Сегодня нам придется умереть

      Может быть, Сэм был и прав. После признания действительно стало легче. Будто бетонный блок, который месяцами сдавливал грудную клетку, мешая делать глубокие вдохи, наконец кто-то отодвинул в сторону. Голова, на удивление, тоже была пуста — ни липких мыслей, ни привычного самобичевания. Кастиэль взял с тумбочки рулон чистого бинта и тяжело опустился на край кровати. Матрас под ним жалобно скрипнул. Может, оно и к лучшему. Он начал медленно разматывать старую повязку. Марля успела пропитаться кровью и подсохнуть, неприятно стягивая кожу; при каждом движении она с тихим хрустом отлеплялась от краев раны. Его сердце сейчас ощущало себя точно так же. Проткнутое острым предметом, рваное, сочащееся чем-то темным и горячим. Но он мотал его. Виток за витком. Слой за слоем. Кастиэль накладывал на свои чувства этот воображаемый стерильный бинт, затягивал потуже, и, как ни странно, это помогало. Кровь переставала течь, боль превращалась в тупую, предсказуемую пульсацию. Он густо мазнул рану мазью и принялся наматывать чистые слои. Желудок внезапно заурчал, напоминая о своем существовании коротким спазмом, но Кастиэль проигнорировал этот звук. С момента утренней перепалки прошел целый день, солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая стены в желтый цвет, но ангел не собирался выходить. Сегодня был тот редкий, почти прекрасный день, когда никто не почтил его своим присутствием.       Тишина позволила Кастиэлю вдоволь насладиться медленным самобичеванием и той легкой, ноющей скукой по своим утраченным крыльям, которая всегда приходила к нему в сумерках. Тихий стук в дверь бесцеремонно прервал его прекрасное одиночество. Кастиэль тяжело вздохнул и, не отрываясь от своего занятия, негромко пробормотал: — Входите. Дверь открылась с коротким, противным скрипом. Гость вошел и почти бесшумно притворил её за собой. Кастиэль наконец поднял взгляд, отрываясь от окровавленного мотка марли. — Дин? Сердце предательски дрогнуло, пропуская удар.       Дин стоял у самого порога, непривычно сутулясь. Он выглядел потерянным, прятал взгляд, изучая узор на старых обоях и спинку кровати, будто делал что угодно, лишь бы не сталкиваться глазами с Касом. Охотник переступил с ноги на ногу, глубоко засунув руки в карманы джинс, будто пытался там спрятаться целиком. — Как... как нога? — выдавил он наконец. Вопрос прозвучал нелепо после утреннего взрыва. Кастиэль промолчал. Он просто смотрел, как Дин медленно, почти нерешительно приближается к кровати. Матрас ощутимо просел под его весом, когда Дин присел на самый край, оставляя между ними пустую дистанцию. — Извини меня, Кас, — Дин заговорил тише, сосредоточенно изучая свои мозолистые ладони. — Мне правда... правда жаль. За всё, что я наговорил утром. Про обузу и остальное. Я был не прав. Кастиэль тяжело вздохнул и опустил голову. Он смотрел на собственные руки, всё еще перепачканные в мази и засохшей крови. «А я вот не уверен уже, так ли не прав ты был», — подумал Кас. — Мне жаль, Кас, — повторил Дин, виновато закусывая губу. Кастиэль почти физически чувствовал, как в голове у охотника со скрипом крутятся шестеренки, пытаясь подобрать правильные слова. — Но... Беда людей в том, что у них всегда есть это отвратительное «но». Теперь оно тоже было в списке ненависти Кастиэля. — Ты для меня просто самый лучший друг на свете, понимаешь? — Дин наконец поднял глаза, и Кас увидел в этом зеленом взгляде досаду и боль, словно Дин теперь до смерти боялся его потерять. — Я люблю тебя, Кас. Но именно как друга. Не более того. Мне жаль, что всё так вышло. Кастиэль медленно кивнул. Просто механическое, почти неосознанное движение головы. Он и без этого диалога всё знал. Ничего нового Дин ему не принес. Было обидно, ведь где-то внутри всё-таки теплилась глупая надежда, что после признания Дин посмотрит на него иначе. Не так, как сейчас, с этой удушающей жалостью и сочувствием, а, может, с каплей восхищения. — Я понимаю, — прошептал Кас, отворачиваясь. Дин внимательно посмотрел на него, пытаясь поймать ответную реакцию. — Так... между нами всё нормально? — Охотник выдал это с такой надеждой, что Кастиэлю на мгновение захотелось расплакаться прямо здесь. «Никогда не будет нормально, Дин». — Да, всё в порядке, — Кас заставил себя выдавить подобие улыбки. — Я не буду обременять тебя своими чувствами. Дин горько усмехнулся и неловко, порывисто приобнял Кастиэля. Затем охотник выдавил подобие облегченной улыбки, кивнул сам себе, подтверждая, что «всё уладил», и направился к выходу. Дверь снова отозвалась противным, затяжным скрипом, а затем захлопнулась с окончательным щелчком. Вот так просто. Пять минут позора, порция казенной жалости, одно фальшивое объятие — и мир снова в порядке. Для Дина. Кастиэль остался один в комнате, глядя на закрытую дверь. В ушах звякнуло. Пустота, которая до этого заполняла сознание, вдруг начала сгущаться, превращаясь в вязкую, черную смолу. Она затекала в легкие, мешая делать вдох, она давила на глазные яблоки изнутри. Это была его любовь. Его удушающая, гребаная, человеческая любовь. Она ощущалась физически, как опухоль в грудной клетке, которая разрасталась, пуская метастазы в каждый нервный узел. Кас чувствовал, как она выжигает его, клетка за клеткой, оставляя после себя только вкус железа во рту. «Я не буду обременять тебя своими чувствами». Слова, которые он только что произнес, казались ему высшей формой мазохизма. Он вправду не будет. Это только его чувства. Его личный, персональный ад, в котором он запер себя сам. Он спрячет их так глубоко, под такие слои ментального бетона и свинца, что ни одна ангельская благодать, ни одна человеческая интуиция не сможет их там отыскать. Он будет бороться с ними сам. Каждый день. Каждый час. Вырезать их из себя по кусочку, как вырезал стекло из ноги. Ярость вспыхнула внезапно, как капля бензина, попавшая на раскаленный провод. Это была не злость на Дина это была звериная ярость на самого себя. За свою слабость. За свою нелепую, человеческую потребность в ответном чувстве. За то, что он позволил себе надеяться. Кастиэль резко поднялся и наотмашь махнул рукой, сметая со старой тумбочки настольную лампу. Пластик с хрустом ударился о деревянный пол, плафон треснул, и осколки с тихим звоном разлетелись по комнате. Этот звук стал спусковым крючком. Силы мгновенно оставили его. Кас подкосился и сполз по стене на пол, прямо в лужу света от упавшей лампы, игнорируя острую боль в перебинтованной ступне. Он обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы, и прижал лицо к коленям. В горле встал колючий ком, мешающий дышать. Глаза жгло, и Кас почувствовал, что он почти, почти... почти готов сдаться. Почти готов позволить этой удушающей жалости к самому себе вырваться наружу позорными, горячими слезами. Стук в дверь был таким тихим, что Кастиэль сначала принял его за шум крови в ушах. Он не шелохнулся, не поднял головы.       Дверь открылась, и в комнату скользнул Джек. Мальчишка не произнес ни слова. Он просто подошел и молча сел рядом с Касом на пол, прямо на пыльный ковер. Джек замер на мгновение, а потом осторожно положил голову на плечо ангела. От него пахло чем-то чистым, мылом и свежим хлебом, — и этот запах немного заглушил бергамот, всё еще витавший в воздухе. Кастиэль рвано вздохнул. Он медленно отнял руки от лица и, превозмогая пульсацию в груди, прижал Джека к себе. Уткнулся носом в его волосы, впитывая это хрупкое, безусловное тепло. «Пока у меня есть Джек... Пока у меня есть этот мальчишка, которого я люблю так сильно... У меня есть Сэм, который всегда стоит за спиной, готовый подхватить, когда я падаю. У меня есть они». Это была его новая арифметика выживания. Уравнение, в котором Дина больше не было в графе «надежда». Кастиэль заставил себя поверить в эту ложь. Он спрячет свою любовь так глубоко, что она станет просто фоновым шумом, как подтекающий кран в ванной. Он постарается выживать. Ради Джека. Ради Сэма.       Они просидели так несколько часов. Молча. В постепенно темнеющей комнате, среди острых осколков лампы и невидимых руин его былой ангельской гордости.       Кастиэль чувствовал, как затекают мышцы, как пульсирует раненая ступня, но не шевелился. Он дышал в такт Джеку, пока не услышал тихое, размеренное сопение. Мальчишка уснул прямо у него на плече, вымотанный чужой болью и собственным бессилием. Кастиэль осторожно отстранился. Стараясь не потревожить этот хрупкий сон, он подхватил нефилима на руки. Джек показался ему почти невесомым, лишенным той сокрушительной силы, что дремала внутри него. Кас аккуратно уложил его на кровать, расправив складки одеяла. Благо, кровати в этом доме оказались широкими, массивными, способными вместить двоих. Он присел на самый край, чувствуя, как комната окончательно погружается в сумерки. «Выживать», — напомнил он себе. — «Ради него. Ради Сэма. Ради того, что еще осталось целым». Кастиэль закрыл глаза. В темноте перед внутренним взором всё еще стояли руины — выжженная, серая пустошь его чувств, заваленная обломками надежд и битым стеклом. И где-то в самом центре этой мертвой зоны, среди пыли и хаоса, Кастиэль вдруг заметил что-то чужеродное. Крошечный, едва заметный зеленый лепесток. Он пробивался сквозь трещину в его броне, упрямо и нелепо, игнорируя холод и отсутствие света.