Щелчок

      Стоило открыть глаза, как стало понятно, что ничего не вышло. Я лежал в облаке неестественно густого белого тумана, совершенно не чувствуя собственного тела.       Мелькнула поразительно хладнокровная мысль — я стал призраком. Без особой надежды мазнул рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что тело все-таки есть. Или его подобие — слишком легкое и невесомое, чтобы считаться чем-то материальным.       Сомнения отпали, когда я обнаружил, что на мне нет одежды. Пугать живых призракам разрешается, шокировать их наготой — нет. Это открытие даже немного повеселило меня.       Я сел и огляделся вокруг. Поверхность, на которой я оказался, напоминала на ощупь мягкую свежую траву, но все было каким-то бесцветным.       Слишком спокойно, чтобы быть адом, а на рай я и вовсе не смел рассчитывать. Отличное наказание для недогрешника, подумал я, — одиночество и небытие.       А потом заметил крошечный силуэт, медленно приближающийся из пустоты. Его походку я узнал бы из тысячи других. Отец, это был он. Давненько я не видел его без трости.       — Папа, — закричал я и бросился к нему навстречу.       Он снова был молод и красив. На лице ни привычного затравленного выражения, ни былой спеси.       — Оденься, Драко, — почти без упрека произнес отец.       — Но я не знаю, где…       — Достаточно просто захотеть, — перебил он.       И правда, не успел я толком подумать, как плечи накрыла белая мантия. Такая же лишенная цвета, как и все вокруг.       — Где мы?       — Понятия не имею, тебе это должно быть известно лучше, — мягко улыбнулся он.       — Похоже на наше квиддичное поле, но нет ни озера, ни дома…       — Любопытно, — протянул он. — Стало быть, это оно и есть, сынок.       — Что мы здесь делаем? Я… умер?       — И да, и нет, — развел он руками. — Все зависит от того, чего хочешь ты.       — А ты… Разве ты не спишь?       — Мой сон давно уже подошел к концу. Я рад, что и твой тоже.       — И что же дальше?       — Решать тебе, сын. Но, как отец, я хотел бы, чтобы ты вернулся.       — Куда?       — Жить свою жизнь, — пожал он плечами. — Кажется, там тебя ждет женщина. Да и мама очень соскучилась.       — А ты?       — Я здесь для того, чтобы закрыть долги. Всю твою жизнь я вынуждал тебя принимать неверные решения. Хотел вырастить самое красивое и высокое дерево. И, забыв о здравом смысле, поливал его ядом вместо удобрений, — горько усмехнулся он. — Но вопреки моему тщеславию ты стал тем, кем должен был. Я могу наконец сказать тебе: больше я не твоя проблема.       — Не говори так, — взмолился я.       — Но это правда. Самое коварное в человеческом существовании — то, что расплата за ошибки не приходит мгновенно. В конечном счете я дорого поплатился за свои. Но ты больше не должен за них отвечать — теперь ты свободен.       — Мы могли бы остаться здесь… Тут не больно и не страшно.       — Ты еще успеешь насладиться покоем, — усмехнулся отец, сверля меня взглядом.       — Но… как? Как мне вернуться?       — Это ведь поле для квиддича. Сделай то, что любишь больше всего, — оседлай метлу.       Я оглянулся и увидел «Нимбус-2001» — мою первую скоростную метлу.       — Мне жаль, папа.       — Не жалей меня, сын. Лети.              Послушаться отца оказалось как никогда просто. Метла сама нырнула мне в ладонь, я с улыбкой забрался на нее и взметнулся вверх, глядя, как размывается его фигура.       Как свет манит мотылька, меня притягивал какой-то тихий повторяющийся звук, и чем выше я поднимался, тем отчетливее он становился. Я летел вверх, пока туман не поглотило тьмой и я не понял, что тот гулкий стук, — это биение моего сердца       А потом услышал Гермиону. По интонации было очевидно, что она визжит, как банши, но ее голос будто шел издалека. Она кричала:       — Он в коме, Гарри! Мне нужен профессиональный колдомедик! Сейчас же приведи мне Нотта!       Стоило сделать первый вздох, как гортань обожгло. Воздух, казалось, состоял из маленьких острых иголок. Я попытался открыть глаза, но их словно засыпало землей. Когда у меня наконец получилось, свет ударил так сильно, что я снова их закрыл. Какофония запахов взорвалась в носу, и это было едва выносимо. Гермиона пахла тошнотворно свежо и сладко, я же вонял, как потный гиппогриф.       — Тео все-таки стал колдомедиком?.. — попытался выдавить из себя я, но вышел лишь неразборчивый свист, отдавший в голову оглушительным грохотом.       Горло саднило. Языку, распухшему и непоротливому, не хватало места во рту.       — Драко! Драко, ты проснулся! — услышал я, словно из бочки.       А потом почувствовал, как что-то ошпарило мне щеку.       — Прости, я залила тебя слезами.       Я хотел коснуться ее в успокаивающем жесте, но с ужасом понял, что у меня нет ни рук, ни ног. Я хотел посмотреть, что с ними стало, но не смог пошевелиться. Шея болела от каждого вздоха, было страшно, что позвонки вот-вот рассыплются в пыль. Живот будто засыпало грудой камней, тянущей вниз, а череп залило чугуном.       — Что с руками? — просипел я, превозмогая боль в горле.       — Все в порядке, Драко. С ними все хорошо. Полежи, я помогу тебе.       Она защебетала что-то себе под нос. Я почувствовал холод на глазах — будто Гермиона протерла их кубиком льда. Несмело разомкнул веки и наконец увидел ее, но словно через мутное стекло. Где-то на фоне маячил Поттер, и я даже обрадовался, что почти не могу разглядеть его. Наверное, просто боялся, что тату на его лице — уродство того мира во сне — никуда не исчезли.       С усилием я наклонил голову и застонал от облегчения, увидев, что конечности на месте. Конечно, если можно назвать руками и ногами эти палки, обтянутые кожей. Когда я посмотрел на них, они будто включились. Мышцы и суставы пронзило болью.       — Тебе нужно попить, — произнесла Гермиона и поднесла к моим губам трубочку.       Я испугался, что не справлюсь. От осознания, что это тяжелое, бесполезное тело забыло как глотать, навернулись слезы. Плакать — во всех смыслах хреновая идея. Слезы обожгли глаза, как кислота. Когда я смог наконец сделать глоток, вода твердым комком рухнула вниз, и все ее движение внутри сопровождалось резью.       А Гермиона все продолжала кружить надо мной с волшебной палочкой и шептать какие-то неизвестные мне заклинания, но я почти не чувствовал облегчения, разве только гортань перестало саднить.       — Что делать с Дином? Обливиэйт? — спросил Поттер где-то на фоне.       Я снова открыл глаза. Поттер стоял совсем рядом — застыл, как после встречи с василиском, и лишь глаза под линзами круглых очков судорожно метались от обездвиженного Дина Томаса к двери. Лицо у Поттера было тупое, но все-таки чистое.       — Не сейчас, Гарри, — резко ответила ему Гермиона.       Она влила в меня ярко-оранжевое зелье, кажется, для желудка, и я почувствовал, как приятно обволакивает пищевод. Почти сразу резь в животе стала отпускать.       — Держись, сейчас я дам тебе бодроперцовое, обезболивающее и модифицированный животворящий эликсир. А потом придется постараться. Вот вытащим тебя отсюда, и сможешь отдохнуть.       Волна паники накрыла меня, я едва мог пошевелить мизинцем, а Гермиона ждала, что я смогу постараться. Но зелья действительно подействовали — после переливающегося золотистым сиянием эликсира я почти почувствовал себя нормально и даже нашел силы принять сидячее положение.       Поттер положил мою руку себе на плечо и попробовал поднять меня на ноги. Ниже коленей они ощущались как мешки, набитые камнями. Не в силах стоять, я завалился, но он удержал меня.       — Тащить его на себе я точно не собираюсь. Тяжелый, гад. Может, левитируем? — пробормотал он, усаживая меня на стул.       Гермиона трансфигурировала стул в инвалидное кресло на колесиках, и Поттер решил, что будет забавно покатать меня, чертов идиот.       — Прекрати, Гарри, — прошипела Гермиона, а затем направила палочку на не контролирующего собственное тело Томаса: — Вингардиум Левиоса!       Томас поднялся с пола и приземлился на кровать.       — Фините! — взмахнула она палочкой над Томасом, а затем немедля произнесла: — Петрификус Тоталус! Инкарцеро! Силенцио!       Парализованный, немой и туго привязанный к постели веревками, он в ужасе таращился на нее.       — Передай Кингсли, что он найдет меня в штабе. Скажи, что в его же интересах не предпринимать ничего, пока не поговорит со мной, — звонко произнесла она, а потом выплюнула безжалостное: — До чего же ты омерзителен, Дин.       — Вот, значит, как ты хочешь решить проблему, — истерично простонал Поттер. — Шантажируя министра?       — Он мне должен, — рявкнула она. — Где мантия?       Поттер просунул руку в карман — она скрылась там аж по локоть — и достал серебристый сверток. Аккуратно развернул его и накрыл меня с головой. Я сразу стал прозрачным, и только тощие ноги и колеса кресла не исчезли. Гермиона добавила дезиллюминационные чары, полностью превратив меня в невидимку.       Они оба твердо сжали свои палочки, синхронно вздохнули, а потом решительно друг другу кивнули, как бы говоря: «Удачи!». Мне не очень приятно думать так, но в этом жесте было что-то щемящее и трогательное.       И все-таки Гарри Поттер с самого детства был гондоном. Таким и остался. Мое кресло он толкал как повозку с дерьмом.       — Не дрова везешь, — огрызнулся я и снова не узнал свой голос.       В ответ очкастый мерзко расхохотался, но улыбка быстро спала с его лица — Гермиона осуждающе на него посмотрела и оттолкнула, забрав управление креслом в свои руки. Мы быстро и гораздо более для меня комфортно преодолели темный коридор и оказались в небольшом зале, где дежурил аврор. Тот не успел ничего сообразить — так резко очкастый ударил его сначала Конфундусом, а потом обездвиживающим. Лифтера постигла та же участь. Я не мог не признать: у Поттера есть стиль. Вульгарный, анархичный и начисто лишенный шарма, но все же стиль.       Пока они не без труда пытались протиснуть кресло в лифт, Поттер дважды дал локтем мне по голове. Хоть он и извинился, я знал, что это неискренне. Наверх мы доехали без приключений, но Атриум, как назло, был полон народа.       Гермиона чертыхнулась, но снова передала коляску Поттеру. И, хоть он довольно ловко маневрировал сквозь толпу, меня жутко замутило. Я готов был поклясться, что по всему нашему пути он невербально колдовал на полу невидимые кочки. К тому времени, как он затолкнул меня в камин, я уже мало что соображал. Крутило и болтало во все стороны, я уже было подумал, что вот он — конец, но потом меня выбило из унитаза, как пробку из бутылки шампанского. Поттер помог мне устоять на ногах и с ухмылкой спросил:       — Дорогая, позволишь?       Потом поднял на руки, и меня накрыло позабытое чувство аппарации. Пара секунд тошнотворной тряски — и перед нами открылась темная деревянная дверь с цифрой двенадцать и молотком в форме змеи. Поттер перенес меня через порог, как невесту, и я услышал самый противный голос на свете:       — Неужели в мой оскверненный отребьем и грязнокровками дом ступила нога настоящего волшебника?       Мерзкая старуха на портрете, по совместительству моя двоюродная бабка Вальбурга, страшно обрадовалась визиту. Чего нельзя было сказать о Джиневре Уизли. Она посмотрела на меня как на червя и произнесла:       — Ну и дохляк.       Поттер совершенно бесцеремонно положил меня на пол и, ворча себе под нос, закрыл крикливую картину тяжелой портьерой. Гермиона вошла и сразу бросилась ко мне, усаживаясь рядом на коленях. Последнее, что я запомнил, — ее теплую ладонь на моей щеке.

***

      По ощущениям я проспал не меньше недели. Гермиона будила меня, кормила с ложечки, поила зельями и запрещала подниматься с постели. В одно из таких пробуждений она торжественно сообщила, что я абсолютно свободен. Эта невообразимая женщина не просто безнаказанно украла из Министерства опасного преступника — меня, — но и нашла способ легитимизировать мою свободу. Она так и не призналась, как провернула это, а я не стал допытываться. Я давно привык, что закон для гриффиндорцев — лишь формальность. И никогда не признаю этого вслух, но считаю, что они это заслужили.       Под конец своего постельного заключения я все чаще притворялся, чем действительно спал. Сложно было удержаться. Оказалось, Гермиона любит охранять мой сон — перебирает мне волосы, изучает шрамы, нежно гладит лицо.       Когда я достаточно окреп, мы покинули жуткий дом на Гриммо. Квартира Гермионы оказалась именно такой, как я и представлял — много книг и кошачьей шерсти. Живоглот, ее кот, сразу принял меня за своего — отныне он спит исключительно на моей подушке. Если уж совсем честно, на нашей постели есть место для всех, кроме меня. Во сне Гермиона придвигается так близко, что постепенно меня выталкивает. Каждую ночь я просыпаюсь на волоске от падения. Тогда я встаю и тихо, чтобы никого не разбудить, перебираюсь на свободную сторону.       У меня появилась дурацкая привычка щелкать пальцами, но я стараюсь делать это лишь тогда, когда Гермиона этого не видит — не хочу лишний раз ее расстраивать. Иду отлить во время рекламной паузы — щелк. Чищу зубы — щелк. Вижу тупого кассира в супермаркете — щелк-щелк-щелк.       И все-таки от Гермионы практически невозможно что-то скрыть. Однажды она психанула и перенесла меня в Вуд-Грин. Многоквартирный дом, оригинал той копии, в которой я жил в своем сне, оказался чистым и аккуратным. Мы даже поднялись и постучали в мою квартиру. Нам открыла молодая мама с очаровательным младенцем на руках. Глядя на меня, ребенок улыбался и пускал пузыри из слюней. Эти люди выглядели счастливыми и, что особенно важно, настоящими.       Со стороны может показаться, что моя жизнь на изнанке не сильно отличается от той, что была во сне. Мы частенько злоупотребляем лагером, а еще обожаем шоу «Я вешу шестьсот фунтов». У нас даже есть сосед, омерзительно напоминающий Эрни. Мы с Гермионой дружно его ненавидим.       Но есть и пара приятных отличий. В гардеробе Гермионы практически нет черной одежды, а волосы у нее гораздо более дикие и непослушные, чем в моем самом безумном сне.       И все равно я страшно ненавижу засыпать. Каждый раз боюсь, что снова вернусь обратно — и на этот раз она не спасет меня. Но Гермиона — особенная женщина. Единственная. Во сне она больно колет меня своими острыми коленками, чтобы я никогда не смог забыть — теперь она рядом.       Не знаю, что она нашла в таком тощем бесполезном уебке, как я, но меня это более чем устраивает.