Щелчок

      Во всем этом дерьме виновата Гермиона.       Именно она свела меня с ума, она заварила всю эту кашу. Из-за нее, выходя утром из душа, я испугался собственной тени.       В тот день я был настроен непреклонно — паника немного отступила, и я намеревался во что бы то ни стало получить ответы на свои вопросы.       Изводиться ожиданием, к счастью, не пришлось. Гермиона караулила меня у входа в офис прямо с утра. Стоило ей приблизиться, как у меня снова заболела голова.       — Выглядишь отвратительно, — пробормотала она, пристально вглядываясь в мое лицо.       — Да неужели? И кого за это благодарить? — прошипел я.       Удивительно, но она не стала закатывать глаза или защищаться. Лишь виновато на меня посмотрела и твердо прошептала:       — Ты прав. Но я здесь. И я все исправлю.       Всю мою воинственность как ветром сдуло. Во взгляде Гермионы плескался забористый коктейль из участия, тревоги и решительности. Я мог злиться, тонуть в неверии или тренировать сарказм, но не смел отрицать — я пленен глазами этой женщины.       Она снова привела меня в «Куб». И, хотя жуткого татуированного бармена на месте не оказалось, пустынный бар приветливо открыл перед ней двери — будто ждал ее.       — Как ты это делаешь? В субботу тут было закрыто! — немного истерично промычал я.       Гермиона по-хозяйски прошла за барную стойку и включила электрический чайник.       — Я придумала это место, Драко, — устало произнесла она. — Точнее, воссоздала. Можно сказать, вся твоя реальность в каком-то смысле плод моего воображения.       Это прозвучало настолько жутко, что меня хватило только на то, чтобы огрызнуться:       — Ну и дерьмовое же у тебя воображение.       — В моей голове все было иначе, они докрутили чары, — начала она объяснять то, чего я никак не мог понять. — Сделали так, чтобы находиться здесь стало невыносимо. Серо, плоско, холодно. Мерлин, как же здесь холодно…       — Они? Кто они? — нервно спросил я.       — Министерство, — ответила Гермиона, как ни в чем не бывало разливая чай в бокалы для виски.       Она держалась настолько непринужденно, что на меня это снова подействовало успокаивающе. Я даже смог пошутить:       — Министерство газлайтинга?       — Министерство магии.       Вот ведь шизанутая, подумал я, и нервно расхохотался. Я смеялся не над ней — над собой.       Я читал об этом, смотрел любовные драмы — однажды ты встречаешь женщину и больше не принадлежишь себе. Расскажи она мне тогда про инопланетян, рептилоидов, теневое правительство, я с готовностью бы поверил ей.       — А министр у вас Гендальф Серый?       — Читал «Властелин колец»? — просияла она.       Глядя на ее довольную улыбку, я окончательно для себя понял — даже если она устроила это все ради того, чтоб я свихнулся, то ничего страшного. Я был рад слететь с катушек вместе с ней, если она продолжит так красиво улыбаться.       Чай мы пили молча. Она, казалось, не хотела начинать сложный разговор. А я все не мог оторвать от нее глаз. Упрямая морщинка прорезала ее лоб каждый раз, когда она зябко поправляла пальто в попытке потеплее укутаться. Сколько помню себя, я всегда мерз, но рядом с ней мне почему-то было теплее.       — Тебе не идет черный. Это так уныло, носить только черное, — произнес я, зачем-то разорвав тишину между нами.       — Ты ничего не вспомнил, — грустно резюмировала она. — Я надеялась, что отчет Дина запустит твою память.       Мне ужасно не понравилось мелькнувшее в ее голосе разочарование, и я поспешил дать ей хоть что-то. Вдруг она поймет, что я не тот, кто нужен ей, и уйдет? А я ведь только согрелся.       — Ты снилась мне, — прошептал я отчаянно.       Гермиона резко перегнулась через стол и нетерпеливо потребовала:       — Рассказывай!       Я рассказал о лохматой твари, что пытала ее в моем сновидении. Гермиона сразу оживилась и безжалостно сказала, что это был не сон, а воспоминание. Что то чудовище — моя родная тетка. Брехня, решил я про себя, но озвучить свои мысли не посмел.       Странный лабиринт с живыми портретами и аттракционом из лестниц она назвала «Хогвартсом». Стоило ей произнести это странное слово — и в ту же секунду обрушилась полка с винными бокалами, разнося осколки по всему залу. Гермиона объяснила это тем, что чары противятся правде.       Она подтвердила каждый из моих бредовых снов. Я был бы идиотом, если бы не попытался проверить ее. Как назло, в голову не пришло ничего приличного, и я соврал, что мне снился жуткий хвостатый бес, который требовал от меня назвать его имя. Гермиона хохотнула звонко, как колокольчик, и, прищурившись, спросила:       — Том-Тит-Тот? Эту сказку знает каждый ребенок в Британии. Ничего лучше в голову не пришло? Например, курочка, несущая золотые яйца, или корзина, в которой не заканчивается еда…       На щеках у нее наметились восхитительные ямочки, но я не смог ими любоваться. Голова от всех этих разговоров разболелась так жутко, что я едва мог терпеть.       — Мои мозги сейчас лопнут. Чем больше я думаю об этом, тем сильнее раскалывается башка, — простонал я, надавливая пальцами на виски.       Она не проявила ни капли сочувствия. Наоборот, взгляд стал пытливым и острым. Я почувствовал себя лабораторной крысой, от которой ждут смиренной радости дарить свое тело науке.       — Боль — это хорошо. Разбитые чарами нейроны стремятся снова воссоединиться, хоть твой мозг и сопротивляется. Где именно болит?       — Везде... Череп как будто сжимает тисками.       — Терпи, пока можешь. Потом немного поспишь, и начнем заново.       Со стоном опустив голову на стол, я не выдержал и заскулил. Гермиона чертыхнулась и лихорадочно поднялась на ноги. Я не смотрел, но чувствовал — она суетится, как будто не знает, что делать.       — К соплохвосту этот чай. Ни вкуса, ни тепла, — проворчала она, гремя стеклом за баром. — Кажется, я понимаю, почему ты стал здесь алкоголиком. Я налью себе выпить, ты будешь? Есть бренди, водка и куча ликеров.       — Издеваешься? У меня голова сейчас взорвется!       — Твоя голова, как и тело, не здесь. В твою кровь не поступит и капли алкоголя. Но тут вполне может помочь, — произнесла она таким тоном, словно я маленький и очень тупой ребенок.       Эта женщина была ужасной зазнайкой. Превосходство сквозило из каждого ее слова, каждого движения.              — Бренди. Двойной, — сдался я.       Она принесла целую бутылку. Разлила янтарную жижу по бокалам, в которых еще недавно был чай. Бренди так не пьют, но я проглотил залпом. Сразу полегчало — тепло разлилось по животу, боль прошла, а вместе с ней притихла и тревога. Гермиона тоже заметно расслабилась: щеки зарумянились, а глаза заблестели. Она медленно облизнула губы — у меня даже слегка привстал.       Захотелось удариться головой о стену — эта, возможно, не совсем психически здоровая женщина утверждает, что я застрял в какой-то жестокой симуляции, а я возбуждаюсь, глядя на ее рот. Нужно было взять себя в руки, и я решил начать с самого важного.       — Моя мать. Мне снилась моя мать. Весь день потом я пытался вспомнить свое детство, но в голове каша. Я… я не знаю, кто я.       Она накрыла мою ладонь своей и слегка сжала, а потом затараторила в попытках успокоить:       — Это нормально, дилетанты из Министерства не потрудились сделать работу как следует. Они даже не продумали тебе нормальную историю. Я удивлена, что ты не засомневался еще раньше. Уж кем-кем, а глупцом ты никогда не был.       Эти слова пробудили во мне припрятанное где-то глубоко внутри бешенство, и я едва сдержался, чтобы не заорать.       — Кем же я был? Расскажи мне! — прошипел я сквозь зубы.       Гермиона задумчиво прикусила нижнюю губу, словно выбирая, что и как рассказывать.       — Волшебником, — произнесла она невозмутимо.       Хотелось разнести сраный бар в щепки, но я лишь глубоко вздохнул, закатил глаза, подражая ее раздражающей манере, и спросил:       — А ты принцессой? Которую украл дракон.        — Вообще-то это я украла дракона. Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь. Но я не принцесса, я ведьма.       Боль снова начала возвращаться, накрывая тело волнами тошноты. Я поспешно выпил целый бокал бренди и наконец почувствовал, как алкоголь ударяет в голову. Все вдруг стало легко и просто, и после минутного промедления я решительно произнес:       — Я сделаю вид, что верю в эту ересь, если ты пообещаешь мне поцелуй.       Должно же в этом помешательстве быть хоть что-то действительно приятное. Гермиона смутилась. Впервые за все эти дни она оробела. Я почувствовал небывалый прилив уверенности и с улыбкой подмигнул ей.       — Ты пожалеешь о своих словах, когда вспомнишь, — мрачно ответила она.       — С чего бы вдруг? Ты очень красивая, Гермиона. Хоть и чудачка.       — Во-первых, ты никогда не обращался ко мне по имени. Только по фамилии. Моя фамилия Грейнджер.       На секунду свет в баре потух, а потом лампочка начала сходить с ума и замигала подобно стробоскопу. Голову опять прострелило острой болью, и я сразу же сделал еще один глоток.       — Ты презирал таких, как я, — продолжила она.       — Каких?       Она сделала долгую паузу, пряча глаза.       — В нашем мире была война. Идеологически она очень напоминала Вторую мировую. И ты… ты был на неправильной стороне.       — Исключено. Я не расист, — отрезал я.       Гермиона невесело усмехнулась, и мое сердце упало куда-то в район желудка.       — За что я презирал тебя?       Не было больше ямочек и колокольчиков, ее глаза были тусклыми, когда она наконец ответила:       — Ты родился в древнем волшебном роду. Магия у тебя в крови. Я же… Я пришла в волшебный мир из мира обычных людей. Таких, как я, вы называли грязнокровками.       В ушах зазвенело, голову пробило ржавой спицей. Лицо Гермионы поплыло, а вместе с ним размылись стены бара, превращаясь в каменный коридор. Последнее, что я запомнил, была странная мысль: «Чистота крови навек».       Когда я очнулся, меня сразу же вырвало. Я не знаю, сколько пролежал на полу, но вставать не собирался, потому что она заботливо положила мою голову себе на колени.       — Прости, я не думала, что будет так. Нельзя было вываливать все сразу. Время еще есть, — бормотала она, вытирая мне лицо краем своей футболки.       Это не поддается никакому объяснению, но я чувствовал себя прекрасно, словно не рухнул недавно со стула, как припадочный. Единственное, что немного беспокоило меня, — я вонял смесью бренди и желчи.       — Меня сейчас снова стошнит от этого запаха, — сморщился я.              — Сможешь подняться? — спросила она, с тревогой рассматривая меня.       Я чуть не расплакался, как сентиментальная девчонка. Обо мне впервые на моей памяти кто-то заботился.       Она отвела меня наверх, в крошечную, но вполне сносную квартирку прямо над баром. Открыла шкаф, достала одежду и указала на дверь в ванную. Сама же оказалась абсолютно чистой, словно пару минут назад ее не обдало фонтаном из моего желудка.       — Как ты это сделала? Ты только что была вся в блевотине!       — Я у себя в голове, Драко. И, значит, могу здесь практически все. Они не знают про «Куб». Пока не знают. Я добавила его сюда, чтобы мы могли тут спрятаться. У нас четыре дня. Целых четыре дня.       Я с улыбкой поплелся в душ. Из всего рассказа я услышал только то, что впереди у меня целых четыре дня рядом с ней. Плевать я хотел на все ее безумные бредни, на приступы головной боли и даже на обморок. Мозг к тому времени уже совершил стремительный рывок вниз, покинув голову и обосновавшись в мошонке. От мыслей о том, что она прямо за дверью, возможно, кусает свои розовые губы, член налился кровью.       Стоя под горячими струями воды, я провел ладонью по всей длине, а потом еще раз, сжимая его пальцами, и, не без труда, но все же заставил себя убрать руку. Подумал, что дрочить, пока она так близко, было бы совсем нехорошо. Тогда я наспех вытерся и решил проигнорировать свитер, надев лишь трусы и джинсы.       Когда я вернулся в комнату, Гермиона застыла, не сводя глаз с моего торса, а потом вдруг очаровательно покраснела. Продолжай я вести тот дневник, что начал на прошлой неделе, обязательно записал бы, что это самый лучший день в моей жизни. Ко мне не просто проявила интерес женщина. Это оказалась самая манящая женщина, что я когда либо встречал.       — Если ты можешь здесь практически все, зачем наколдовала такой колючий свитер?       В ответ она фыркнула и закатила глаза. Я сразу пожалел, что открыл рот. Мне больше нравилось, когда она смущенно рассматривала меня. Гермиона снова открыла шкаф и, хитро ухмыляясь, достала бордового уродца с вышитой на нем буквой Д желтого цвета.       Свои комментарии о ее чувстве вкуса я решил оставить при себе. Молча натянул безобразный свитер, а затем плюхнулся на кровать, укладываясь повыше, и закинул руки за голову.       — Ну так что, меня заперли тут, потому что я расист и убийца? — весело спросил я.       — Ты не убийца, Драко, — выпалила она с укором.       Не успела она и договорить, как меня снова повело, мозг прострелило болью, и я отчетливо увидел перед глазами седого старика с длинной бородой. Он шевелил губами совершенно беззвучно, но его голос прозвучал прямо в моей голове: «Переходите на правую сторону, Драко… вы же не убийца…».       Вид у меня, по всей видимости, был не очень, потому что Гермиона подскочила и взяла мое лицо в ладони.       — Ты в порядке?       — Я видел Гэндальфа… — прохрипел я. — Только без посоха… и без трубки…       Она изумленно смотрела на меня, но уже пару секунд спустя на ее лице как будто отразилось понимание.       — На сегодня никакой больше правды, — отрезала она. — Сильно болит?       Голова болела нестерпимо, но в компании хорошенькой женщины даже у самого жалкого нытика есть шанс почувствовать себя смельчаком.       — Я болен, сестра. Тащите бренди, — ответил я, и Гермиона облегченно улыбнулась.       Она сходила вниз и принесла бутылку и гору сэндвичей. Поймав мой взгляд, сделала такое заискивающее лицо, что я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Будь я мерзавцем, на ее чувстве вины можно было бы уехать очень далеко. Но, несмотря на все ее жуткие рассказы, я до сих пор не знал, кто я. А значит, мог позволить себе быть кем угодно.       Я так расслабился и осмелел, что даже попытался уговорить ее остаться рядом со мной на ночь, манипулируя своей головной болью, но Гермиона, казалось, видела меня насквозь.       — Тебе просто скучно одному, — фыркнула она.       — Всю свою жизнь я был один, — развел я руками, пытаясь звучать легко, но получилось как-то серьезно.       — Больше не будешь… — твердо прошептала она и ушла.       — Ловлю на слове, чудачка, — крикнул я ей вслед.       Я отрубился мгновенно, едва успев коснуться головой подушки. Пьяный и непривычно спокойный.       В ту ночь я многое вспомнил. Например, как она часами сидела в школьной библиотеке, погруженная в книги. Как развевалась ее мантия, когда она, гордо вскинув голову, шла по каменным коридорам и тянула за собой две огромные нескладные тени. Эти тени ужасно меня раздражали, но я так и не смог их разглядеть. Я вспомнил, какое красивое и решительное у нее было лицо перед тем, как она двинула мне по носу.       Теперь я был уверен — она снилась мне даже до того, как меня заперли здесь. Я знал Гермиону Грейнджер всегда.

***

      К утру боль превратилась в постоянную, но я не подавал виду. Не хотел, чтобы Гермиона хмурилась. Улыбающейся она нравилась мне гораздо больше.       Не допускающим возражений тоном она заявила, что в этом мире можно абсолютно все. И, хотя я был счастлив ей подчиниться, поверить в это было практически невозможно.       — А как же Эрни?       — Эрни не существует. Что до Дина, я прокляла его Империусом.              — Прокляла?! — возмутился я, стараясь не показывать, что затылок от этих разговоров разрывает болью.       — Ничего страшного с ним не случится, — закатила она глаза. — К пятнице мы уже будем снаружи, и я сниму заклятие.       — Когда ты сказала, что можно все…       — Мелкое хулиганство — да. Насилие и всякая мерзость — определенно нет. Если сделаешь что-то гадкое, чары сразу запустят сигнал тревоги, — отрезала Гермиона, а потом, нахмурившись, спросила: — Ты же не собирался?..       — Определенно нет, Грейнджер, — ухмыльнулся я. — Абсолютно все, говоришь?       Когда я произнес ее фамилию, она медленно сглотнула слюну, а потом молча кивнула.       — Даже поцелуй? — спросил я.       Улыбка медленно растянула ее губы, а щеки залились румянцем.       — Если будешь послушным мальчиком, — ответила Гермиона, и глаза ее хитро заблестели.       Мне отчаянно захотелось быть сильным и смелым. И непослушным. Почему-то я был уверен, что в таком случае ей самой не терпелось бы меня поцеловать. И, как назло, всего этого во мне не было. Я даже не смог придумать, как поступить с этим новым знанием о природе нашей реальности. Что делать в мире, в котором можно абсолютно все? Когда ты привык жить по расписанию, неожиданная свобода безжалостно выбивает почву из-под ног.       — Мир — это яйцо, Драко. Если хочешь родиться, ты должен разрушить мир, — сказала Гермиона.       Эти слова ей не принадлежали, я знал, что их сказал кто-то другой, но никак не мог вспомнить кто. Голова заболела до тошноты, и я оставил попытки откопать в памяти автора цитаты.       Мне повезло. Заметив мое смятение, Гермиона придумала все за меня. Вместе с ней ломать яйцо изнутри оказалось по-настоящему весело.       Обнаружилось, что можно позавтракать в самом дорогом ресторане города и не заплатить. Официант погнался за нами, но Гермиона посмотрела ему в глаза, сказала, что счет уже оплачен, а затем щелкнула пальцами. Пару секунд он, как загипнотизированный, смотрел на нее пустым взглядом, а потом словно включился и пожелал нам хорошего дня.       От изумления у меня перехватило дыхание, все известные слова разом вылетели из головы. Наверное, я выглядел так же глупо, как тот официант, потому что, глядя на меня, Гермиона согнулась от хохота пополам.       А потом весело подмигнула, подняла валявшийся на земле кирпич и разбила чье-то окно, чтобы сразу же щелчком пальцев его починить. Если историю с рестораном можно было хоть как-то логически объяснить, то это уже никак не поддавалось законам физики.       В груди закололо, а потом это чувство растянулось по всему телу. Несмотря на ледяной ветер и рыхлый снег, мне стало жарко, я расстегнул куртку и прижал руку к груди, в надежде успокоить бешено бьющееся сердце.       — Ты в порядке? — спросила она, заглядывая мне в лицо.       Боль отпустила или спряталась где-то глубоко внутри. Мне ужасно захотелось ее обнять, но я не посмел. Она сделала это — яйцо треснуло. Я проснулся. Смог увидеть мир таким, как он есть — фальшивым. Все это ощущалось так, словно я персонаж компьютерной игры. К счастью, теперь я играл не один.       Я широко улыбнулся ей и произнес:       — Я, блядь, в восторге!       А потом осторожно взял ее за руку и повел за собой. Наконец-то я знал, куда идти.       Страшно собой довольный, я нарисовал на офисной двери огромные мужские гениталии, на возмущения охранника ответил, это новый дизайн. Щелчок пальцев — и он мне поверил.       Мы зашли внутрь, там я сходу сказал Гаррету, что его не существует, что знаю правду. Гаррет сломался. Он завис, как перегретый процессор, а потом открыл рот и выдал все свои фразочки разом:       — Старина, заглянем в паб после работы? Берегись, шеф сегодня не в духе. Наконец-то уикэнд, у нас с женой по плану вино и лазанья. Может, раздавим по пинте?       — Пошел на хуй, — с улыбкой произнес я и щелкнул пальцами.       Мир, в котором меня заперли, оказался до смешного примитивным. Бедняга Гаррет закружил по офису, будто не зная, как воспринять команду. Гаррет не считал эти слова буквально как приказ вступить в гомосексуальные отношения, но, по всей видимости, не знал, где найти такой большой пенис, чтобы на него можно было пойти.       Я больше не мог ни ненавидеть его, ни презирать. Разве можно ненавидеть стул? Или шариковую ручку?       На Глэдис это не распространялось. Слишком уж противный у нее голос. Ей я приказал собрать всю свою одежду и отдать ее нуждающимся. Щелчок пальцев — и она начала раздеваться.       Я начал входить во вкус, даже захотел украсть того плешивого засранца по имени Рамзи, которого каждые полчаса выгуливает в парке старушка. Но Гермиона закапризничала. Не захотела разлучать пса с хозяйкой, хоть их обоих и не существовало. Тогда мы все равно пришли в парк и сделали так, что шерсть стала густой и лоснящейся, словно Рамзи только что побывал в собачьей парикмахерской. Гермиона на миг засияла, но быстро потухла.       — Именно таким я его и выдумала. Пушистым облачком. Жаль, что скоро он снова станет лысеньким. Они испоганили мои чары, — грустно произнесла она.       Эти слова стали очередным напоминанием, что вся моя реальность — плод ее воображения. Как это на хрен возможно, я так и не понял. Зато знал, что рано или поздно придется потребовать у нее ответы, но оттягивал сложный разговор, как мог. Кажется, она занималась тем же, потому что, услышав, что я никогда не катался на карусели, буквально задохнулась от возмущения.       Гермиона выбрала розового кролика, а я устроился на единороге прямо за ней. Мы кружились целую вечность, и впервые тревога не могла меня догнать — карусель неизменно была быстрее. Она уносила меня вперед, стирая очертания парка, и единственное, что имело в тот миг значение, — это хрупкая спина перед моими глазами. Гермиона хохотала, а я купался в облаке ее смеха. Никогда еще я не был так счастлив.       Оказалось, что масштаб собственного счастья можно оценить лишь тогда, когда оно станет воспоминанием. Тепло ушло. Боль вернулась. Сидя напротив, в квартире над «Кубом», Гермиона больше не смеялась.       — Я готов. Расскажи мне про чары. Как так вышло, что они плод твоего воображения?       — Ты возненавидишь меня, — произнесла она, глядя куда угодно, но не на меня.       — Но ты ведь пришла, чтобы меня спасти?       Ее глаза наполнились слезами, губы задрожали.       — Тогда я не смогу тебя ненавидеть, — произнес я твердо, но она лишь горько усмехнулась.

***

      Все началось с Невилла Лонгботтома, кем бы он ни был. Лохматая тварь — та, что пытала Гермиону в моем сне, — с таким остервенением истязала родителей этого Невилла, что они лишились рассудка. Невилл вырос сиротой при живых родителях. Отец не учил его читать, мать никогда не варила ему кашу по утрам. «Овощи» не читают книги и не готовят завтраки.       Когда закончилась война — та самая, в которой я сражался не на той стороне, — сердобольная Гермиона придумала способ, как помочь Невиллу. Она создала настоящее чудо — целый мир грез, в который и поместила остатки разума родителей того парня.       И хотя тела их спали в палате волшебной больницы, они смогли жить в воображении гениальной Гермионы Грейнджер. Невилл наконец обрел то, что так несправедливо потерял. Каждый день он приходил в больницу, чтобы заснуть рядом. Это было неизбежно — однажды он захотел остаться с ними навсегда. Гермиона не знала, что делать. Когда Министерство вмешалось, назвав эти чары неэтичными и даже непростительными, она вздохнула с облегчением. Ей пришлось забыть о своем открытии — или заставить себя забыть. Она продолжала жить, училась, создавала новую магию. Все изменилось, когда она узнала правду — они воспользовались ее чарами, они их испортили.       Волшебники из министерства слегка подкрутили ее гениальное волшебство — убавили вкус, яркость, тепло. Сделали мир грез почти невыносимым для его обитателей. И все это, чтобы отправить девятку самых страшных преступников спать. Тех, кто принял неправильную сторону.       Узнав все это, я не почувствовал ничего — словно оцепенел. Я даже почти не удивился. Еще в самую первую нашу встречу я знал: Гермиона — та еще штучка.       Но и я не был совсем уж безнадежен. Годы в клетке все-таки научили меня кое-чему. Не то чтобы я как-то постарался, это произошло само собой. Когда от развлекательных шоу уже тянет блевать, ты рано или поздно обязательно включишь что-то познавательное. Я часами смотрел документалки по кабельному.       Оттуда я и узнал, что Герман Оберт, один из пионеров космонавтики, теоретически доказал возможность космических полетов. Используя эти изыскания, его ученик Вернер фон Браун создал первую в мире баллистическую ракету.       Узнал, как в попытке победить болезни Роберт Кох разработал правила, позволяющие выявлять смертоносные бактерии в чистом виде, например, сибирскую язву. И как японский «Отряд 731» использовал его открытие в качестве методички по созданию биологического оружия.       Ну и, конечно, мимо меня не могла пройти та самая формула Альберта Эйнштейна. Известная каждому школьнику, именно она стала первым звеном в цепочке открытий, которые в конечном счете привели к созданию ядерной бомбы.       Тюрьма, которую, сама того не ведая, создала Гермиона Грейнджер, научила меня: благими намерениями вымощена дорога в ад.