревновать его к Феликсу, как и Феликса – к Чану. Раз уж на то пошло, Минхо более чем воодушевлен идеей увидеть их друг на друге, разбитыми и хнычущими. Расслабленными. – Бля, нам обязательно обсуждать его, когда ты по самые яйца во мне? – Да, – он скользит в нём, плавно и размеренно, одной рукой сжимая тонкие запястья Феликса над его головой, а второй щипая за возбуждённые, обкусанные соски со всё ещё блестящими от его слюны ареолами. Очевидно, Минхо не ждал, что Феликс сразу же согласится сломя голову, но он ведь не случайно предложил именно ему и именно с Чаном, верно? Он знает всех этих ушастых и хвостатых скелетов в его шкафу, поэтому просто вещает дальше, закономерно ускоряясь. – Я хочу трахнуться с вами обоими. Одновременно. Тебе бы это понравилось, не так ли? Быть маленькой полезной игрушкой. – Fuck... – Феликс очаровательно зажмуривается, вжимаясь головой в матрас, и вскидывает бёдра навстречу, чуть не царапая Минхо своими остро выпирающими тазовыми косточками. – Ага, именно это мы и будем делать. Выгнись, – он ведёт ушами от встрепенувшегося в опасной близости к члену жара, заслышав родной язык Феликса, и надавливает рукой тому на низ живота, оттягивая кожу так, что становится видно, как он двигается внутри него. – Смотри, какой ты стал худенький... Хён о тебе недостаточно заботится, а? Минхо воркует над несогласным мычанием Феликса, по-кошачьи обтираясь носом о его влажное лицо и переходит на убийственный ритм. Он перехватывает его запястья поудобнее и разводит в стороны у головы, крепко прижимая к кровати, когда чувствует, как тот начинает извиваться, потихоньку приближаясь к предоргазменной неге. От каждой фрикции Феликс подлетает всё выше к изголовью и Минхо уже не отвлекается на то, чтобы стянуть его обратно ближе к себе, продолжая выбивать из него высокие стоны. Естественно, он не пытается манипулировать им через секс. Сейчас он лишь закидывает удочку, чтобы позже обсудить это уже всерьёз, и Минхо достаточно хорошо знает Феликса, чтобы не бояться, что тот воспримет эту идею в штыки конкретно в процессе – то, как течёт его аккуратный член ему на веснушчатый пресс с блядской дорожкой только подтверждает догадки Минхо об извращённых фантазиях этой очаровательной, чистой души о парне, при одном взгляде на которого у них обоих начинает ныть в паху. И Минхо железобетонно уверен, что в этой прелестной головушке живёт образ связи более, чем двух человек. Это ожидаемо, ведь в Феликсе слишком много любви для кого-то одного. – Хё-о-онгх... – Если тебе есть что сказать – скажи. – Я...! – распластанный, он успевает только икнуть, прежде чем Минхо входит в него до упора, обрывая на полуслове, и сыто облизывается, когда Феликс обиженно брыкается и бьёт его пяткой по заднице. – Что-что? Не слышу-у... – Ах, отпусти меня. Минхо замедляется, выпускает запястья из захвата и садится на пятки, выскальзывая из него. Он ожидает, что Феликс его хотя бы пхнёт в отместку, но тот лишь пьяно притягивает его к себе за шею, прижимается своими невозможно красивыми, сладкими губами, влажно целуя, и это ломает его намного сильнее. Феликс укладывается обратно на спину, утягивая его за собой, и раздвигает пошире ноги. – Ёнбок-а, неужели ты не спишь ни с кем кроме меня? – поддразнивает его Минхо, только чтобы потешить своё эго, и немного меняет положение, на этот раз загоняя член ещё глубже, так, что когда он начинает двигаться, Феликс становится всё громче и неадекватнее в геометрической прогрессии. Бедные соседи. – Ни с ке-е-ем... – Котёнок, это так мило, аж скупая мужская слеза потекла. Ага, по ляжке. Минхо хихикает над его завываниями и оставляет звонкий поцелуй на позоровевшей в какой-то умильно поросёночный цвет щеке, фокусируясь на том, чтобы трахнуть Феликса как следует. Минхо сводит его ноги и прижимает их к груди, почти складывая его пополам. Гладит трясущиеся мускулистые бёдра, затем прижимается губами к шрамику на острой коленке и ластится о нее щекой, бросая взгляд из-под ресниц на зарумянившегося Феликса. Так веснушки только ярче сверкают на этом очаровательном лице, что раскрашивает лицо Минхо ласковой улыбкой. Он мажет по его бархатной коже, щекочащей губы выгоревшими на австралийском солнце волосками. – Ну же, поговори со мной... – How the hell am I s'posed to talk to you when you're fuckin' the shit out of me?! – Феликс от такой наглости аж приподнимается на подушках, потный и взбитый. – Понял только фак и щит, но спасибо, мне приятно. Продолжай. – Such an asshole... Давай, just harder. – Как пожелает моя принцесса. – он почти укладывается на Феликса всем весом, отмечая его прекрасную растяжку, позволяющую сложить того как книжку и закинуть ноги себе на плечи, и прихватывает его губы своими, утыкаясь острым носом в мягкую щёку. Феликс поражённо скулит на то, как добросовестно и аккуратно при этом старший убирает ему челку с глаз, оглаживая ладонью лицо, и подбадривает мычанием, когда Минхо наращивает темп. Он грубо толкается в него, таранит набухшую простату, загоняя член по самое основание, так глубоко, что квартиру Минхо заполняют мелодичные стоны Феликса, его собственное тяжелое дыхание и хлопки кожи о кожу. В нос ударяет амбре секса – естественный мускусный аромат парня под ним, смешанный с резким запахом пота и смазки, и Минхо вдыхает поглубже, так, что ресницы трепещут. Минхо переносит вес на левую руку, правой спускаясь ниже по телу Феликса. Он оглаживает место, где они соединены, и Феликс в полном ужасе широко раскрывает глаза, когда понимает, что тот сейчас сделает или скажет. Он готов кончить, просто представляя это, и Минхо на самом деле цепляет край его растраханной дырки большим пальцем, ухмыляясь своим мыслям. Ну ёбаный рот. Ему достаточно только намекнуть на это, чтобы младший спустил себе на живот, но Минхо молчит, и Феликс сжимается вокруг него, покрываясь мурашками, выгинается до хруста и хватается за руку у своей головы. Он вгрызается в его предплечье и рефлекторно обхватывает икрами чужую шею, когда его начинает натурально трясти от приближающегося оргазма, а затем выдыхает с облегчением, когда обхватывает собственный член пальцами. Из глаз брызжут слёзы, пока Феликс доводит себя рукой, но Минхо не останавливается, гонясь за собственным освобождением и выбивая из младшего рыдания. Последнее, чего он бы хотел, это доставить Феликсу дискомфорт, но Феликс намного более грязное существо, чем остальные думают. А если говорить прям совсем начистоту, то Минхо понадобился не один час уговоров, чтобы пойти на поводу у этого маленького демонёнка, и только так он с горем пополам избавился от чувства вины, чтобы теперь с исключительным наслаждением втрахивать того в кровать, зная, что это приносит младшему одно дикое удовольствие. Феликс остервенело хватается за простыни до скрежета ткани, чуть не раздирая её, густо течёт себе на живот от чрезмерной стимуляции и рвано хватает ртом воздух. Он расплывается в сумасшедшей улыбке, когда ощущает, как разливается горячая сперма внутри, и роняет трясущиеся ноги с плеч Минхо. Развязно притягивает его к себе за влажные от пота волосы на загривке, чтобы запустить язык ему в рот и вылизать нёбо. Феликс радостно чмокает его в верхнюю выпирающую губу напоследок, но не отстраняется, разделяя с ним один воздух на двоих, соединяя их носы, и не может не выдохнуть счастливо, чувствуя, как высвобождение Минхо вытекает из него. Минхо, выскользнув, качает головой и зарывается лицом ему в шею, щекоча кожу дыханием, когда делает жадные вдохи, полностью окружая себя сладким, молочным запахом Феликса. – Пойдём помоем тебя или будешь со склеенной жопой ходить? – Минхо ласково целует его в яремную ямочку, прикусывает адамово яблоко и оборачивает его трясущиеся ноги вокруг своей талии, готовый взять его на руки, но начинает ржать, как только Феликс открывает рот. После секса он особенно болтливый, и иногда это выливается в абсолютно тарантиновские диалоги. – Как думаешь, если она пробудет во мне достаточно долго, я забеременею? – Феликс строит задумчивый вид, как будто Минхо, вынырнув из его шеи, не видит, как дёргается уголок его губ в попытке сдержать смех. – Ага, обязательно. Если не получится, попробуем ещё раз. – Или полетим в Австралию... – Ну да, Сидней – город возможностей, – в этот момент Феликс сам уже не удерживается и начинает низко гоготать ему в ухо. Минхо, морщась, потирается ухом о своё плечо и подкидывает его ноги, хлопнув под коленкой. Устало закатывает глаза, не получив никакой реакции от размякшего тела. – Ну, обхвати покрепче. Будет неловко, если голову тебе разобьём. – И кто меня такого замуж возьмёт? – Феликс лениво оборачивает руки вокруг его шеи на манер шарфа, а следом звонко целует в родинку на остром кончике носа, морщаясь словно кошечка на солнце, когда Минхо с кряхтением видавшего и вертевшего это всё деда поднимается на ноги вместе с ним. Ладно, нет, плохое сравнение, очень плохое. – Я возьму, только успокойся уже. – Так ты меня уже взял, – хихикая над собственным каламбуром, он не перестаёт надоедать Минхо на пути к ванной. Кусает за подбородок, когда тот вслепую открывает дверь, пылко целует, заставляя встать в проёме, а потом начинает банально бесоёбиться, мотая разлохмаченной головой перед его лицом и загораживая обзор, из-за чего Минхо просто останавливается посреди коридора. – Бля, значит отдам кому-нибудь... Ты чего добиваешься, а? – Минхо не выдерживает и прижимает его к ближайшей стене спиной так неожиданно даже для себя, что Феликс ударяется затылком с глупым «ой». – А что ты можешь сделать? – он хитро наклоняет голову вбок и кидает взгляд из-под ресниц. Он какой-то слишком ахуевший для человека, которого ноги не держат после двухчасового марафона с перерывами только на поесть и попить, чтобы не отключиться окончательно. – Могу ещё раз отодрать за всё хорошее. – Hell yeah! – Hell yeah my ass. Обойдёшься, – Минхо отталкивается от стены и, придерживая Феликса одной рукой под задницу, прижимает второй его голову к своей груди, чтоб не мешался. – Нихуя себе, это ты откуда такое знаешь? – он порывается посмотреть на лицо Минхо, но тот больно кусает его за ухо, мол, сидеть, потому что иначе споткнется. – Да от обезьяны одной понабрался, представляешь? – Минхо, цокая языком, от усталости чуть не выдирает дверь с петель и заносит Феликса в ванную, а затем опускает крышку унитаза и сажает его туда, сначала подложив полотенце, чтобы попе холодно не было. – Бомбочки-хуёмбочки? – Да, давай. Вон ту голубую. – Тебе голубизны в жизни не хватает? – Минхо бросает на него насмешливый взгляд и подцепляет ногтём слюду на бомбочке, чтобы затем, скомкав, выкинуть в ведёрко под раковиной. Крошка сыпется из упаковки на пол и Минхо чертыхается, размазывая её стопой по плитке. – Нет, хочу чтоб жопа ещё и изнутри голубая была, – задорно гнусавит Феликс, так глубоко вдыхая морской запах бомбочки для ванны, которую Минхо вслепую суёт ему под нос, что чуть ногой подобно зайцу не трясёт. – Так уже же, – кивает на полотенце под ним. – А, ну да, – он смеётся и смотрит, как голый Минхо суетится, складывая все баночки с пеной, гелем для душа и шампунем на бортик ванны, пока набирается вода. Феликс чуть вытягивается и чмокает его в крепкое и потное плечо, на что Минхо умильно гудит и треплет по блондинистой голове. Они загружаются в ванную – Минхо садится у стенки, а Феликс ложится спиной ему на грудь, растворяясь, как и бомбочка в воде, разве что не бурлит. – Что ты думаешь о том, что я предложил ранее? – Минхо целует его за веснушчатым ухом и рассматривает на свету его торчащие на макушке прядки, руками поглаживает грудь и живот, расслабляя зажатые мышцы. – То шо с Чан-хёном? – Феликс чуть съезжает вниз, задирая голову, чтобы посмотреть на него. Он не выглядит застигнутым врасплох, рассерженным или смущённым. – Ага. – Я не то чтобы против, мне просто интересно. Как ты вообще к этому пришёл? – он невесомо проводит кончиками пальцев по его предплечью, и Минхо дёргается от щекотки. – У меня есть конченная идея. – Они у тебя все такие. – Неправда. Например, подкатить к тебе было хорошей идеей, наверное, лучшей за всё время, – Минхо склоняет голову набок и заглядывает ему в глаза. В его зрачках всё ещё танцуют чертята, но на задворках Феликс видит искорки, которые появляются, только когда Минхо смотрит на него так. Он закатывает глаза, краснея щеками и переносицей, и едва заметно от смущения кивает, мол, продолжай. – У Чана, так скажем, тяжёлый период. – Я заметил, – вставляет Феликс без издёвки. – Ты ведь его знаешь, никогда сам не сподобится на то, чтобы поделиться чем-то, – продолжает Минхо с каким-то ласково-злым укором. – Мне кажется, пока только кажется, что если мы оба будем на него воздействовать, ему будет легче принять... чью-то любовь. Я не хочу рассказывать чужие секреты, но мы с ним... пытались недавно провести время вместе, но у него не получается сконцентрироваться, он отвлекается на свои мысли, и это рушит его настроение. – Я понимаю, о чем ты. У меня тоже такое бывает, когда много стресса. – Тогда... ты в деле? – бормочет Минхо, сочувственно ластясь губами к виску Феликса. – Да, только я пока не очень понимаю, в чём заключается реализация. – Пока попробуй просто поокучивать его поактивнее, потом посмотрим, ладно? – Ладно, – Феликс просто пожимает плечами и поворачивается на нём, чуть не расплёскивая за бортики окрашенную в глубокий голубой воду. Льнёт своей грудью к его и ласкается, сонно промаргиваясь. – Помоешь мне голову? – Ну конечно. Минхо любит Феликса, так же как и Чана, так же как и Чан его с Феликсом, так же как и Феликс их. Ни для кого из троих не секрет, что они спят друг с другом. Осталось только замкнуть круг. *** Чану очень нужно, чтобы сейчас его не трогала ни одна ебливая душа. Он чуть не сорвался сегодня на одного мальчугана, Чонина, но горд собой, что всего лишь «чуть». У пацана великолепный вокал, Чан сам слышал, пока Чонин развлекал других трейни своим исполнением трота, и огромный потенциал, но то, как он, блять, лажал в хореографии всю тренировку, просто вымораживает. Понарожают и не топят. Ладно, пацан не виноват, но Чан всё равно на взводе. Максимально заёбанный, он плюхается в офисное кресло на колёсиках в комнате для записи вокала и жадно хлебает воду из бутылки, купленной в автомате в коридоре. Затем утыкается в пульт и подключает свой ноутбук, но прежде чем успевает надеть наушники, его телефон пиликает, и Чан подцепляет его пальцами, задерживая воду во рту. дьявольский кролик чан-а ₂₁.₃₈

брокколи хён

₂₁.₃₈ мм

дьявольский кролик как ты смотришь на то, чтобы переспать со мной и феликсом ₂₁.₃₉ ну типа одновременно ₂₁.₃₉ У Чана вода идёт носом, и он захлёбывается, скручиваясь в кресле и кашляя так сильно, что горло заходится в рвотных позывах.

брокколи хён

₂₁.₄₀ чего???

дьявольский кролик ну на нет и хуя нет ₂₁.₄₀ Ещё немного дохая по инерции, он вопросительно поднимает брови, как будто Минхо может его видеть, и печатает, откидываясь на спинку кресла и задумчиво покусывая большой палец. Затем стирает сообщение, и так несколько раз. дьявольский кролик ну рожай уже ₂₁.₄₃ я же вижу что ты что-то пишешь ₂₁.₄₃

брокколи хён

₂₁.₄₃ я не сказал «нет»

₂₁.₄₃ просто удивился

стесняюсь спросить как ты к этому

₂₁.₄₄ пришёл

дьявольский кролик блять угар ₂₁.₄₄

брокколи хён

₂₁.₄₄ ???

дьявольский кролик феликс просто то же самое спросил ₂₁.₄₄ вам, ребята, пора перестать удивляться тому что я высираю ₂₁.₄₅ Чан крякает и чуть отъезжает на кресле от стола, разворачиваясь, чтобы сбросить обувь и закинуть ноги на диванчик. Отдельный вид кайфа – размять стопы и пальцы после тяжёлого дня, наполненного изнурительными тренировками, которых ты рот манал. дьявольский кролик просто я заметил, что ты не можешь сконцентрироваться ₂₁.₄₅ ну, пока мы ебёмся ₂₁.₄₅

брокколи хён

₂₁.₄₆ ьлять спасибо за уточнение

дьявольский кролик не за что ₂₁.₄₆ и я подумал ₂₁.₄₆

брокколи хён

₂₁.₄₆ тебе нельзя думать

дьявольский кролик прости что говорю пока ты меня перебиваешь нвхуй ₂₁.₄₆ в общем я подумал, тебе будет легче почувствовать возбуждение, если концентрация внимания на тебе будет достаточно сильной ₂₁.₄₇ потому что ты просто не будешь успевать задуматься о чем-то постороннем ₂₁.₄₇

брокколи хён

₂₁.₄₇ доктор оно опять началось

но должен признать, звучит

₂₁.₄₈ логично

дьявольский кролик конечно, это же я придумал ₂₁.₄₈ Он закатывает глаза.

брокколи хён

₂₁.₄₈ (￢_￢;)

₂₁.₄₈ только хуйня идея

₂₁.₄₈ даже так я 100% всё испорчу

дьявольский кролик я тебе ебало испорчу если такая хуйня ещё раз из твоего красивого рта вылетит ₂₁.₄₉ во первых ₂₁.₄₉ феликс согласен, если тебе интересно ₂₁.₄₉ во вторых ₂₁.₄₉ ничего страшного если что-то не получится, я тебе очком своим клянусь ₂₁.₄₉ пообнимаемся, поцелуемся ₂₁.₅₀ я это дело люблю, да и феликс тоже ₂₁.₅₀

брокколи хён

меня это больше всего меня и пугает.

₂₁.₅₀ что феликс этот позор увидит

дьявольский кролик ୧((#Φ益Φ#))୨ ₂₁.₅₁ я христом богом клянусь я твой рот выебу если ещё раз такое услышу ₂₁.₅₁

брокколи хён

не угрожай мне хорошим

₂₁.₅₁ времяпрепровождением

Чан удивляется, когда видит запрос на видеозвонок, однако всё равно принимает. Он не успевает привести себя в порядок, но не думает об этом слишком долго – Минхо последний человек, которого он будет стесняться. – Ты идиотина, блять, – первое, что Чан слышит. Минхо, по видимому, сидит на полу комнаты для тренировок, но она выглядит незнакомо. Чан знает каждую в здании компании вдоль и поперёк. – И тебе привет. Где ты? – он склоняет голову набок, залипая на его потную шею и линию роста волос, искусанные, оттого и красные губы и порозовевший кончик острого носа. – Виделись уже. В студии, но эту я снял, не нашенская. Ёпта, почему ты мокрый? – Минхо вглядывается в экран, промаргиваясь, и Чан осматривает себя, замечая пятна на воротнике и груди. – Подавился, пока пил, из-за твоих сообщений, – Минхо начинает гоготать, запрокинув голову, и ударяется затылком о стену, отчего начинает ржать уже Чан. – Заткнись. – Я думал, ты позвонил, чтобы поговорить. – Я передумал, – он кривит лицо. – Чан, я звоню сказать, что нет ничего позорного в твоём состоянии. Я не рассказывал Феликсу подробности, просто сказал, что тебе тяжело сфокусироваться, и он ответил, что у него тоже такое бывает от стресса. Да у кого угодно такое от стресса, особенно учитывая, сколько всего на тебя давит. – У тебя нет. – Так я шлюхан последний. – Не говори так... – Я к тому, что для меня секс является способом снять напряжение, а ты в целом расслабиться никогда не мог, потому что думаешь, якобы ты несёшь ответственность за процесс и из-за этого как раз не можешь отпустить себя, – Минхо замолкает, предоставляя Чану время на подумать. – Допустим, – он медленно кивает, скашивая взгляд в сторону, вдоволь пользуясь возможностью обдумать, прежде чем ответить. – Допустили и хватит. План заключается в том, что тебе нужно хотя бы сделать вид, что ты нихуя не обязан делать, не нужно обдумывать, что будет следующим и так далее. – Но так ведь не работает, – вскидывает руки Чан. – Работает, Чан-а. Ты не можешь жить так вечно, не подпуская никого к себе и не позволяя людям просто любить тебя. – Так, всё. – Нет, не всё. Я люблю тебя, и мне больно видеть, как ты закрываешься. – Минхо выдыхает, пытаясь за раз сказать как можно больше, потому что Чан раздражённо закатывает глаза и может бросить трубку в любой момент. Не любит Чан такие разговоры, когда подбираются слишком близко. – Я скучаю по тебе, хотя ты прямо здесь. И я не виню тебя за изменения, просто волнуюсь, ведь тебе это тоже не нравится, не может нравиться чувствовать себя плохо. Я лишь хочу, чтобы у нас всё снова было хорошо. Чтобы снова было хорошо тебе. – Минхо... я тебя услышал. Я подумаю над этим. – Чан снова закатывает глаза и одними губами проговаривает «я тебя тоже люблю». Он знает, что Минхо понимает, судя по его ласковой улыбке. Они скомканно прощаются, и Чан вперивается в стену. Что я теряю? Так-то ничего. Но что я из этого вынесу? *** Феликс находит его глазами сразу, как переступает порог танцевального зала. Его блондинистую кучерявую макушку, которая натурально сверкает в свете ламп, не составляет труда найти даже в толпе ребят намного младше и намного выше него ростом. Он доставал Чана тысячу раз до этого по абсолютно идиотским причинам и никогда не чувствовал и толики стыда за это. Но сейчас, когда Феликс знает, что Чан знает, одна мысль о том, чтобы просто заговорить с ним, вгоняет в самый настоящий ужас. Кажется, он не переживал так, даже когда проходил прослушивание в компанию. Тревожно сжимающийся комок возвращает его в тот день, наполненный страхом объебаться и неловкостью от чужих взглядов, которые сейчас будто тоже знают. Феликсу думается, что если он сделает шаг, то со стопроцентной вероятностью споткнется и расквасит нос об пол, отполированный до скрипа кроссовок. Интересно, организаторы в курсе, что танцевальные залы нельзя лакировать? Феликс думает о технике безопасности, просто чтобы отвлечься и проходит на негнущихся ногах к зеркалам, где Чан очень нежизнеутверждающе что-то говорит, кажется, Чонину. Глаза пацана загораются, как только он видит новую жертву, на которую можно перенаправить внимание мучителя. Тогда Чан прослеживает траекторию его взгляда, затем оборачивается через плечо и задыхается на полуслове. – Hey there. How's it going? – Феликс ненавидит себя за то, как же тупо запинается, разговаривая на родном языке. Он гулко сглатывает и только по смягчившемуся выражению лица Чана понимает, что краснеет щеками. Молодец, ебень, клей гипсовый и то подвижнее. Дальше меньше, братан, ни шагу вперёд! – Привет, – Чан неуклюже оголяет зубы в улыбке и поворачивается обратно к мальчугану, как-то резко добрея и укладывая руку ему на плечо. Тот испуганно дёргается, и Феликс на секунду даже забывает, как крутит живот от тревоги, еле сдержав кряканье от забавы. – Ладно, Чонин, пожалуйста, будь просто повнимательнее. Ты молодец, но тебе нужно следить за точностью движений, они у тебя слишком расхлябанные. Младшенький бегло кивает своей пушистой, ещё не сожжённой краской головой, смотрит своими большими раскосыми глазами и зубасто улыбается, сверкая брекетами, чтобы потом несколько раз поклониться на девяносто градусов и, поскрипывая кроссовками, ретироваться жадно хлебать воду. Чан поворачивается к нему всем телом медленно, как в фильме ужасов, и как будто нехотя. Феликс на его месте тоже бы не хотел. – Привет. – Привет, – выдыхает со смешком Феликс, уставляясь на свои руки, сложенные в замке на уровне бедёр. – Как твои дела? – Нормально. Твои как? – Я нормально. А ты ка-.. А. Ну ебать мой рот. И желательно поскорее. Чан прыскает от смеха и неловко чешет затылок, покачиваясь с пятки на носок. Все говорят о своём маленькими компаниями, смеются – кто-то перед тренировкой, кто-то уже после – и вытирают пот полотенцами, и как-то уже и неважно, что вокруг происходит. Чан видит, как Феликс нервничает, и вдруг открывает для себя тот факт, что весь мир не крутится вокруг одних его страданий. Что у других есть чувства, и, о боже мой, они могут быть обращены к нему, кому-то может быть на него не всё равно. Кто-то тоже может нервничать, хотеть ему понравиться, иметь какие-то свои мысли и эмоции, вызванные взаимодействиями с ним. Своей глупой и растерянной мордочкой Феликс почему-то заставляет снова его чувствовать себя кем-то впервые за несколько месяцев затворничества. Поразительно, конечно, но возможно это потому, что Чан сам отрезал себя от людей, запрещал даже воздуху без препятствий проходить в бронхи, не говоря уже о том, чтобы впускать кого-то в сердце. Но кому, как не Чану знать, как иногда бывает больно терять тех, о ком думал: «это навсегда»? Неожиданно приходит осознание, что Минхо был абсолютно прав и всю жизнь в страхе провести невозможно. Как найти тех самых людей, если ты не подпускаешь к себе вообще никого? Через десять минут Чан почему-то находит свои губы на феликсовых, а руки на его пояснице, прижимая поближе. Феликс кипяточный, как грелка, он трогательно постанывает в поцелуй своим грудным голосом и оттягивает чановы кудряшки на затылке аккуратными пальцами, резко контрастирующими с длинными, жилистыми, хватающими его за всё, до чего только могут дотянуться, что пробуждает что-то очень грязное внутри. Божечки. Чан аккуратно прижимает спиной его к ближайшей стене кладовки и Феликса плавит от этой нежности, словно шелковой наощупь. Он наугад шарит рукой и запирает дверь, чуть присаживаясь в коленях, чтобы быть на одном уровне с Феликсом, мягко прихватывает его полные губы, целует в арочку купидона и ласково кусается, оттягивая нижнюю. Чан почти невесомо придерживает его за талию, заключая бедра в ловушку между своих ног. Феликс улыбается и облизывает его пухлые губы от нижней чуть ли не до кончика носа, а затем чмокает и в него, из-за чего Чан выдыхает со смешком и вытирается о чужой воротник, – потому что младший до забавного влажно целуется – а затем отстраняется, просто чтобы посмотреть. Посмотреть на искорки, мокрой галькой сверкающие в приглушённой темнотой каморке, на губы, отливающие каким-то лунным и запредельно красивым свечением, на аккуратные брови, по-женски длинные ресницы, на этот маленький нос, окроплённый веснушками, как и скулы до самых кончиков ушей. Слышно только мокрое дыхание и треск старой лампочки под потолком, и Чану кажется, что внутри о рёбра бьётся целая стая морфо, отчего ему вдруг легко-легко. Он хочет давать и давать этому человеку всё, что у него есть, до последнего кусочка, пусть раздерёт его на части, ему всё равно. Чан чувствует себя как рыба в воде, когда ему нужно заботиться о ком-то, и он даже не осознавал, что доступна такая опция, как принятие себя через отдачу. Феликс обнимает щеку Чана ладонью, теряющейся в огромном рукаве его лонгслива, пахнущим им. Чем-то сладким, напоминающем запах новорождённых котят, только оторвавшихся от матери после плотного обеда. Возможно, мёдом с молоком, но чем-то намного более глубоким, многослойным, как и сам Феликс. Чан влюбляется в него с каждой секундой только больше, погружаясь в этот омут с головой без желания даже хвататься за спасательный круг. Не зря же он всё детство провёл на соревнованиях по плаванию, верно? Чану вдруг думается, что каждое действие в его жизни было совершено только ради того, чтобы сейчас держать в своих руках этого пахнущего принятием человека, покрытого веснушками во всех местах, созвездия которых Чан хотел бы проследить губами и исследовать самостоятельно. Чудесного с головы до ног, которые ему нравится называть птичьими из-за размера обуви; который улыбается так, что натурально колени подгибаются. Вдруг уже и семь лет отчаянных попыток окупаются, все решения кажутся самыми правильными и что-то знакомое, но такое непривычное распускается внутри, зарождаясь и черпая силу из всех заснувших и охладевших стрелиций. В следующее мгновение рёбра и вправду обжигает тепло, когда Феликс касается их, будто пересчитывая, и бабочки беснуются с новой силой, отдавая вибрацией. И тогда Чан чувствует. Как едва ощутимое возбуждение струится вниз по его телу, разливается по венам и артериям, как руки вдруг сами магнитятся к чужой коже, губы горят, а глаза закатываются, когда он спускается ртом вниз по мужественной шее, зарывается и вдыхает аромат, чтобы затем размашисто провести языком. Феликс запрокидывает голову назад, неудобно изгибаясь, но не обращая на этот дискомфорт никакого внимания, держится миниатюрными руками за крепкие плечи и разве что не мурчит. Чану с Минхо всегда было хорошо. С ним всегда спокойно, надёжно, Чан уверен в завтрашнем дне рядом с ним, и сосуд глубочайшей, словно океан, любви к нему наполнен до краев. Но недавно Чан открыл в себе существование ещё одного сосуда для Феликса. Он чуть изогнутый, в форме и цвете сердца, и там всегда будет оставаться ещё немного места для встряски, для лёгкой пены. Если бы Чану нужно было придумать сосуд себе, наверное, он был бы в форме бильярдного шара, и жидкость была бы чёрной. Чёрный хорошо поглощает свет, и его свет – это Минхо и Феликс. Он хочет быть их ночью, их темнотой, где можно сгорбиться и расслабить мышцы живота. Хочет обнимать их, а не ранить своим холодным нутром, хочет спрятать от всего самого зубастого и когтистого. Хочет охранять Цербером их покой и только удобрять их любовь друг к другу. И если Минхо уравновешивает их троих, то Феликс – тот, кто будет всегда раскачивать лодку со звонким хохотом, пока они вдвоём будут фыркать под его изучающим взглядом. Если Феликс – молоко с мёдом, тёплый песок сквозь пальцы и пина колада, то Минхо – морской бриз, отполированные наполовину камни и белый ром. Тогда Чан с удовольствием будет их океаном, концентрированным, солёным и глубоким, будет омывать песок и камни, выбрасывать на берег всю гадость, мешающую их покою, даже если это будет его собственная гадость. Для них он навсегда успокоит свои волны, и никакие фазы луны этого не поменяют. Чан любит их связь даже просто как идею. Влюблён в неё до беспамятства и только сейчас понимает, как долго он об этом мечтал. Он улыбается Феликсу в кожу, тепло пробегается мелкими поцелуями, едва ощутимо прикусывает ключицу, и почему-то только тогда Феликс пищит. – Это что это тут у нас? – Чан выныривает так быстро, что чуть не ударяется макушкой о чужой подбородок, а затем насмешливо поднимает брови, так, что двигаются уши. – Заткнись, – Феликс вдруг уставляется в потолок, избегая зрительного контакта, и вытягивает губы трубочкой, чтобы спрятать улыбку. – Ага, ещё че сделать? – Я бы сказал, но мы ещё не настолько близки. – Услышал тебя, котёнок. Он прячется обратно, а Феликса пробирает от прозвища таким огнём, что уже каждый орган пульсирует от желания. Чан прикусывает посильнее его адамово яблоко, обе ключицы поочерёдно, вылизывая из младшего скулёж, а затем пальцами оттягивает ворот его кофты и проходится языком по загорелой коже, прежде чем сомкнуть зубы в месте, где плечо переходит в шею. Феликс тогда так сладко гудит, что Чан выбрасывает из головы любую шальную мысль остановиться хотя бы на секунду. Губы оставляют багровые засосы на груди вне зоны видимости, руки сжимают едва ли не до синяков талию, короткие ногти царапают напряженный пресс, а колено втискивается между крепких ног, просто чтобы тот не сполз по стенке. Потому что Чан не собирается делать что-либо с Феликсом здесь. Это, конечно, было бы очень сексуально и прикольно и Чан бы наяривал на воспоминания об этом до конца своей жизни, но последнее, чего он хочет, – это жертвовать его репутацией. Это Чан уже прожжённый и потерянный человек для половины трейни, а Феликс – это другое. Феликс – няшечка-вкусняшечка, и пусть так будет оставаться как можно больше времени. Поэтому он лишь в последний раз оставляет едва заметный след под ухом, который пропадёт через пару минут либо будет напоминать максимум комариный укус и не вызовет подозрений. Феликс при этом так загнанно дышит, перевозбуждённый, будто ему шприц с адреналином в ляжку вкололи, что Чану приходится положить ладонь ему на грудь и вместе с ним глубоко вдыхать и выдыхать, пока тот не подуспокоится. – Можно узнать, как мне, по твоему мнению, тренироваться со стояком? – отдышавшись, Феликс капризно пихает его в грудь и щипает за ухо, атакуя со всех сторон. – Как хорошо, что это не мои проблемы, – забавляется Чан, лишь прижимаясь к нему грудью ближе, и оборачивает свои длинные руки вокруг его торса. Тогда Феликс просовывает ладонь между их телами и хватает его между ног, а потом снисходительно поднимает брови на сдавленный от испуга вдох Чана. – Уверен? – Уже не очень, – он почти гогочет ему в ухо, но спохватывается и глушит смех в одежде. Чан сам удивляется реакции своего тела, даже если они оба знают, что он не твёрд даже наполовину. – Умоляю, убери руку, твой стояк определённо лучше моих мокрых штанов. – Вот и проверим. – Я серьёзно! – Чан кусает его за щеку, выбивая из него игривое хихиканье. То, как легко они цапаются забавы ради, будто знают друг друга вдоль и поперёк, изучив за десятилетие, заставляет оголить зубы в такой широкой улыбке, что болят уголки губ. – Давай я скажу, что ты заболел, и мне нужно тебя проводить до общежития? Давай? Возьмём Минхо, погуляем возле реки Хан и зайдём в щиктан? – Звучит сексуально. – У тебя странные фетиши, если честно. – У меня фетиш на тебя, это странно? – Довольно-таки да. – Я подумаю об этом на досуге. – Забились, – Чан напоследок чмокает его в вишнёвые губы, а затем вслепую отпирает дверь. Феликс смотрит на него так счастливо, что Чан задыхается, словно грудь сдавливают тиски, но в хорошем смысле. Он любит их так сильно, что становится физически больно. Чан такое долгое время не чувствовал вообще ничего, что сейчас каждая эмоция воспринимается как что-то очень тяжёлое, всеобъемлющее и захватывающее с головой, особенно когда это любовь. Но небо почему-то не падает, океаны не разливаются за берега, Земля не надламывается, а эти прекрасные, замечательные, восхитительные глаза продолжают смотреть на него с искрящейся нежностью, поэтому всё... хорошо? – Сейчас выхожу я, через пару минут ты, оки? – Оки-доки. Чан взъерошивает его и так разлохмаченные волосы и отчего-то уверенно просто выходит за дверь, даже не осматриваясь. Уходя, он костяшками пробегается по дереву с внешней стороны, мол, всё чисто, ты в безопасности. Феликс выскальзывает из кладовки десятью минутами позднее, когда полностью успокоит поступление и покидание кислорода в своём теле, но так часто оглядывается, что не замечает, как врезается в кого-то неожиданно выскочившего из-за угла. – Ты че, Моська, слона не видишь? – Минхо останавливает за плечи знакомую макушку и заглядывает в лицо, проверяя, не сильно ли ушибся. А затем на его лице вырастает такая широкая улыбка, что Феликсу хочется провалиться под землю. – А кто это у нас такой зацелованный ходит? – Заткнись, просто заткнись, – он понижает голос до агрессивного шёпота и прячет лицо в рукавах, мгновенно рдея яблочками на щеках. – Я даже знаю, кто тебя так разукрасил. На "Ч" начинается, на "ан" заканчивается, да? – Пизда. – Услышал тебя, котёнок. – Я вас обоих ненавижу. – Чан внизу ждёт, верно и самоотверженно, как шабака. Пойдём? Минхо не ощущает себя лишним. Он прекрасно понимает, что слишком спокоен, чтобы баламутить какие-то из ряда вон выходящие чувства, да и не преследует такой цели. А в Феликсе столько всего: и чувств, и эмоций, и ласки, и игривости. Он и вправду настоящий котёнок, ещё ничего неизведавший, которому всё интересно, всё хочется попробовать на зубок, и с этим ничего не поделаешь. В таком случае Минхо уже давно состоявшийся кот, который бы просто с кайфом посмотрел, как играются эти кошка с собакой. Куколд он, короче. Он любит их двоих, любит любить и любит их любовь друг к другу. Знает, что они любят его с такой же силой. И сейчас лишь воркует над взвинченным видом Феликса, радуясь, что круг наконец замкнулся самым правильным образом, даже без его помощи. Особенно без его помощи. Они втроём созданы друг для друга, и это понимание должно было прийти само, а не форсированно. И сейчас всё складывается как никогда хорошо.