Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Ощущать её рядом, тёплую, нежную, сексуальную, в моей постели — это что-то волшебное, что-то за гранью того, что я вообще мог себе представить четыре месяца назад, когда мы были чужими друг другу, запертыми в проклятых телах. Каждое утро я просыпаюсь и первое, что делаю — поворачиваю голову, чтобы убедиться, что она всё ещё здесь. Что это не сон. Что эти четыре месяца — реальность. Не могу удержаться. Перелезаю через неё, осторожно, чтобы не разбудить, но она уже чувствует мои движения — её дыхание меняется, становится глубже, предвкушающее. Я сажусь между её ног, раздвигая их коленями, и медленно, очень медленно стягиваю с неё одеяло. Светлая кожа открывается моему взгляду. Усыпанная родинками, как звёздное небо, каждая из которых — отдельная вселенная, которую я готов исследовать бесконечно. Она вздрагивает от утреннего холода, но не открывает глаз, только улыбается уголками губ, позволяя мне наслаждаться этим зрелищем. Наклоняюсь. Касаюсь губами ключицы — нежной, острой, такой хрупкой на вид, но такой сильной на самом деле. Она выдыхает, чуть запрокидывая голову, открывая шею для моих поцелуев. Я спускаюсь ниже, к груди, обвожу языком сосок, чувствуя, как он твердеет под моими губами, как её тело выгибается навстречу. — Драко… — шепчет она, всё ещё с закрытыми глазами, но в этом шёпоте — утренняя нега и желание. Я продолжаю путь. Целую живот — плоский, тёплый, вздрагивающий от каждого прикосновения. Провожу языком вдоль линии, где кожа особенно нежная, чувствуя, как под ней перекатываются мышцы. И ниже. Ещё ниже. Томный вздох срывается с её губ. Она выгибается, приподнимая бёдра, приглашая, требуя, умоляя без слов. Её пальцы зарываются в мои волосы, сжимают, направляют, и я подчиняюсь. С удовольствием. С наслаждением. С той самой жадностью, с которой делаю всё, что касается её. Я всё ещё не могу привыкнуть к тому, что мы делим кровать. Прошло четыре месяца с того проклятого и благословенного происшествия. Четыре месяца, как мы вернулись в свои тела, как перестали быть заложниками чужой анатомии, как наконец-то смогли быть просто нами. И каждый день я просыпаюсь с мыслью: «Неужели это моя жизнь? Неужели это моя Грейнджер? Неужели мне не снится этот бесконечный, прекрасный сон?» И сейчас, в канун Рождества, когда почти весь Хогвартс разъехался по домам — мы остались одни. В полупустом замке. В моей спальне. В моей постели. И можем сполна насладиться друг другом без оглядки на любопытные взгляды, без необходимости прятаться, без страха быть разоблачёнными. Это наш маленький рай. Тишина, нарушаемая только её вздохами. Снег за окном, падающий крупными хлопьями. Камин, потрескивающий в углу. И мы. Только мы. Признаться честно, после того инцидента с отцом было, так сказать, не совсем сладко. Мягко говоря. Естественно, нам пришлось разгребать это дерьмо. Вдвоём. Потому что она — даже не думала отступать, даже когда я предлагал ей спрятаться, переждать, не лезть в это осиное гнездо. Она только закатила глаза и сказала: «Малфой, если ты думаешь, что я позволю тебе одному идти к твоему психованному папочке, ты сильно ошибаешься». Явиться в Малфой-Мэнор и почти что положить голову на плаху. Да, именно так это и выглядело. Мы вошли в эти проклятые двери, держась за руки, и я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей, но она не отпускала. Дрожала, но не отпускала. Отец смотрел на нас так, будто мы принесли с собой чуму. Мать — с удивлением и, кажется, с зарождающимся интересом. Разговор был долгим. Грязным. С криками, с обвинениями, с битьём посуды (это отец, конечно, разбил мою любимую вазу, старый павлин). Я орал на него так, как не орал никогда. Выплеснул всё: годы страха, годы контроля, годы попыток быть тем, кем он хотел меня видеть. А она стояла рядом и молчала. Просто держала за руку. И этого было достаточно. Да, я отстоял своё право слова и моего мнения. Выстоял под этим шквалом ледяного презрения и манипуляций. И знаете, что помогло больше всего? Её присутствие. Её вера в меня. И тот факт, что когда отец начал закипать особенно сильно, она вдруг шагнула вперёд и сказала: «Мистер Малфой, если вы сейчас не прекратите, я напомню вам, кто именно спас репутацию вашему сыну, пока вы тут изображаете оскорблённую добродетель». Я чуть не рассмеялся. Грейнджер в ударе — это страшная сила. Спасибо матушке за понимание. Нарцисса Малфой — женщина, которую я, кажется, до конца не знал. Она смотрела на нас долго, изучающе. А потом перевела взгляд на моё ухо — туда, где до сих пор блестит та самая серёжка, которую она вколотила в меня в приступе мести. И на неё — на Гермиону, которая стояла рядом, сжав мою руку так, будто от этого зависела её жизнь. И мать улыбнулась. Едва заметно, но улыбнулась. — Люциус, — сказала она тихо, но так, что отец мгновенно замолк. — Оставь их. Они справятся и без твоего благословения. А если ты продолжишь, — она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то опасное, — то я напомню тебе, кто на самом деле управляет этим домом. Отец дуется до сих пор. Этот напыщенный павлин, кажется, никогда не простит мне тот фак, который мы с Грейнджер показали ему на глазах у всей школы. И сережку в ухе не простит. И её. И то, что я выбрал не ту невесту, которую он мне подобрал. Но в остальном — вроде норм. Он даже перестал вздрагивать, когда я присылаю ему письма, а на конверте рядом с моим именем стоит «мисс Грейнджер». Прогресс, мать его. Он больше не лезет. Не пишет гневных писем. Просто дуется в своём поместье, и это лучший рождественский подарок, который я мог получить. Хотя нет. Самый лучший рождественский подарок сейчас лежит передо мной — полностью обнажённый, разгорячённый, до одури желанный, разметавший свои каштановые волосы по моей подушке, и эта картина стоит всех сокровищ Малфой-Мэнора вместе взятых. Я смотрю на неё и не верю своему счастью — эта девушка, эта невероятная, упрямая, гениальная, безумная Грейнджер — сейчас моя. Вся. Без остатка. Касаюсь губами её лобка. Мягко, почти невесомо, просто чтобы почувствовать, как её кожа отзывается дрожью. И её ломает истома — я вижу это по тому, как она выгибается, как её пальцы сильнее стягивают пряди на голове, как с губ срывается сдавленный стон. — Драко… — выдыхает она, и в этом имени — целая вселенная желания. Кстати, с Маклагеном был отдельный разговор. Я помню тот день. Я помню, как нашёл его в коридоре после того, как узнал, что он не только распускал слухи про Гермиону, но и имел наглость подкатывать к ней после матча. Я помню, как во мне закипела та самая ледяная ярость, которая не знает пощады. Я не стал ждать. Не стал вызывать на дуэль. Не стал соблюдать правила. Я просто подошёл и спросил: «Ты, кажется, хотел поговорить с моей девушкой?». Он что-то начал мямлить про то, что она сама, что он ничего, что… Я не дослушал. После его рожу украшали все цвета закатного неба. Красный, фиолетовый, синий, зелёный — полная палитра. Я не горжусь этим. Но и не жалею. Ни секунды. Потому что никто не смеет трогать мою девочку. Ни словами, ни взглядом, ни пальцем. Он, кстати, подал жалобу МакГонагалл. Еблан. Пришлось отрабатывать наказание вместе с Гермионой — мы чистили котлы целую неделю. И знаете что? Это было лучшее наказание в моей жизни. Потому что мы, кажется, опробовали все позы Камасутры. А сейчас… Она давит мне на голову. Её пальцы сильнее зарываются в мои отросшие пряди — те самые, которые она когда-то безжалостно обкорнала, а теперь с такой нежностью перебирает, тянет, направляет ниже. Малышка хочет. И я ей это дам. Провожу влажным, горячим, с накопившейся слюной языком вдоль её половых губ, медленно, смакуя, изучая каждый миллиметр этой нежной, трепещущей плоти. Она пахнет собой — тем самым возбуждающим, пьянящим ароматом, который я готов вдыхать вечность. Чувствую её солоноватый, чуть сладковатый вкус. Она всхлипывает. Так высоко, так отчаянно, что этот звук пронзает меня насквозь. Её рука взлетает ко рту, она закусывает костяшки, пытаясь заглушить крик, но у неё плохо получается — слишком сильно накрывает, слишком глубоко задевает. Я не могу удержаться и не поднять взгляда. Поднимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть её. Но не замираю, продолжая движения. Ошеломительно. Она лежит, запрокинув голову, глаза зажмурены, ресницы дрожат, на щеках — лихорадочный румянец. Грудь вздымается часто-часто, соски затвердели, и каждая мышца её тела напряжена в ожидании. Это зрелище — будоражит меня до костей. — Смотри на меня, малышка — шепчу я хриплым, почти незнакомым голосом. Она с трудом разлепляет веки, и наши взгляды встречаются. В её карих глазах — бездна. Там и боль от сдерживаемых стонов, и наслаждение, и любовь, и мольба. И я продолжаю. Опускаюсь обратно, провожу языком уже увереннее, настойчивее, находя самый чувствительный бугорок — клитор — и обводя его кончиком языка медленными, дразнящими кругами. Она вздрагивает. Всем телом, от макушки до пяток. Её бёдра сжимаются, пытаясь удержать мою голову, прижать ближе, глубже, и я чувствую, как её пальцы сжимаются до боли в натянутой коже головы. — Не останавливайся, — выдыхает она сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, Драко, не… Я и не думаю. Ускоряю темп, добавляю давления, вбираю в рот этот набухший комочек нервов и посасываю, слушая, как её дыхание сбивается окончательно, как она начинает метаться по постели, как с губ срываются уже не слова, а сплошные стоны, перемешанные с моим именем. Она на грани. Я чувствую это по тому, как напряглись мышцы её бёдер, как сжимается всё внутри, как участилось дыхание. Ещё немного — и она сорвётся в пропасть. Я ввожу язык во влагалище, глубже, туда, где горячо и влажно, где она ждёт меня, и одновременно пальцами массирую, ласкаю клитор, не давая ей уйти от этого нарастающего, пульсирующего ритма. И от резкого скрипа двери и писклявого голоса, который визжит: — БРАТ! БЛЯТЬ! БРАТ! Я подскакиваю. Резко, дёргано, будто меня током ударило. Отрываюсь от самого сладкого, самого интимного занятия в своей жизни — от неё, от её влажного жара, от её стонов, от нашей идеальной рождественской ночи — и вскакиваю, чувствуя, как сердце сейчас проломит грудную клетку и вылетит наружу. Мы вскакиваем как сумасшедшие. Гермиона с диким визгом натягивает на себя одеяло, заматывается в него, как в кокон, оставляя наружу только горящие алым щёки и глаза размером с два снитча. А я… я просто сижу, абсолютно голый, с тахикардией в груди, с застывшим членом и вписываюсь взглядом в открывшуюся картину. В дверях стоит Джинни Уизли. С широко раскрытым ртом. С глазами, которые, кажется, сейчас выпадут из орбит и покатятся по полу. С лицом, на котором застыло выражение чистого, абсолютного, нефильтрованного шока. Да. Хогвартс почти пустой. ПОЧТИ, ТВОЮ МАТЬ! — Блять, простите, простите! — визжит Джинни, зажмуриваясь и прикрывает глаза ладонями, но я вижу, что между пальцев у неё предательские щёлки, и она, кажется, рассматривает мой член с таким же интересом, с каким Забини изучает новые порножурналы. — Джинни, что ты здесь делаешь?! — верещит Гермиона своим голосом, в котором паника смешивается с яростью, и сильнее укутывается в одеяло, превращаясь в несчастного, покрасневшего до корней волос клубочка. Джинерва зажмуривается. Потом, не открывая глаз, делает шаг вперёд. Потом ещё один. Она идёт на звук моего панического дыхания, вытянув перед собой руки, а после закрывает правую часть лица ладонью — ну, знаете, этот жест «я не смотрю, честное слово», при котором видно всё. Она подходит ко мне. Буквально вплотную. Тыкается пальцами в мою голую грудь, от чего я от недоумения двигаюсь назад, но упираюсь в кровать, прикрываясь подушкой. — Брат, — говорит Джинни, и её голос вдруг становится ниже, насмешливее, совсем не Уизли. — Это я — Блейз! Что??? Я замираю. Гермиона замирает. Уизлетта убирает руку от лица и смотрит на меня глазами Забини. Серьёзно. Это его взгляд, его манера щуриться, его наглая, самодовольная ухмылка, которая сейчас расползается по лицу младшей Уизли, создавая самый сюрреалистичный образ в моей жизни. — Блять, я не знаю, что случилось! — выпаливает Джинни-Блейз, размахивая руками так, как это делает только он. — Мы ругались с Уизли, а потом коснулись какого-то зеркала, и, блять, ты можешь мне не верить, но мы поменялись телами! Я — это Блейз! Блейз Забини! Твой лучший друг! Пиздец. Я перевожу взгляд на Гермиону. Она смотрит на меня своими огромными глазами, в которых читается одна единственная мысль: «Это никогда не кончится». — Если ты не веришь, — продолжает он, и в её — его голосе появляются истеричные нотки, — то я тебе покажу мою родинку на жопе! Она там, я точно знаю! Он разворачивается. Быстро, решительно, хватается за подол юбки и начинает задирать её, открывая длинные, стройные ноги Уизлетты. — МЕРЛИН — САЛАЗАР, СТОЙ! СТОЙ! — орём мы с Гермионой в два голоса, синхронно, как никогда в жизни. Он замирает, так и не успев обнажить то, что обнажать категорически нельзя. Медленно, очень медленно, поворачивается обратно. На его — её лице — смесь обиды, отчаяния и надежды. Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять бешеный пульс. Потом поворачиваюсь к Гермионе. Она всё ещё прижимает одеяло к груди, но в её глазах уже не паника, а что-то другое. Искра. Та самая искра безумного веселья, которая всегда вспыхивала в ней перед тем, как мы вляпывались в очередную авантюру. — Забини, — говорю я максимально спокойным тоном, насколько это вообще возможно, когда твой друг стоит перед тобой в теле Джинни Уизли. — Во-первых, это не твоя задница, и родинки там явно не будет. А во-вторых… Я замолкаю. Смотрю на Гермиону. Она смотрит на меня. И в этом взгляде — целая вечность наших безумных приключений, наших тайн, нашей любви. И я шепчу ей, с лёгкой улыбкой, которая сама расползается по губам: — Может, расскажем им? Гермиона медленно, очень медленно, растягивает губы в улыбке. В той самой, хитрой, гриффиндорской, которая всегда предвещает что-то интересное. И шепчет в ответ, глядя мне прямо в глаза: — Ни единого слова!