Щелчок

      Я услышал ее раньше, чем увидел.       — Планы изменились. У нас всего один день, — произнесла она глухо.       Вздрогнув, я чертыхнулся — и только потом разлепил глаза. Гермиона стояла надо мной, уперев руки в бока, и отчаянно старалась не подавать вида, что нервничает.       — Почему? — глухо спросил я.       — Гарри сказал, что они перенесли ежемесячную проверку. По плану она должна была пройти в пятницу, но ее почему-то решили провести в четверг. Это плохой знак… — пробормотала она себе под нос. — Мне нужно успеть снять Империус с Дина, подчистить ему память…       Вспомнив про Империус, я расхохотался.       — Не могу поверить, что ты использовала непростительное, Грейнджер. Ай-яй-яй… Пошла на преступление ради меня?       — А ради чего еще?       — Дай-ка подумать… Наверняка тебе очень не понравилось, что твое великолепное волшебство использовали как тюрьму для Пожирателей.       — Перестань, — звонко прервала меня она. — Я не собираюсь это слушать.       — Почему нет?       — Ты все переворачиваешь!       — Ты правда в это веришь?! — злобно усмехнулся я, вскочив на ноги. — Что пришла спасти узника? Как благородно… Ты просто убираешь там, где нагадила!       От этих слов она дернулась, как от пощечины. Я сделал шаг в ее сторону — она синхронно шагнула назад. Словно я мог обидеть ее.       — Не говори так… — с мольбой в голосе попросила она, но меня было не остановить.       — Тебя точно распределили на тот факультет, Грейнджер? Должен отметить, уровень коварства почти слизеринский. Ты так крутила перед Дереком хвостом, строила ему глазки…       Я бросался обвинениями, а сам мысленно молил, чтоба она переубедила меня.       — Пожалуйста, не надо… Все совершенно по-другому…       — По-другому? Ты пятишься, Грейнджер. Злобный пожиратель Драко тебе не по душе? Жалкий Дерек нравился больше? Или ты просто не боялась его?       — Я не боюсь тебя, Малфой! — закричала она, а потом, как фурия, налетела на меня, со всей дури ударив руками в грудь.       В тот момент я понял, что слюнтяй Дерек останется со мной навсегда. Потому что, почувствовав ее близость, я сразу же согрелся.       — Я виновата! Я! Я украла у тебя восемь лет и даже представить не могу, как это можно было бы искупить! Все это — моя вина, ты доволен?!       На глазах ее выступили злые слезы. Я должен был сказать ей, что она не виновата. Что заслужил свое наказание. Что благодарен ей. Но я молчал. Почувствовав перемену, она закричала с новой силой:       — Ты ничем не лучше! Дерек смотрел на меня как на человека. На женщину! Ты смотришь как на грязнокровку!!!       Мы поменялись ролями. Теперь она наступала на меня. Я совершенно растерялся.       — Что, больше не хочешь поцеловать меня? — прошипела она с издевкой.       И тогда я расхохотался. Эта женщина была полной идиоткой — сама дала мне карты в руки. Я сделал крошечное движение вперед, обхватил ее хрупкую спину и наконец поцеловал. Грейнджер задрожала и хрипло застонала. Ее дыхание пахло кока-колой и чем-то свежим. В последний раз я целовался еще в прошлой жизни. Оказалось, это как летать на метле, — разучиться невозможно.       В попытке стереть слезы я провел пальцем по ее щеке, но лишь размазал грязь по прекрасному лицу.       — Драко, — прошептала она мне в губы.       Сраный счастливчик, я снова стал Драко. Не Дереком, не Малфоем, а Драко.       Я приподнял ее и сделал пару шагов, усаживая на стол. Она обхватила меня ногами и задрала свой свитер, чтобы я мог коснуться ее по-настоящему. В мире, где все чувства были заглушены почти до нуля, вдруг появился звук и цвет. И смех. Я впервые подумал, что у меня, может быть, есть душа. Что, если не душа, так ликовало и хохотало от восторга где-то в районе солнечного сплетения?       — Знаешь, Грейнджер, Дерек Меллор ни разу не занимался сексом не за деньги, — прошептал я ей на ухо.       В ответ она хихикнула и прикусила мою губу.       — А я никогда не делала это в баре, — выдохнула она. — Но, Драко… Я хочу не Дерека.       — Отлично, потому что я отправил его спать, — весело ответил я.       А потом отнес ее в ту же кровать, в которой проснулся. Мы раздели друг друга в каком-то диком, животном порыве. Но, увидев ее обнаженное тело, я и сам не заметил, как нахмурился. На коже не было ни единого изъяна: ни пятнышка, ни шрама, ни даже крошечной родинки. В тот же миг я понял то, на что не обращал раньше внимания, — я и сам был будто из пластмассы, словно сраный манекен.       — Ненастоящая, да? — грустно улыбнулась она.       — Я тоже ненастоящий, — пробормотал я.       Момент был упущен. Член почти опал, и я захотел прикрыться, но, глядя на то, как расслабленно она выскользнула и уселась рядом, не решился.       — В этих телах нет ничего, что делало бы нас нами. Не то чтобы я жалуюсь на отсутствие метки, но это как-то… нечестно? — признался я.       Она указала пальцем на свое колено и сказала:       — Здесь мой любимый. Крошечный ожог в форме инфузории туфельки. В детстве мы с кузеном накрылись покрывалом и включили старое дедушкино радио. Оказалось, что у него оголены провода. Меня так сильно ударило током, что волосы встали дыбом.       — Так вот почему они такие, — ухмыльнулся я, касаясь ее колена.       Она шлепнула меня по руке, а затем взяла ее и прижала к своей ключице.       — А здесь шрам от проклятия Долохова. Довольно уродливый, — произнесла она, забавно сморщив нос.       Она провела моей ладонью вниз, между грудей, уводя ее к ребрам. Я несколько раз прошелся по этому маршруту уже без ее помощи, наблюдая, как она прикрыла от удовольствия глаза. Затем наклонился к ее руке и поцеловал предплечье там, где должна быть мерзкая надпись Беллы. Я выводил узоры кончиком языка, а в ответ она дрожала и тяжело дышала. Член снова стоял колом, но я был бы идиотом, если бы разрушил этот особенный момент сексом.       Я мог бы ласкать ее бесконечно, но она все испортила, сказав:       — У нас мало времени.       Я потянулся за поцелуем, но она отстранилась.       — Давай попробуем вытащить тебя, Драко.       Выйти из чар самостоятельно оказалось до банального просто — нужно просто сказать «проснись» и щелкнуть пальцами. Но еще до того, как попробовать, я почему-то знал, что ни черта не получится, и оказался прав. Может, в роду Малфоев есть провидцы?       Гермиона бодрилась — все тараторила, что сама пробудит меня, но совсем не смотрела мне в глаза. А потом ушла, приказав лежать и отдыхать. Словно я, блядь, устал.       Она обещала вытащить меня максимум к обеду. Когда часы пробили пять, стало очевидно, что все пошло по пизде. Я заварил себе чай и сразу же его вылил, предпочтя бренди.       Она вернулась спустя полчаса. Я вскинулся, опрокинув бокал, и подбежал обнять ее, но она повисла в моих руках, как кукла. Затем подняла на меня полные отчаяния глаза и прошептала:       — У меня ничего не получилось. Эти ублюдки что-то сделали, но я не знаю что…       Она бранилась, она кусала губы, она мерила шагами комнату, она бормотала что-то себе под нос.       — Гермиона, — позвал я ее, но она не реагировала.       Тогда я притянул ее за руку и попросил:       — Посмотри на меня.       Такое же лицо у нее было во время битвы, когда она думала, что Поттер умер. Годы в этой тюрьме окончательно растворили мои мозги, но я ликовал, глядя на ее безысходность. Ликовал, потому что ей было на меня не плевать.       — Перестань паниковать, мы что-нибудь обязательно придумаем, — попытался я успокоить ее.       Ее подбородок задрожал, глаза накрыло пеленой слез. Гермиона не кривила лицо, не морщилась, не шмыгала носом, но слезы все лились и лились, и я не знал, как их остановить.       — Мне нужно вернуться на изнанку, Драко. Создать более надежное место, чем «Куб», — произнесла она, утирая нос. — Провести их не выйдет, я наложила диагностические чары, ты фонтанируешь дофамином. Я не знаю, что они сделают, когда заметят…       Я прижал ее как можно крепче. Уткнувшись мне в грудь, она позволила себе зарыдать в голос.       Мне никогда не доводилось по-настоящему задуматься о том, каково это — быть мужчиной. У меня и примера-то не было. Но, глядя на ее огромные глаза-водопады, я понял: главная функция мужчины — сделать так, чтобы его любимая никогда не плакала.       Не хотелось врать ей, но Гермиона не оставила мне выбора. Ложь сорвалась так легко, как будто я обманывал ее всю жизнь:       — Тише, сделаем так, как скажешь. У нас целая вечность до утра. Давай немного развеемся, а потом подумаем. Время еще есть, — прошептал я ей в макушку.       Она, казалось, не слышала меня, все продолжала реветь. Я совершенно не знал, что делать, я ведь никогда никого не утешал. Поэтому просто стал целовать ее волосы и рисовать пальцем сердечки у нее на шее. Это странным образом помогло — через какое-то время она запрокинула голову и обреченно спросила:       — Почему ты не злишься? Это ведь я. Это все из-за меня.       — Потому что ты пиздец какая красивая, — ухмыльнулся я и нажал указательным пальцем на кончик ее носа. — Даже когда вся в соплях.       Она фыркнула, вытерла лицо и, тяжело вздохнув, сдалась:       — Пойдем. Развеемся.       Ночь была нежна. Я читал Гермионе «Оду соловью» Китса. Я кружил Гермиону на руках, а она хохотала в ответ и шептала, что я ее розовый кролик. Она была моим белым кроликом — когда я понял это, то рассмеялся, как безумный.       Мы бродили, не размыкая рук, строили прохожим гримасы и даже украли пару бутылок дорогого шампанского. Щелчок пальцами, и чары забыли о нашем воровстве.       Еще один щелчок — и пачка сигарет в моих руках превратилась в охапку белых пионов. Грейнджер моментально снова превратила их обратно в сигареты, сказав, что в них больше пользы, чем в цветах.       Стихи, цветы, объятия — я был в ударе. Не хватало только романтичного рассвета, и я привел ее туда, где мне самому всегда было почти хорошо.       Солнце еще не показалось, но уже оставило на небе блекло-оранжевый мазок. Гермиона хмуро гипнотизировала линию горизонта, и я не удержался, разгладил пальцем складку между ее бровей. Это словно пробудило ее.       — Мне нужно идти, Драко. Мы тратим время. Я должна успеть создать убежище.       — Ты никуда не пойдешь, Грейнджер, — произнес я твердо, но, напоровшись на ее возмущенный взгляд, поспешил уточнить: — Пока не пойдешь.       Она раздраженно вырвалась из моих объятий, развернулась и уселась на бетон, облокотившись спиной о парапет. Я медленно подошел к ней и сел на корточки.       — Ты сейчас внимательно послушаешь меня и не будешь перебивать, — произнес я твердо.       Гермиона сразу же открыла свой упрямый рот, но я медленно покачал головой, и почему-то она послушалась.       — Я был очень слабым, когда ты пришла. Ты сделала меня сильным. И теперь я знаю, что должен сделать.       Секунду она непонимающе смотрела на меня, хмуря свои брови-коршуны, а потом быстро заморгала и кинулась вперед, встав передо мной прямо на колени, чертова идиотка.       — Нет! Пожалуйста, Драко…       — Я знаю, чего хочу, Гермиона. И знаю, что могу.       Она обхватила меня за шею, уткнувшись носом в ямочку за ухом. Там сразу стало мокро.       — Кем же я буду, если останусь здесь прятаться, как трусливый кролик? Ты ведь сама учила меня. Я должен разбить яйцо, — зашептал я ей на ухо.       — Это все чушь, я вычитала это у Гессе.       — Я читал «Демиана». Еще в детстве, — улыбнулся я, целуя ее в щеку.       — Пожалуйста, не надо. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Что, если… что, если ты умрешь?       — Тут нечему умирать, Грейнджер.       — Нет… — кричала она. — Мы спрячемся и будем счастливы. Ты только представь, здесь даже палочка не нужна, все по щелчку пальцев…       — Ты же гриффиндорка. Ты же все это уже проходила. Пожалуйста, Гермиона, — попросил я, обхватив ее лицо ладонями.       — Мне страшно, Драко.       — Все будет хорошо, слышишь?       — А если нет?       — Я устал. Устал спать, устал быть трусом. Пожалуйста, милая.       Дурацкие слезы сами навернулись на глаза. Гермиона Грейнджер — особенная женщина. Единственная женщина. Увидев, что я плачу, она шмыгнула носом, резко повела плечами, отталкивая меня, поднялась на ноги, а потом злобно произнесла:       — Я останусь до конца.       — Нет. Когда я скажу, ты щелкнешь пальцами и будешь ждать меня на той стороне. Как вернешься, сразу позовешь Поттера.       Она сжала зубы и упрямо отвернулась.       — Ты меня слышишь? Сразу зови Поттера.       — Я тебя ненавижу, — выплюнула и опять заплакала.       — Ненавидь. Если все пройдет так, как я думаю, я целую жизнь смогу наслаждаться тем, как ты ненавидишь меня. Настоящую жизнь, Грейнджер. Давай же, иди.       — Еще пять минут, — прильнула она ко мне.       — Всегда будет мало. Иди, — ответил я тихо и поцеловал ее.       — Я не могу.       — Можешь! — вдруг заорал я. — Иди! Прямо сейчас!       Крик помог ей проснуться. Она посмотрела на меня с ужасом и смирением, а затем медленно моргнула.       — Встретимся на той стороне, — прошептала она и, дождавшись моего кивка, тихо произнесла: — Проснись.       Ее дрожащая рука уже была занесена для щелчка, но она медлила, словно хотела жадно на меня насмотреться. Я криво улыбнулся ей и еще раз нетерпеливо кивнул.       Щелк.       Моя любимая растворилась в воздухе. Вместе с ней растаяла и моя храбрость.       Я пытался мыслить логически. Черт возьми, умом я понимал, что в тот самый миг я нахожусь не на сраной крыше под вечно серым небом. Знал, что мое истерзанное, похудевшее тело в это время спит на изнанке. Но впервые за все эти годы я по-настоящему смог почувствовать. Сердце бешено билось о ребра, мышцы на руках тянуло от напряжения, ладони саднило — сжимая кулаки, я впился ногтями в кожу.       Предательская мысль, что все это ошибка, ложь, галлюцинация, пыталась захватить сознание. Я отчаянно сопротивлялся. Вечный трус, я должен был проявить совершенно несвойственное характеру мужество — сыграть в русскую рулетку. Пан или пропал.       Некстати вспомнилась мама — если ничего не выйдет, я даже не смогу попрощаться. Что будет с ней, если я не проснусь? Что будет с Гермионой?       Как несправедливо. Почему я не умер еще в мэноре под пытками Лорда или Беллы? Почему не погиб в битве за Хогвартс, случайно попав под зеленый луч? Как было бы здорово ничего не решать.       Не знаю, откуда во мне нашлись силы, но я заставил себя ватными ногами шагнуть на парапет. Половина меня шептала, чтобы я подождал хотя бы минуточку, ничего ведь не изменится от одной сраной минуты. А потом еще одной. И еще, и еще. Другая настойчиво требовала сделать шаг вперед.       Чтобы взлететь, ласточке нужен обрыв, сказал я себе. Не в силах больше думать, поднялся на цыпочки, раскинул руки, подобно птице, и с усилием завалил тело вперед. Я полагал, понадобится один короткий миг, чтобы меня размазало по асфальту, но полет растянулся на целую вечность. И с каждой секундой я убеждался, что все сделал правильно.       Я не падал, но парил. Успел прожить свою жизнь еще раз. В этот раз она не показалась мне бессмысленной или несчастливой, напротив, она была прекрасна.       Я вспомнил, как в детстве мы пробрались с мамой в логово домовиков — на кухню. Она усадила меня прямо на стол и принялась нарезать фрукты на очень маленькие кусочки. Я весело болтал ногами и рассказывал, что стану звездой квиддича, когда вырасту.       Вспомнил вечер после похорон деда. Вместе с отцом мы отправились полетать у озера. И, хотя мне не разрешалось подниматься выше четырех футов над землей, я был счастлив. Солнце уже почти поравнялось с горизонтом и отчаянно сияло, отражаясь от водной глади. Отец смотрел на меня, щурился и улыбался.       В памяти воскресли вечера в библиотеке Хогвартса. Читая что-то особенно интересное, Гермиона обычно накручивала на палец прядь волос. В такие моменты она не заметила бы, даже если бы мимо промчался взрывопотам. Мне это было на руку — я мог вдоволь насмотреться на нее.       Я вспомнил и то мгновение, когда Поттер покончил с Лордом. Когда получил первое «превосходно» за эссе по трансфигурации. Когда «Властелин колец» впервые попал в мои руки.       Я блаженно улыбался и, лишь увидев стремительно приближающуюся землю, на миг испугался. Я даже успел произнести одно-единственное слово. Это было слово «блядь».