A Rut Before Trial

Влажность тяжело окутывала луга Эшфорда, но внутри маленькой, взятой напрокат палатки воздух был настолько густым, что мог задушить человека. Это был не просто запах конского пота и старой кожи; это был резкий, металлический аромат альфы. Сир Дункан Высокий сидел на шатком стуле, сгорбившись. Каждая мышца его семифутового тела натянулась до предела как тетива лука. Кожа зудела и горела, а голова пульсировала от ритмичных ударов барабана. — Выпей, Дунк, — настаивал Раймун Фоссовей, протягивая деревянную чашу, наполненную горьковатой коричневатой жижей из пижмы и измельченной ивовой коры. — Мейстер сказал, что это притупит боль. Дунк сделал глоток и чуть не подавился. На вкус напиток был как болотная вода. — Ничего не получается, Раймун. Спасите меня, семеро, становится только хуже. — Суд завтра, — сказал из-за порога палатки Лионель Баратеон — Смеющийся Вихрь. Его собственный запах альфы — резкий, словно озон перед бурей — резко контрастировал с запахом Дунка, заставляя последнего взвыть. Взгляд Лионеля был сочувствующим, но настороженным. — Суд Семерых — не место для человека, охваченного Красной Лихорадкой. Ты потеряешь голову. — Я должен бороться, — прорычал Дунк, его голос понизился на октаву, превратившись в низкий, первобытный рокот, который удивил даже его самого. — Я не позволю мальчику страдать из-за моей ошибки. Но когда солнце скрылось за горизонтом, давление в его глазах стало невыносимым. Рыцари, почувствовав перемену в воздухе, обменялись мрачными взглядами. Альфа в период гона был стихийной силой — непредсказуемой, территориальной и опасно склонной схватить всё, что движется. — Мы будем стоять на страже снаружи, — тихо сказал Раймун. — Если мы останемся, это только разозлит его. Отдохни, Дунк. Попробуй поспать. Ночь была сплошным туманом лихорадочных снов и нарастающей агонии. Дунк затащил свой спальный мешок в угол, машинально нагромождая вокруг себя запасные туники и изорванный плащ. Он обустраивал гнездо — унизительное осознание для рыцаря его роста, — но инстинкт создания был непреодолимой силой, которую он не мог остановить. Он доел тарелку холодного супа, хотя и не чувствовал вкуса. Его тело было словно раскаленная печь. В паху невыносимо пульсировал жар, от которого у него мутнело в глазах. Он застонал, уткнувшись лицом в грубую шерсть плаща, молясь богам. По крайней мере, в лагере Фоссовей не было омег; запах течного омеги превратил бы его в зверя. Затем полотно палатки зашуршало. Первым делом его поразил запах. Это был не землистый мускус рыцарей и не кислый воздух лагеря. Это было что-то неземное — лилии, утопающие в вине, серебристый лунный свет и резкая, едва уловимая сладость, от которой у Дунка потекли слюнки, и он чуть не задохнулся. Он поднял взгляд, широко раскрыв глаза, зрачки поглотили синеву радужки. В тенях стоял принц Эйрион Таргариен. В тусклом свете свечей он выглядел как мстительный бог, его серебристо-золотистые волосы переливались в свечах. В руке у него сверкал кинжал, рукоять которого была инкрустирована аметистами. — Ты, низкородный мерзавец, — прошипел Эйрион, но в его голосе не было привычной ядовитой резкости. Он дрожал, был тонким и прерывистым. — Я пришел, чтобы ты не дожил до рассвета, чтобы отрезать тебе язык… Кинжал задрожал. Ноздри принца расширились, вдыхая тяжелое, удушающее облако мускуса альфы. Запах альфы теперь ощущался физически — густой, темный и собственнический. В голове Дунка царил туман инстинктов. Омега. Этого не должно было случиться. Эйрион Яркое Пламя был драконьей кровью, очевидно, он должен был быть альфой или бетой. Но чутье не обманывало альфу. Под чешуей дракона пылал узнаваемый жар течки. — Ты... — прохрипел Дунк, его голос был словно гром. — Ты... — Замолкни! — рявкнул Эйрион, но споткнулся, колени подкосились, и кинжал с грохотом упал на землю. По бледной шее принца пробежал румянец, окрашивая его щеки в яркий, постыдный багровый цвет. Его инстинкты омеги, долго подавляемые запахами и тайнами, выходили наружу под тяжестью феромонов альфы. — Какое бы мерзкое колдовство это ни было… я прикончу тебя… Эйрион попытался убежать обратно, но тело его предало. Его запах резко усилился. Феромоны омеги имели нотку отчаяния, тело хотело альфу, это было последней капле в чаше здравого смысла. Дунк набросился на него в мгновение ока. Он был гигантом, существом из мускулов, двигавшимся со скоростью, которая не соответствовала его размерам. Он схватил Эйриона за бархатный воротник туники и резко потянул его назад. — Отпусти! — пронзительно и отчаянно завопил Эйрион. Он повернулся, вцепившись руками в массивные предплечья Дунка, но это было больше похоже на трепет птицы, бьющейся о прутья клетки. — Я дракон! Я… — Ты омега, — прорычал Дунк в изгиб шеи Эйриона. Запах был опьяняющим, словно наркотик, требующий полного подчинения. Альфа взревел, заглушая разум, полностью отдавая власть инстинктам. Он увидел не принца. Он увидел ответ на огонь в его крови. Он толкнул Эйриона на импровизированное гнездо из плащей и кольчуги. Принц сопротивлялся, ругаясь на высоком валирийском, его удары были слабыми и яростными, но когда Дунк прижал его под тяжестью своего массивного тела, протесты Эйриона превратились в дрожащий, прерывистый стон. Течка омеги воспылала с периодом гона альфы, и мир за пределами шатра — суд, королевство, корона — просто перестал существовать. Воздух в палатке перестал быть воздухом; он превратился в густую, душную смесь феромонов со вкусом меди и измельченных полевых цветов. Дыхание Дунка было прерывистым, влажным, легкие горели, вдыхая резкую сладость принца. Эйрион дрожал под ним, словно тростинка на ветру. Бледные, ухоженные руки принца слабо давили на грудь Дунка, но сопротивление таяло. Острый укол неповиновения Эйриона заглушался нарастающей течкой, естественная смазка с приторным, медовым запахом тела омеги вытекала из тела. — Дунк... — выдохнул принц, его голос дрожал. Это был не приказ. Это была мольба, прерывистая и надрывная. — Ты... мерзкий... зверь... Дунк молчал. Он не мог говорить. Альфа превратился из мягкосердечного рыцаря в существо, одержимое голодом. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Эйриона, его нос скользил по чувствительной коже. Он глубоко вдыхал чужой запах, гортанное рычание завибрировало в груди, отчего спина Эйриона выгнулась дугой над спальным мешком. Он нащупал пахучую железу в месте соединения челюстей принца и лизнул её — широкий, собственнический мазок языка, привкус соли и дорогих масел. Эйрион издал высокий, тонкий стон, его пальцы впились в грубую шерсть туники Дунка, притягивая его ближе, хотя разум отчаянно кричал о бегстве. — Какой миленький, — прорычал Дунк, слова вырывались из него, словно гром. — Дракон… пахнет как райский сад. Огрубевшая и массивная рука Дунка скользнула вниз по торсу Эйриона. Он чувствовал бешеное биение сердца принца сквозь тонкий шелк его камзола. Под ним жар был ещё сильнее. Собственное возбуждение Дунка теперь стало физической мукой, тяжелой, пульсирующей тяжестью, которая давила на штаны, требуя разрядки, которую может дать только течный омега. Он прижался бедрами, втираясь своим массивным телом в тело омеги. Глаза Эйриона закатились, рот приоткрылся, и из его горла вырвался тихий, непроизвольный стон. Этот звук стал искрой, разжигающей лесной пожар. Дунк прильнул к губам Эйриона с непреодолимой силой. В поцелуе не было рыцарской галантности; это было желание. В нем чувствовались отчаяние и лихорадка. Он укусил нижнюю губу принца, пока тот не почувствовал медную каплю крови, и Эйрион ответил на это неистовым, цепким желанием, его ноги переплелись с крепкими, как стволы деревьев, бедрами Дунка. — Возьми меня, — прошипел Эйрион, прижимаясь губами к его рту, его гордость наконец-то рухнула под тяжестью течки. Его запах усилился — цветочный, насыщенный мускусный, приглашающий аромат, окутал Дункана. — Бери, что хочешь, зверь с Блошиного Конца... пока я не проснулся и не убил тебя за это. Дунку не требовалось разрешения. Его рука нащупала застежку штанов Эйриона, пальцы его были неуклюжи из-за сильного возбуждения. Принц уже был мокрым, его тело выдавало все королевские претензии, он задрожал, когда тепло Дунка наконец прорвало последние его защитные барьеры. Узел альфы уже начал пульсировать, твердое, настойчивое предзнаменование грядущей метки. Снаружи в траве Эшфорда стрекотали сверчки, а стражники стояли, не обращая внимания на происходящее внутри святотатство. Внутри же мир был сведен к влажному скольжению кожи о кожу и первобытным, ритмичным звукам дракона, которого в темноте приручал странствующий рыцарь. Палатка была раскалена мускусом и потом, воздух был настолько насыщен запахом доминантного альфы в период гона, что ощущалось, как физический груз давит на брезентовые стены. Дунк больше не был вежливым, неуклюжим странствующим рыцарем; он был горой первобытной потребности, его огромные руки прижимали запястья Эйриона над головой к куче сброшенных плащей. Глаза Эйриона были затуманены, дерзкий фиолетовый цвет Таргариенов затмился серебристым блеском пика страсти омеги. Он выгнул спину, инстинктивно покачивая бедрами навстречу тяжелому, пульсирующему члену Дунка. — Посмотри на себя, — прорычал Дунк низким, тектоническим гулом, от которого принца пробрала дрожь. Он наклонился, его зубы коснулись чувствительной мышцы на шее Эйриона, прямо там, где пахучая железа пульсировала неистовой цветочной сладостью. — Драконий принц... а тут льется ручьем, как у обычного омеги. Ты мокрый, как июньский дождь, Эйрион. — Заткнись… — выдохнул Эйрион и запрокинул голову назад, чтобы дать Дунку лучший доступ. — Просто… сделай это. Заполни меня, зверь. Мое тело… оно кричит об этом. Дунк не стал ждать. Он сбросил штаны, его возбуждение напряглось и заныло, превратившись в массивный, тупой инструмент Красной Лихорадки. Он направился к мокрой дырочке Эйриона, он истекал под напором невероятной силой альфы Дунка. Одним мощным рывком Дунк заполнил омегу. Эйрион издал сдавленный, пронзительный стон, который затих в мокром вздохе, когда огромные размеры Дунка растянули его до предела. Ноги принца, бледные и стройные, обвились вокруг талии альфы, удерживая его. — Такой узкий, — прохрипел Дунк, закатывая глаза. — Ты создан для этого. Создан, чтобы принять семя альфы. Я наполню тебя так сильно, что ты ощутишь меня даже в голове. Толчки были жестокими и неумолимыми. Каждый толчок Дунка заставлял ткани палатки натягиваться до предела. Он не просто получал удовольствие; он заявлял свои права. Он наклонился, его язык слизнул соль с ключицы Эйриона, а затем вернулся к его уху. — Ты этого хочешь, не так ли? Ты хочешь забеременеть от простолюдина, — дразнил Дунк, и безумная страсть сорвала с него все фильтры. — Хочешь родить маленького дракончика с кровью межевого рыцаря. Ты хочешь, принц. Признай это. — Да, — всхлипнул Эйрион, его гордость была сломлена, а внутренние мышцы сжались вокруг Дунка в ритмичной, отчаянной мольбе. — Да, заполни меня! Свяжи меня! Я не могу... я не могу дышать без тебя внутри меня! Мокрое трение становилось невыносимым. Дунк ощутил знакомое, пугающее давление у основания своего члена. Его узел начал набухать, образуя твердую, выпуклую головку, которая сигнализировала о достижение пика. Он вцепился в бедра Эйриона, его пальцы оставляли синяки на царственной коже, и нанес последний, сокрушительный толчок. Когда он достиг ошеломительного пика, узел полностью разросся, скрепив их вместе в нерушимой, инстинктивной связи. Эйрион закричал, его тело содрогнулось в яростном, неистовом оргазме, который покрыл живот Дунка. В тот же миг зубы Дунка нащупали мягкую кожу плеча Эйриона. Он не просто укусил; он оставил на нем свой след, его клыки глубоко вонзились, чтобы заявить права на омегу. Дунк взревел, когда его семя хлынуло в принца горячим, бесконечным потоком. Они оставались в таком состоянии долгое время, скрепленные жаром, единственными звуками были прерывистые вздохи двух врагов, связанных древнейшими законами крови.