В плену твоей одержимости

Два с половиной года назад       Копошащиеся мысли терзали его, не давая прийти в себя. Внутри всё путалось, словно клубок чёрных змей, и не удавалось ухватиться хотя бы за одну нить. Прошло бесконечно много времени, прежде чем он смог ясно подумать о чём-то. Но ясность не принесла облегчения — напротив, она открыла дверь страху и непониманию. А ещё пришла обида — обида космических масштабов, тяжёлая, как проклятие. За что? Почему именно он?       Он бродил среди людей, как обезумевший призрак, но никто не замечал его. Их взгляды проходили сквозь него, словно он был пустотой. И это было невыносимо: он видел их, слышал их голоса, но сам оставался невидимкой. Он был опустошён, словно оболочка, из которой вытекла жизнь. Даже мысли — призрачные, едва различимые, — скоро должны были рассеяться, как дым.       Теперь он стал никем… или, быть может, ничем? Как дать себе определение, если сам мир отвернулся? Кто смог бы ответить на вопросы, что гнездились в его голове, как тёмные птицы? Его существование казалось ошибкой, нелепым сбоем, и от этого становилось ещё страшнее.       Дни сменялись ночами, но всё было одинаково серым, лишённым красок и оттенков. Мир вокруг становился таким же блеклым, как он сам. Он чувствовал себя бестелесным призраком, застрявшим в этом месте, где он был никому не нужен, где его никто не ждал. Он был изгнанником, тенью, которая не имеет права на возвращение.       В городском парке он заметил огромное дерево с густой, мрачной кроной. На ветке сидел кот — его цвет был неразличим, словно скрытый тенью. Но ему хотелось, чтобы кот был рыжим, как те, что когда-то радовали его. Кот спустился по стволу и прыгнул на землю. Раньше он позвал бы кота привычным «кис-кис-кис», но теперь лишь приблизился, не ожидая отклика.       Внезапно животное зашипело, выгнуло спину, подняло хвост. Шерсть вздыбилась, делая кота страшнее, почти демоническим. Он защищался от невидимого врага, чутко ощущая опасность, исходящую из пустоты. Инстинкт подсказывал: рядом нечто чужое, нечто, что не принадлежит этому миру.       И это показалось призраку любопытным: животные видели его, чувствовали, а люди — нет. Осознание ранило, но и дало странную надежду. Даже в самой густой толпе он оставался невидимкой. Он постоял напротив кота, но «рыжик» вскоре исчез в темноте. Первый контакт, и тот оказался неудачным.       И тогда страх поднялся уже по его позвоночнику, как ледяная змея. Волосы на затылке встали дыбом, словно отражая кошачью шерсть. Инстинкт самосохранения завопил: «Беги! Прячься!», и он побежал. Теперь он сам себе напоминал того кота в парке. Он попытался спрятаться в самый тёмный угол, но страх последовал за ним, шепча из теней.       Внезапно раздался стук — то ли отовсюду, то ли изнутри его головы. Звуки напоминали часы, ведущие обратный отсчёт. Сквозь тиканье прорезались слова, холодные и страшные: ему велели уйти. Так заведено, так предрешено. Но он не понял. И не захотел. Призрак  не желал следовать за голосом.       Почему? Что здесь осталось хорошего? Всё было блеклым, мёртвым. Но он боялся идти за страхом. Нет, не сейчас. У него ещё имелось незаконченное дело. Он пока не вспомнил какое, но знал: вспомнит. Обязательно.       Страх отступил, но пообещал наблюдать издалека. Часы тикали необратимо. И наступит миг, когда всё окончательно станет прошлым, его — пустого, бестолкового — заберут. Навсегда.       Проходили недели, месяцы. Люди меняли одежду с лёгкой на тёплую и обратно, но для него это не имело значения. Он бродил среди них, словно тень, пытаясь понять, зачем всё ещё оставался здесь. Тихий стук часов не прекращался ни на мгновение. Он въелся в его сознание, стал частью его самого, и теперь он уже не замечал его — как не замечают собственное дыхание. Но страх всё ещё был рядом. Он не исчез, лишь притаился, терпеливо ожидая своего часа.       Лица людей давно превратились в бесформенную пелену. Они были одинаково скучны, их голоса сливались в гул пустых разговоров о ничтожном. Теперь они казались ему мухами — жалкими, мелкими, назойливыми. Недостойными даже взгляда. Он шатался среди них, видя их изъяны, их внутреннюю гниль. Он различал их тёмные мысли, их душевные раны, и это вызывало отвращение.       Как же противно, неужели люди всегда были такими? А он сам? Был ли он таким же когда-то? В памяти всплывали обрывки, но он отталкивал их. Нет, он не был таким. Он был другим. Он был красивым. До того, как. До того, как умер.       И он вспомнил свою смерть. В деталях. Самым ярким остался скрежет собственных зубов и вкус крови от прокушенного языка. Тёплая, металлическая, она стремительно заполняла рот, пока не последовал последний удар.       Зачем он воскресил эти воспоминания? Теперь они жгли его, причиняли боль. Но вместе с ними пришло осознание — он вспомнил причину своей гибели. Он узнал виновного. Того, кого любил и боготворил. Того, кто предал. Любимого. Ван Ибо.       Его нужно было найти. Немедленно. Увидеть, как прежний любовник живёт без него, как горюет… или не горюет вовсе.       Он вспомнил адрес, хотя никогда там не был. Его не приглашали туда. Это было запрещено. Их встречи происходили на нейтральной территории или у него дома. Но никогда — у любимого.       Он остановился под домом, собрал остатки сил и вошёл. Комнаты оказались именно такими, какими он их представлял: чистыми, аккуратными, холодными. Тёмная мебель, ни пушистых ковров, ни декоративных подушек, ни растений. Ни сувениров, ни картин. Пустота, строгая и безжалостная. Всё соответствовало характеру хозяина — холодному, лишённому тепла.       И вдруг он услышал шум воды, доносящийся из ванной. Если бы у него было тело, он ощутил бы влажное тепло, но теперь он был лишь тенью. Он вошёл — и остолбенел. Шум воды был оглушающим, будто сама реальность пыталась скрыть его присутствие. Сквозь пар он увидел силуэт — знакомый, до боли родной. Ван Ибо стоял под струями душа, и капли стекали по его телу, словно стирая следы прошлого.       Его любимый был обнажен. Он как раз массировал кожу головы и смывал шампунь с волос. Потом намылил тело, размазывая пену по...       Если бы у призрака были лёгкие, то, наверное, сейчас он бы затаил дыхание. Как же давно он не видел своего любимого. Он следил за каждым движением парня. Глаза помнили эту прекрасную фигуру. Он посмотрел на широкие плечи, на мускулистую спину и поджарые ягодицы, на крепкие стройные ноги.       Он приблизился, но шаги не производили ни звука. Его не слышали, не видели. Он был лишь тенью, чужим среди живых. И это осознание разрезало его, как нож.       Он протянул руку — пустую, бестелесную — и попытался коснуться Ибо. Но пальцы прошли сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь тепло. Ничего. Только холодное напоминание: он мёртв.       Тем временем Ван Ибо окончательно ополоснулся и вышел из душевой кабины. Призрак увидел лицо любовника, такое родное и красивое. Эти глаза феникса, часто сведённые брови, аккуратный нос и пухлые губы. Как же часто он целовал их, кусал и впивался. А этот кадык, вечный их спор. Он всегда хотел поставить на нем засос, но Ибо не разрешал.       Ничего не подозревающий парень вытирался полотенцем. А призрак все ещё наблюдал. Он вновь протянул руку в надежде ощутить тепло кожи, но пальцы, естественно, прошли насквозь. Не дотронуться, не коснуться! Как же это бесило! Зачем вся эта пытка, если его не замечали? Страх тут же проснулся и неясной тенью замаячил на кромке сознания, готовый забрать. «Нет! Не сейчас!» Не тогда, когда он только встретил своего любимого! Даже понимая, что оставался незамеченным, он не смог бы отказаться от созерцания бывшего любовника.       Призрак опустил взгляд на висящий член парня. Даже в спокойном состоянии достоинство любовника было большое. И он вспомнил, как насаживался на него, как его распирало от этого размера, как он брал его в рот, как глотал сперму, как ему нравилось. Ему всего этого захотелось вновь, опять ощутить, снова наслаждаться!       Ван Ибо поднял голову, закрыл глаза, и на его лице не было ни боли, ни сожаления. Ни малейшего признака горя. Он жил. Он продолжал жить, будто ничего не случилось. Но призрак застрял — не понятно где, между мирами, между временем. Как только подобные мысли коснулись его воспалённого сознания, страх ожил и разлился клубами чёрной дымки у призрачных ног. Он звал его в беспросветную тьму, шептал: «Тебе пора уходить. Ты задержался…»       Он собрал остатки воли и отогнал ошмётки мрака, снова устремив взгляд на возлюбленного. «Нет! Нет и нет!» — только это удерживало его здесь. Любимый был причиной остаться.       С тех пор он стал тенью, неотступным спутником, следовавшим за Ван Ибо почти везде. И в этом была его извращённая радость: любимый был одинок, не встречался ни с кем. Значит, тосковал? Значит, помнил? Он видел, как по вечерам тот пил в одиночестве, молча глядя в пустоту. Хоть слёз не было, но тяжесть в его взгляде казалась доказательством. «Ведь это же из-за меня? Из-за моей смерти?» Ибо ведь помнил его? Жалел, что ушел тогда? Винил себя, что бросил?       Эти мысли приносили призраку мимолётное облегчение. Но страх за спиной качал головой и шептал: «Это самообман. Всё не так. Тебе пора уходить…» Но он не слушал. Как можно слушать, когда перед глазами — любимый?       Призрак постепенно привык к ритму любовника: еда, работа, тренировки, покупки. Он любовался ничего не подозревающим парнем, с горькой тоской вспоминая прошлое. Узнавал новые стороны — мелкие привычки, уязвимость, которую тот скрывал от других. И это знание связывало его ещё крепче, превращая зависимость в цепи.       Лишь в моменты, когда Ибо исчезал ради «страшных дел», призрак оставался один. Он не совсем понимал, чем тот занимался. Тогда опасность сгущалась, часы тикали быстрее, а страх оживал и радовался, умоляя последовать за ним. Но призрак не решался. Он прятался, ждал, дрожал.       А когда любимый возвращался, от него исходила разрушительная сила, словно он принёс смерть в руках. Это пугало так сильно, что призрак на несколько дней покидал дом возлюбленного, но всё равно вскоре возвращался. Возвращался, потому что не мог иначе.       Призрак был тенью, зависимой, обречённой. Его существование стало преследованием, его жизнь — чужой жизнью. И в этой беспросветной привязанности не было ни надежды, ни конца. Только страх, только часы, только тьма.       Так прошло почти два года. Однажды он заметил перемены: на лице Ван Ибо всё чаще мелькали улыбки, а взгляд становился странным — одурманенным, глуповатым, чужим. И вскоре он понял причину. Высокий, худой, смазливый студент. Несуразный, нелепый по его мнению, но именно тот парень заставлял любимого улыбаться.       Теперь ему пришлось следить и за этим ничтожеством. Приглядевшись, он нашёл его самым обычным, скучным, до тошноты правильным. Слащавым, добрым, светлым — настолько светлым, что от этого мутило. Его раздражение росло, превращаясь в ярость. Он наблюдал их знакомство и ненавидел студента всё сильнее. Злость вспыхнула в нём, как огонь, и стала естественной частью его. Это было несправедливо. Ибо должен был принадлежать только ему! Как вообще его прежний любовник посмел смотреть на кого-то другого? А потом ещё и целовать?       Каждый поцелуй был ударом, каждое прикосновение — ножом. Их отношения бросали призрака в пучину отчаяния. Он желал им смерти. Но мёртв был именно он. А они смеялись, наслаждались друг другом. Несправедливо. Нечестно. Горько до боли. Страх вился вокруг него, тянулся к рукам и ногам, уговаривал уйти. И он почти согласился — ведь смотреть на чужое счастье было невыносимо. Он уже ухватился за дымчатую руку, готовый кануть в небытие. Но именно в этот момент из дома вышла радостная пара. Любимый целовал мерзкого студента, задерживал взгляд на опухших губах и тянулся снова, снова, снова…       «Нет!» Призрак отдёрнул руку, и страх скукожился. «Я не дам вырвать у него своё счастье. Не позволю!»       Он ещё не знал, что будет делать. Он не мог влиять ни на что. Но желание разрушить чужую жизнь росло в нём, как снежный ком. Обида и ненависть переполняли его, сильнее, чем когда-либо. Даже смерть не принесла ему такой силы.       Страх исчез, растаял, как последний снег. Теперь призрак ничего не боялся. Теперь он был почти свободен.       Сначала он следил за студентом неохотно. Но вскоре у призрака появилась цель. Никогда в жизни он не был так мотивирован. Смерть сделала его настойчивым. Его мысли казались безумными, но разве само его существование не было нарушением всех законов?       Он начал преследовать студента не только дома, но и в университете, на улицах, в магазинах. Он изучал его привычки, слабости, моменты, когда тот оставался один, отношения с родителями и друзьями. Часами сидел на лекциях, слушая скучные речи. Бесился, когда видел восхищение в глазах других. Но хуже всего было видеть тепло и страсть в глазах Ибо, обращённых к этому ничтожному.       Он следил за студентом всё внимательнее, и с каждым днём ненависть росла. Каждый его жест казался фальшивым, каждая улыбка — издевательством. Но хуже всего было видеть, как Ван Ибо отвечал на эти улыбки. В глазах любимого появлялось то тепло, которое никогда не доставалось при жизни ему. Призрак лишь надеялся, что любимый когда-то посмотрит так именно на него. Теперь эта возможность была украдена.       Горечь разъедала его изнутри. Он чувствовал себя выброшенным, забытым, лишённым права на счастье. Ревность жгла, как яд, и превращала его мысли в чёрные вихри. Он не мог смириться. Не мог принять, что любимый смотрит на другого так, как хотел, чтобы смотрел на него.       Каждый вечер он наблюдал их встречи, и это было пыткой. Он слышал их смех, видел их прикосновения, и от этого внутри него рождалась новая сила — тёмная, разрушительная. Он хотел вмешаться. Хотел сорвать их счастье, растоптать его, уничтожить.       Страх больше не возвращался. Его место заняла ярость. Она стала его дыханием, его сутью. Призрак уже не был просто тенью — он становился чем-то другим, чем-то более опасным.       И каждый раз, когда Ибо смотрел на студента с нежностью, он ощущал, как внутри него разгорается пламя ненависти.       «Ты не достоин его. Ты не имеешь права. Он мой. Всегда был моим.»       Эти слова стали его мантрой. Он повторял их снова и снова, пока горечь превращалась в одержимость. Теперь его существование имело цель — разрушить чужое счастье, даже если для этого придётся стать самой тьмой.       Их первый секс стал для призрака ударом, нестерпимым и разрушающим. Он не выдержал — ушёл прочь, потому что смотреть на чужие утехи было пыткой, болью, которая разрывала его изнутри. Ему нужно было время, чтобы отойти, чтобы забыть… но забыть он не мог.       Боль вернула страх, но теперь Страх был лишь инструментом. Он давно размышлял, что представляет собой эта тёмная тварь, что кралась за ним, шептала, манила. И он позволил ей приблизиться. Призрак притворился, что боится. Но на самом деле — он уже давно не боялся. Это страху следовало опасаться его.       Чёрная дымка поползла по ногам, обвилась вокруг икр, лаская, скользнула выше по бедру, взобралась по груди. Но он не дрогнул. Он застыл, ожидая. Тьма сгущалась, уплотнялась, пока не обрела очертания — сгорбленная фигура, костлявая рука, протянутая, чтобы увести его в небытие.       И в этот миг призрак резко схватил её. С силой, накопленной за всё время боли и ненависти. Он вобрал в себя пульсирующую тьму, испил её, как воду. Втянул, овладел, подчинил. Тьма попыталась вырваться, запаниковала, но её уже держали. Она стала его пленницей.       Теперь она служила его ненависти, его обиде, его извращённым желаниям. Она стала рабыней. А он — хозяином. Он оказался страшнее её самой, хуже, чем то, что преследовало его все эти месяцы.       Призрак стал сильнее, чем прежде. Сильнее, чем когда был жив. Теперь он был не просто тенью — он был тьмой, воплощённой в жажде разрушения. Он осуществил задуманное. И от этого не было спасения ни для него, ни для тех, кого он преследовал.