Щелчок

      Утром Гермиона нервно кусала губы и запрокидывала голову, упрямо не позволяя слезам пролиться. Я не злился на нее, но почему-то не сказал ни слова в утешение. Не знаю, откуда во мне взялось это равнодушие — я словно хотел немного ее помучить и потому молчал. Единственное, что я испытывал, — какую-то неподъемную, вселенскую усталость.       Когда смотреть на ее терзания стало невыносимо, я уже открыл было рот, чтобы… Не знаю, что я мог сказать ей, если честно, я так ничего и не придумал. Меня спас голос, раздавшийся с первого этажа.       — Гермиона! — звал ее кто-то.       Мы оба вздрогнули, но, честно говоря, я даже не успел испугаться.       — Все в порядке, — быстро произнесла она и пулей помчалась вниз, громко топая по ступенькам.       Удивляясь собственному спокойствию, граничащему со слабоумием, я вальяжно последовал за ней. Голос принадлежал тому мерзкому бармену, которого я встретил в свой первый раз в «Кубе».       — Что случилось? — спросила она его.       Ответа мне услышать не удалось. Стоило заглянуть в его глаза — кажется, зеленые, — как меня раздавила боль такой силы, словно в черепе был заложен динамит. Я помню свой исступленный крик, помню, как подкосились ноги, как пол превратился в лаву, а потом меня поглотила темнота.       Поначалу мне даже понравилось. Казалось, я укрыт бесконечным черным покрывалом. Внезапно оно осветилось маленьким круглым окошком вдалеке. Я не чувствовал своего тела и подумал, что не смогу подойти к свету. Но окно само стало приближаться, и тогда я смог рассмотреть его — похожего на клопа, маленького тощего очкарика. Гарри Поттер в Хогвартсе.       Меня окатило ледяной волной. Ощущение собственного тела снова вернулось, но я был уже не рад. Вместе с ним вернулись и чувства. Мне показалось, что стыд проникает под кожу, что унижение отравляет кровь. Это был Гарри Поттер, и он отверг меня в мой первый день в школе.       Следом загорелось еще одно окно. Там снова был Поттер. Картинки сменялись одна за другой. Он то летел на метле — беспрецедентно, на первом курсе — и уже ловец! То ходил по школе — такой важный, как всегда, в окружении свиты друзей. Я почувствовал зависть. Она не жгла меня изнутри, как унижение и стыд. Скорее, была похожа на эхо того чувства, что я испытывал, когда жаловался на Поттера отцу. Следом я вспомнил и свою досаду — друзей в школе я так и не обрел, лишь пару карманных верзил, которые втайне меня ненавидели.       В третьем окне меня ждала собственная брезгливость. Я увидел Поттера в компании Гермионы и их комнатной рыжей псины. Мы были в магазине мадам Малкин. Я вмиг возненавидел себя из прошлого. Рядом была мама, а я тратил время на оскорбления гриффиндорцев. Как мог я испытывать это мерзкое, пустое, бесполезное чувство, когда рядом была она? Я хотел крикнуть ей: «Мама, мамочка, не стоит тратить на них время, посмотри же на меня! Я так скучаю!», — но меня ослепило светом. Тысячи окон начали загораться с невероятной скоростью. Я не знал, с какого начать, но они решили все за меня. Воспоминания замельтешили, как безумный калейдоскоп, чтобы обрушиться на меня правдой.       Вот отец — он уже превратился из примера для подражания в трусливую тень самого себя. Вот Уизли блюет слизнями. Вот я снова упускаю снитч.       У мамы в глазах стоят слезы. Снейп что-то талдычит, безуспешно пытаясь до меня достучаться. Полоумная Лавгуд заключена в подземельях мэнора. Добби со следами розог на спине. Пэнси берет у меня в рот в чулане для метел. Темный Лорд копошится в моей голове. Нагайна ужинает школьным профессором. Кровь заливает обеденный стол. Мама больше не плачет, она обдолбана успокоительным зельем. Грейнджер смотрит на меня как на флоббер-червя. Дамблдор молит о пощаде, но на самом деле пытается пощадить меня. Поттер разит Сектумсемпрой. Белла — Круциатусом.       Парализующее сплетение красных и зеленых лучей — смерть и боль. Метка на моей руке — боль и страх. Темная клетка Азкабана — страх и холод.       Вместе с кадрами своей жизни я улавливал отблески собственных чувств. Мне захотелось заплакать от жалости к себе, но я не смог. Как один маленький слабый человечишка может испытывать так много? Как вообще можно остаться человеком, когда в тебе бурлит столько ненависти и ужаса?       Есть ли во мне еще человек? Я испугался, что его больше нет, и, зажмурившись, закричал. А потом вернулась боль. Я открыл глаза и увидел склонившихся надо мной Грейнджер и Поттера.       Теперь болела уже не только голова. Все тело словно перемололи в мясорубке и небрежно слепили из него котлету. Не знаю, откуда я нашел в себе силы прохрипеть:       — Не думал, что ты можешь быть еще уродливее, Поттер, но эти татуировки…       Грейнджер, уже начавшая привычно суетиться надо мной, резко отпрянула, словно я мог заразить ее обсыпным лишаем. Я думал, что больнее уже быть не может, но я ошибался.       — А Гермиона говорила, что ты изменился. Я почти рад, что ты все тот же засранец, хорек, — усмехнулся татуированный Поттер.       Остатки сил я потратил на кривую ухмылку, наверняка довольно убогую, а потом снова отключился. Окна больше не горели. Была лишь пустота. Не знаю, сколько пробыл в отключке, очнулся на кровати прямо в центре бара. Грейнджер протирала мой лоб мокрым полотенцем. Поттер исчез.       — Как моя мать? Она… она жива?       — Она в порядке. Она во Франции. Я говорила с ней, — ответила Грейнджер, впервые с моего пробуждения посмотрев мне в глаза.       На Дерека она смотрела по-другому.       — Ты можешь наколдовать здесь что угодно, но твоей фантазии хватило лишь на паршивые сэндвичи и бренди?       — Закон Гэмпа, — хмуро ответила она.       — Он не должен распространяться на эту дыру.       — У тебя жар. Поспи, тебе нужно отдохнуть, — прошептала она, настойчиво отводя взгляд.       Я страшно испугался от мысли, что она сказала мне не всю правду. Неужели надеялась, что я не замечу, как она переводит тему? Еще одна ложь? Маленький секретик, который она утаивает с благой целью?       — Говори, Грейнджер, — потребовал я и не узнал собственный голос.       — Закон Гэмпа действительно не должен здесь работать. И он бы не работал, не будь это место плодом моего воображения, — нехотя призналась она.       Облегчение оказалось таким сильным, что я лающе расхохотался, а потом чуть опять не потерял сознание от боли. Зазнайка Грейнджер так твердо поверила в нерушимый закон, что он буквально перепрошил ее мозг.       — Дай мне что-нибудь от боли, — попросил я.       Я горел изнутри, словно выпил тройную порцию костероста, предварительно переломав все до единой косточки.       — Ты не помнишь? — спросила она с тревогой. — Ты приходил в себя. Я дала тебе обезболивающее. Оно почти не помогло, потому что…       — Потому что боль у меня в голове. Знаю, — раздраженно перебил ее я. — Дай хотя бы бренди.       — У тебя жар! — вскинулась она.       — Ты сама себе противоречишь.       Она с сомнением поджала губы, но все же поднялась и налила мне немного бренди с содовой.       — Прости, Дра… Малфой. Прости, Малфой, — произнесла она дрожащим голосом.       Я с усилием приподнялся на локте, когда она протянула мне бокал. Сделал жадный глоток и практически сразу почувствовал легкость, но ненадолго. Понял, что физические мучения были не так уж плохи — отличный пластырь от мук душевных.       Так не вовремя вспомнился Тео. Будь у меня сердце, оно закровоточило бы от этого воспоминания. На шестом курсе он мастерски скрывал от всех, что резал себе руки. Однажды я зашел в нашу слизеринскую спальню и увидел его с искромсанным предплечьем. Кровь капала с руки на покрывало, а он просто смотрел на нее. Тео пришел в ярость от того, что я раскрыл его. Припер меня к стене, грозил стереть мне память, и даже моя связь с Темным Лордом его тогда не напугала. А потом так мастерски залечил свои порезы, что я посоветовал ему после школы пойти в целители.       Мне понадобилась вечность в аду, чтобы понять, зачем он это делал. Теперь, вспомнив все, я хотел вернуть боль, лишь бы не думать о правде, так внезапно на меня свалившейся.       Грейнджер перестала на меня смотреть. Перестала острить и улыбаться. Не знающий самого себя, я нравился ей больше. Наверное, казался безопаснее.       — Золотая девочка пришла, чтобы меня спасти, — не сдержал я злобного подкола.       — Тебя что-то не устраивает? — упрямо спросила она, зябко скрестив руки на груди.       Я видел истерики в дешевых мелодрамах, видел настоящие психозы в документалках о душевнобольных. Я думал, это всегда либо заламывание рук, либо безумство. Оказалось, что можно пережить срыв с абсолютно невозмутимым лицом. Смех душил меня изнутри, но ни один мускул не дрогнул. Смеялись мои кости; хихикая, бурлила моя кровь; даже моя кожа, казалось, хохотала. Я смотрел на Грейнджер, которая еще несколько часов назад позволяла называть себя Гермионой, и надрывался от мысли, что самая главная ложь состояла в том, что у меня есть шанс поцеловать ее.       — Ты ведь так хотела, чтобы я вспомнил. Почему это выглядит так, будто ты разочарована?       Она посмотрела на меня пустым взглядом и молча ушла наверх. Когда темнота лестницы поглотила ее хрупкий силуэт, я бросил пустой стакан ей вслед, но попал лишь в стену. Охотник из меня всегда был никудышный — будь это квоффл, команда продула бы. Что уж там, в сравнении с Поттером и ловец я был полное говно.       За пыльным окном уже дребезжал рассвет, а я все продолжал пить, хоть боль давно ушла. Вернувшиеся воспоминания копошились, как черви. Я так долго варился без ответов, что правда кружила голову. А еще — совершенно иррационально — успокаивала.       Все эти годы я терпеливо соблюдал правила, жил по чести, я не радовался неправде, я безуспешно надеялся обрести истину. Я инстинктивно презирал себя, но забыл, за что. Она пришла, чтобы напомнить мне.       За эти бесконечные восемь лет Дерек прочел столько книг, о которых Драко и подумать не мог. В одной из них он вычитал: «Блаженны кроткие, ибо они обретут землю».       Я кротко ненавидел себя все эти годы и получил наконец свое вознаграждение. Гермиона Грейнджер подарила мне землю. Я больше не болтался в воздухе, как спущенный шарик. Впервые за всю свою никчемную жизнь я чувствовал под ногами твердую почву.