Правила внутреннего распорядка

Воздух в кабинете студенческого совета спертый и тяжелый, словно здесь не проветривали с момента основания школы. Пылинки медленно танцуют в конусе света от настольной лампы, единственного источника света в сгущающихся сумерках. За окном давно стемнело, и чернильная ночь прильнула к стеклу, подглядывая за тем, что происходит внутри. Мисаки сидит за массивным столом, унаследованным от бесчисленных поколений президентов до неё. Её спина идеально прямая — привычка, доведенная до рефлекса. Ручка скользит по бумаге с монотонным скрежетом, но строчки уже давно слились в одну серую массу. Она не читает. Она чувствует. Такуми Усуи стоит у окна, прислонившись плечом к стене с ленивой грацией хищника, который не видит смысла спешить, потому что добыча уже никуда не денется. Его лица почти не видно — только резкие скулы, подсвеченные холодным светом уличных фонарей, и глаза, в которых плещется тьма глубже, чем за окном. — Аюдзава, — его голос разрезает тишину, как лезвие, пущенное умелой рукой. Низкий, тягучий, он обволакивает каждую клеточку её тела, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. — Ты уже полчаса перечитываешь одну и ту же строку. Если тебе так нравится этот отчет, можешь забрать его домой. Или постелить на кровать. Говорят, бюджетная документация обладает снотворным эффектом. Мисаки вздрагивает, но заставляет себя не оборачиваться. Пальцы сильнее сжимают ручку — костяшки белеют. — Не твое дело, Усуи. Иди домой, если тебе скучно. Я должна закончить. — Она делает паузу, собирая остатки самообладания. — И, кстати, спасибо за совет по декору, обязательно последую. Буду видеть самые сладкие сны о школьных бюджетах и способах их оптимизации. — Скучно? — в его голосе слышится усмешка, такая знакомая, что Мисаки хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым. — Наблюдать за тем, как ты пытаешься притвориться занятой, когда думаешь только о том, что произошло утром у спортзала — это далеко не скучно. Это поучительно. Настоящий мастер-класс по женской психологии. — Я ни о чем таком не думаю! — выпаливает она, наконец, поворачиваясь. Ручка в её руке не выдерживает напряжения — пластик ломается с противным, слишком громким в этой тишине хрустом. — О, отлично. Просто замечательно. Теперь еще и это. Ты доволен? Сломанная ручка — в список твоих достижений. Будешь вести учет? Ошибка. Он уже не у окна. Усуи перемещается совершенно бесшумно — Мисаки всегда это настораживало. Вот он был там, в полуметре, а уже здесь, напротив, отделенный только тонкой столешницей, заваленной её старательно выверенными отчетами. Она застывает, сжимая обломки ручки в кулаке так, что острые края впиваются в ладонь. — Не думаешь? — Усуи наклоняется вперед, опираясь руками о стол. Мышцы под тканью школьного пиджака перекатываются при каждом движении. Его лицо оказывается напротив её — так близко, что она чувствует тепло, исходящее от его кожи, и горьковатый запах кофе, смешанный с чем-то терпким, мужским, совершенно его. — Тогда почему твои щеки горят? Почему твое сердце колотится так сильно, что я слышу его отсюда? — он склоняет голову к её груди, прикрывая глаза, словно вслушиваясь. — И, кажется, не только сердце. — Отстань, — шепчет она, пытаясь встать. Ноги предательски подкашиваются. — У тебя галлюцинации от недосыпа. Сходи, выпей молока и ложись спать, маленький мальчик. Мама, наверное, волнуется. Но он быстрее. Усуи обходит стол и оказывается прямо за её спиной в тот момент, когда она поднимается. Он не касается её — только скользит взглядом по изгибу шеи, по выбившейся пряди волос, но его близость обжигает сильнее любого прикосновения. — Бежать собралась? — его голос звучит прямо у её уха, заставляя мурашки бежать по позвоночнику быстрой, испуганной стайкой. — Куда? Нарушителей ловить? Или от себя самой? От того, что происходит с твоим телом каждый раз, когда я рядом? — От тебя, — огрызается Мисаки, делая шаг в сторону, пытаясь выскользнуть из ловушки. Её плечо почти касается его груди. — Ты как надоедливая муха, только жужжишь и отвлекаешь. Жужжалка у тебя, кстати, так себе. Усуи лениво переставляет руку, упираясь ладонью в стену прямо перед её лицом. Древесно-стружечная панель холодит пальцы, но Мисаки не до холода. Путь к двери перекрыт — элегантно, почти издевательски. — Усуи... — начинает она, стараясь придать голосу твердость, но выходит жалко даже для неё самой. — Дай пройти. У меня еще куча работы. Реальная работа, понимаешь? Та, которая приносит пользу школе. — Что? — перебивает он, второй рукой убирая с её лица выбившуюся прядь. Кончики пальцев скользят по щеке, оставляя за собой огненный след. — Скажешь, чтобы я прекратил? Скажи. Я послушаюсь. Мисаки сглатывает. В горле пересохло так, что, кажется, слова застрянут навсегда. Она смотрит в его глаза — темные, немигающие, в них нет и тени привычной ленивой скуки, которую он так любит демонстрировать окружающим. Там голод. Древний, как мир. И он смотрит на неё. Только на неё. — Я так и думал, — выдыхает он и сокращает расстояние между их губами до миллиметра, до биения сердца, до вздоха. Поцелуй обжигает. Требовательный, жесткий, без намёка на ту нежность, о которой пишут в дурацких романах. Он кусает её нижнюю губу, заставляя ахнуть от боли и удовольствия, смешавшихся в гремучий коктейль, и тут же углубляет поцелуй, проникая языком. Он везде. Он заполняет её всю. Мисаки цепляется пальцами за его школьный пиджак, сминая дорогую ткань, теряя ориентацию в пространстве. Мир сузился до его губ, его языка, его запаха. Но даже сквозь этот плотный туман она находит силы прошипеть ему в губы: — Мог бы хотя бы конфетку перед этим съесть, Усуи. Вкус кофе просто отвратительный. Он усмехается прямо в поцелуй — вибрация передается ей, заставляя дрожать — и тут же прикусывает её губу сильнее, почти до металлического привкуса крови. — Зато ты сладкая, — выдыхает он, на секунду отрываясь, чтобы заглянуть в её затуманенные глаза. — Хотя и ядовитая. Цианид с сахарной глазурью. Не давая ей опомниться, он разворачивает её и толкает обратно к столу. Край столешницы врезается ей в поясницу, выбивая воздух из легких. Его руки уже не церемонятся — пальцы, такие ленивые обычно, сейчас действуют с хирургической точностью. Он резко дергает вниз молнию на её школьной жилетке — звук расходящейся ткани режет тишину, — затем расстегивает пуговицы на блузке. Одна, вторая, третья. Пальцы дрожат? Нет, это у неё дрожат колени. — Усуи, подожди... здесь... — пытается выдохнуть она между поцелуями, но в голосе уже нет прежней уверенности. Только хриплое, сбивчивое дыхание. — Здесь, — подтверждает он, отрываясь от её губ и спускаясь поцелуями к шее, покусывая нежную кожу в том месте, где пульс бьется особенно отчаянно. — Именно здесь. Где ты проводишь всё свое драгоценное время. Где ты командуешь. Где строишь из себя великую правительницу. — Его язык скользит по яремной впадине. — Здесь я хочу сломать эту твою идеальную президентскую броню. По кусочкам. — Сломать? — фыркает Мисаки, но голос срывается, когда он проводит языком по ложбинке на шее, и из горла вырывается звук, очень похожий на стон. — Мечтать не вредно, Усуи. Моя броня покрепче твоей самоуверенности. Её ковали в школьной бюрократии. — Посмотрим, — рычит он, одной рукой задирая её юбку, а другой расстегивая лифчик одним ловким движением, словно делал это тысячу раз. — Посмотрим, как долго ты продержишься. Ставлю на пять минут. Он толкает её, заставляя сесть на стол. Бумаги с громким шелестом разлетаются по полу, как осенние листья. Годовой отчет за прошлый семестр присоединяется к протоколам собраний. Мисаки оказывается сидящей на холодной полированной поверхности, наполовину раздетая, с задранной до талии юбкой, а Усуи стоит между её раздвинутых ног, и от этого зрелища кровь приливает к щекам жаркой волной. Он смотрит на неё сверху вниз, на её покрасневшее лицо, сбившееся дыхание, полуоткрытые губы, припухшие от его поцелуев. Его взгляд скользит ниже, на грудь, оставшуюся без прикрытия, и в глазах вспыхивает темное удовлетворение собственника, нашедшего потерянное сокровище. — Идеальная Мисаки, — произносит он, и в его голосе звучит собственническая нотка, от которой у неё поджимаются пальцы ног. — С разорванной блузкой на моем столе. С раскрасневшимися щеками. С этими глазами... — он проводит пальцем по её скуле, — в которых плещется желание. Так тебе идет больше. Надо будет почаще тебя сюда приглашать. Устроим традиционные пятничные посиделки. — Это мой стол, между прочим, — выдыхает она, пытаясь сохранить остатки сарказма, но голос звучит хрипло, непривычно низко. — Президентский. Так что это ты на моем столе, Усуи. Просто имей в виду. — Поправка принята, — усмехается он, и эта усмешка выводит её из себя сильнее, чем все его подколы. Он наклоняется и берет в рот её сосок. Мисаки вскрикивает, выгибаясь дугой, пальцы впиваются в край столешницы, но даже сквозь накатывающую волну удовольствия она цедит сквозь зубы: — А ты... умеешь... найти применение... школьному имуществу... Такуми. Может, тебя в хозяйственный комитет? Он играет с соском языком, то дразняще легко касаясь, то сильно втягивая в себя, пока она не начинает дрожать мелкой дрожью, пока низ живота не наполняется тягучим жаром. Его рука тем временем ползет по внутренней стороне бедра — медленно, мучительно, — сдвигая кружево трусиков в сторону. — Влажная, — констатирует он факт, проводя пальцем по складочкам, и от этого прикосновения у Мисаки подгибаются локти. — И так сильно. И пахнет... — он наклоняется к её шее, шумно вдыхая, и его голос становится ниже, хриплее, почти звериным рыком. — Черт, Аюдзава. Я чувствую твой запах с того момента, как вошел в кабинет. Как только переступил порог. Ты мокрая весь вечер, пока делала вид, что читаешь эти дурацкие бумажки. Весь вечер, пока строила из себя занятую. Ты хотела меня. Мисаки замирает, чувствуя, как краска заливает щеки до корней волос, спускается ниже, на шею, на грудь. — Ничего я не... — начинает она, но он перебивает её, проводя пальцем по складочкам медленнее, нарочито демонстративно, смакуя каждый миллиметр. — Не ври. Не надо, — выдыхает он ей в ухо, щекоча дыханием. — Я слышу его. Сладкий, тяжелый, пьянящий. Ты хотела меня весь день. С самого утра, когда я прижал тебя у спортзала. Может, и дольше. Может, с самой первой нашей встречи. — Он подносит мокрый палец к её губам, проводит по нижней, раздвигая их. — Попробуй. Это ты. Твоё желание. Моё имя, написанное твоим телом. Мисаки отворачивается, дрожа, зажмурившись. — Прекрати... Усуи... — Не хочешь? — усмехается он, облизывая палец сам, глядя ей прямо в глаза, не мигая. — А я вот хочу. Хочу попробовать тебя везде. Хочу знать твой вкус наизусть. Хочу, чтобы ты снилась мне по ночам. Он вводит один палец внутрь, медленно, наблюдая за тем, как расширяются её зрачки, как приоткрываются губы в беззвучном вздохе. — Какая же ты узкая. Черт, Аюдзава. — Его голос срывается на хрип. — Давно никого не пускала в свою крепость? Месяц? Год? Никогда? — Никого... — шепчет она, почти плача от распирающих ощущений, от накатывающей волны, смывающей остатки разума. — И тебя... тоже не пускала... это ты... ворвался... без спроса... без стука... без... — Без спроса? — усмехается Усуи, добавляя второй палец, растягивая её, двигаясь внутри быстрее, грубее, ритмичнее. Его большой палец находит клитор и давит, описывает круги, заставляя её тело выгибаться навстречу. — А кто сейчас раздвинул ноги шире, чем бюджет школы на культурные мероприятия? Кто течет по моей руке, как весенний паводок? И пахнет так, что у меня крышу сносит, Аюдзава? Кто? Мисаки кусает губу до крови, чтобы не закричать. Слишком много. Слишком хорошо. Слишком страшно. Она чувствует, как внутри нарастает жар, сжимается в тугую пружину, и ненавидит себя за то, что не может сдержать эту предательскую дрожь, эти всхлипы, срывающиеся с губ. — Заткнись... Усуи... — шипит она, впиваясь ногтями в его плечи. — Смотри на меня, — приказывает он, замедляя движения почти до полной остановки. Пружина внутри неё дрожит, готовая лопнуть. — Когда кончишь, смотри на меня. В глаза. Я хочу это видеть. Он убирает пальцы, игнорируя её разочарованный, почти жалобный стон, и быстро расстегивает свою ширинку. Звук расходящейся молнии в тишине кажется оглушительным. Мисаки смотрит вниз помимо воли и видит его член — напряженный, пульсирующий, с блестящей капелькой на головке. Он большой. Больше, чем она представляла, а она представляла, она ненавидит себя за это, но представляла. От одной мысли, что он сейчас окажется внутри, у неё перехватывает дыхание, а низ живота сводит сладкой судорогой. Но даже сейчас, на грани, она находит силы для укола: — Ого. — Она поднимает глаза на него, пытается изобразить насмешку. — А я думала, у таких зазнаек обычно с этим проблемы. Компенсация за характер, знаешь ли. Природа справедлива. Усуи усмехается уголками губ, но в глазах вспыхивает опасный огонек — смесь веселья и голода. — Сейчас проверим, насколько у тебя хватит остроумия, когда я буду внутри, — он проводит головкой по её влажным складкам, дразня, мучая, заставляя выгибаться в попытке поймать его. — Боишься? — Боюсь только одного: что ты не оправдаешь моих ожиданий, — выпаливает она, но голос предательски дрожит, срывается на последнем слове. Он медленно входит. Мисаки чувствует жгучую боль, разрывающую изнутри, сменяющуюся невероятным, невозможным чувством наполненности. Ей кажется, что он заполнил всё — каждую клеточку, каждый миллиметр её тела. Она вскрикивает, впиваясь ногтями в его плечи так, что, наверное, останутся синяки. Усуи шипит сквозь зубы, застывая, давая ей привыкнуть. На его лбу выступает пот, желваки ходят на скулах. — Черт, какая же ты тесная, — выдыхает он, упираясь лбом в её лоб, тяжело дыша. — Расслабься. Или мы тут до утра простоим в позе статуй. Я, конечно, люблю на тебя смотреть, но не так статично. — Сам расслабься... — цедит она сквозь зубы, чувствуя, как слезы застилают глаза. — Нечего было... таким большим... вырастать... надо было... скромнее быть... — Больно? — спрашивает он тише, и в голосе проскальзывает что-то, очень похожее на заботу. Он проводит рукой по её щеке, вытирая непрошеную слезу. — Терпимо, — выдыхает Мисаки, собирая остатки гордости. — Для первого раза... могло быть и хуже. Например, если бы это был кто-то другой. С менее впечатляющими... параметрами. Усуи ловит движение её бедер навстречу и начинает двигаться. Медленно, глубоко, позволяя ей почувствовать каждый миллиметр, каждый дюйм. Он не смотрит в сторону. Его взгляд прикован к месту их соединения — завораживающее зрелище, от которого у Мисаки темнеет в глазах. — Посмотри, — шепчет он хрипло, беря её за подбородок и заставляя посмотреть вниз. — Видишь? Ты принимаешь меня. Вся. Полностью. В этом кабинете, где ты строишь из себя неприступную королеву, ты сейчас подо мной, на мне, вокруг меня. И пахнешь так, что я готов трахать тебя до утра, до рассвета, до тех пор, пока не забуду своё имя. Картина, которую он заставляет её увидеть — их тела, соединенные в одно целое, — становится последней каплей. Стыд смешивается с возбуждением в гремучую смесь, и Мисаки чувствует, как внутри всё сжимается сильнее, обхватывая его. — Строю? — выдыхает она, с трудом ворочая языком. — Я и есть неприступная. Просто ты... как таран... пробил стену... в одном конкретном месте. — В самом лучшем месте, — усмехается он, ускоряя темп, входя в ритм, от которого у неё рассыпаются мысли. — И знаешь, Аюдзава... — он наклоняется к самому её уху, его дыхание обжигает кожу, а голос становится тихим, вкрадчивым и опасным, — этот твой Хината... твой драгоценный друг детства, который так хочет с тобой встречаться, который смотрит на тебя щенячьими глазами... Мисаки вздрагивает, услышав это имя в такой момент. Оно врывается в их интимный мир, как холодный сквозняк. — Что?.. — выдыхает она. — Что бы он с тобой сделал? — шепчет Усуи, продолжая ритмичные, глубокие толчки, от которых у неё подгибаются пальцы ног. — Водил бы в кино? Держал за руку? Целовал в щечку на прощание и бежал домой, счастливый? — его голос становится ниже, пропитанный насмешкой и собственнической яростью, которую он даже не пытается скрыть. — Он бы никогда не посмел сделать с тобой ЭТО. Никогда бы не трахнул тебя на столе, слушая, как ты скулишь подо мной. Никогда бы не узнал, как ты пахнешь, когда течешь от одного моего голоса. Никогда бы не увидел тебя такой — раскрасневшейся, растрепанной, моей. Мисаки пытается что-то сказать, но слова застревают в горле, разбиваются о ритмичные толчки. — Ты только моя, — рычит Усуи, вбиваясь глубже, жестче, почти до боли. — Слышишь? Только моя. Не его. Ничья больше. Моя. И не смей даже думать о нем, когда я внутри тебя. Когда ты вся — моя. — Я и не думаю... — выдыхает она, и это чистая правда. В голове нет никого, кроме него. Только Такуми. Только его запах — кофе, пот, возбуждение. Только его руки, сжимающие её бедра до синяков. Только он — везде, внутри и снаружи. — Хорошо, — усмехается он, снова ускоряясь. — Потому что я сделаю с тобой такое, о чем он даже мечтать не смел. Я уже делаю. И буду делать. Снова и снова. — Такуми... быстрее... — вырывается у неё помимо воли, помимо гордости, помимо всего. — Попроси как следует, — усмехается он, не сбавляя темпа, глядя в её затуманенные глаза. — Скажи, чья ты. — Твоя... — всхлипывает она, сдаваясь окончательно. — Громче. Чтобы стены слышали. Чтобы этот кабинет запомнил. — ТВОЯ! — кричит она, теряя контроль, разбивая последние барьеры. — Только твоя, Такуми! Ничья больше! Никогда! — То-то же, — выдыхает он довольно и вбивается в неё с новой силой — ритмично, глубоко, почти жестоко, но именно так, как нужно, чтобы звезды взрывались под веками. Звуки их тел — влажные, хлюпающие, неприличные шлепки — заполняют кабинет, смешиваясь с её прерывистыми стонами и его тяжелым, рваным дыханием. Массивный стол ходит ходуном, скрипят старые половицы, и кажется, еще немного — и эта рухлядь развалится под ними, похоронив под обломками всю школьную бюрократию. И в этот момент за дверью раздаются шаги. Мисаки замирает. Сердце пропускает удар, потом еще один. Её глаза распахиваются в ужасе, зрачки расширяются до предела. Она зажимает себе рот обеими руками, чувствуя, как мышцы внутри непроизвольно сжимаются вокруг члена Усуи мертвой хваткой от страха. Кто-то идет по коридору. Шаги приближаются. Цок-цок-цок. Каблуки. Учитель? Охрана? Директор? Усуи тоже замирает, но только на секунду. В его глазах вспыхивает опасный огонек — смесь адреналина и азарта. Вместо того чтобы остановиться, он кладет ладонь ей на рот, плотно, не оставляя возможности для звука, и начинает двигаться снова. Быстрее. Жестче. Глубже. — Нет... — мычит Мисаки в его ладонь, пытаясь вырваться, отстраниться, но он держит крепко, прижимая к столу весом своего тела. — Тсс, — шепчет он ей на ухо, продолжая ритмичные толчки, от которых у неё закатываются глаза. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Чтобы они узнали, какая их драгоценный президент на самом деле? Тогда молчи. И постарайся не кончить слишком громко. Хотя, судя по твоему запаху... — он шумно вдыхает у её виска, — ты уже на грани. Я чувствую это. Твой аромат стал гуще, тяжелее. Его свободная рука скользит вниз по животу и находит клитор. Он начинает массировать его интенсивно, быстро, точно, в ритм толчкам. Двойное воздействие разрывает Мисаки изнутри на атомы. Ужас быть пойманной, униженной, выставленной на посмешище и невероятное, животное, первобытное возбуждение смешиваются в коктейль, от которого темнеет в глазах, а тело перестает подчиняться. — Такуми... я не могу... — беззвучно шепчет она в его ладонь, задыхаясь, захлебываясь ощущениями, но даже сейчас, на грани безумия, находит силы прошипеть: — Ты... специально... извращенец... маньяк... — Конечно специально, — выдыхает он ей в ухо, ускоряясь до предела. — Хочу, чтобы ты запомнила этот момент навсегда. Твой первый раз был не просто на столе, а под дверью у всего мира. С риском быть пойманной. С адреналином в крови. И ты была великолепна. Особенно этот запах. Страх и похоть — лучший парфюм. Я буду его помнить всегда. Всегда. Шаги звучат прямо под дверью. Луч фонарика скользит по щели, разрезая темноту коридора тонкой полоской света. Усуи, глядя ей прямо в глаза немигающим взглядом хищника, делает последний, самый глубокий, самый сокрушительный толчок и еще сильнее давит пальцами на клитор, растирая, доводя. Мисаки кончает. Оргазм накрывает её цунами — безжалостным, всепоглощающим. Её тело выгибается дугой, сотрясаясь в конвульсиях, мир взрывается фейерверками под веками, и если бы не ладонь Усуи, её крик разнес бы крышу школы. Она чувствует, как внутри неё пульсирует его член, как он изливается горячими, мощными толчками, заполняя её до краев, зарываясь лицом в её плечо, чтобы заглушить собственный стон — хриплый, рваный, совершенно нечеловеческий. Шаги за дверью затихают. Человек постоял пару секунд — показалось? услышал? — и пошел дальше. Луч фонарика исчез. Несколько минут они висят друг на друге, тяжело дыша, в полной темноте, лампа сбита на пол при последнем особо энергичном толчке. Усуи всё ещё внутри неё, и Мисаки чувствует, как по ноге стекает что-то теплое и липкое. Наконец она приходит в себя, хватает ртом воздух и, собрав остатки сил, выдыхает ему в плечо: — Ну что... доволен? Свою самооценку... поднял? Заодно и Хинату вспомнил... ревнивый идиот... маньяк с фетишом на запахи... Усуи поднимает голову, смотрит на неё мутным, поплывшим взглядом и усмехается — сыто, довольно. — Не то слово, — хрипит он, проводя языком по её соленой от пота коже. — И да, я ревнивый. Очень. Патологически. И ты только что доказала, что выбираешь меня, а не его. Каждым своим вздохом. Каждым содроганием. — Я ничего не доказывала... — бормочет Мисаки, но предательский румянец заливает щеки даже в темноте. — Доказала, — он целует её в висок, неожиданно нежно, почти благоговейно. — Каждым миллиметром внутри. Каждым звуком, что срывался с твоих губ. — И вообще... вынь уже... тяжело... и липко... — она морщится, пытаясь отстраниться. Он медленно выходит, и она вздрагивает от внезапной пустоты, от ощущения потери. Усуи смотрит на неё сверху вниз, поправляя свою одежду с ленивой грацией. — Лежи. Я принесу салфетки. И воду. Тебе нужна вода. — Сам виноват, — бормочет Мисаки, пытаясь сесть ровно и не смотреть на беспорядок, который они устроили. — Устроил тут... потоп на документах. Потоп страсти, блин. Теперь отчеты за октябрь пахнут тобой. И мной. И всем подряд. Усуи, уже идущий к шкафу в углу кабинета, останавливается и оборачивается. В его глазах пляшут чертики — знакомые, бесячие, любимые. — Тобой, — поправляет он. — Они пахнут тобой. И сексом с тобой. И я теперь буду знать, чем именно пахнет возбуждение Мисаки Аюдзавы. Её оргазм. Её счастье. — Он делает паузу. — Лучший аромат в мире. И пусть твой Хината хоть занюхается всеми цветами Японии — у него никогда не будет этого. Никогда. — Иди уже, — Мисаки запускает в него сломанной ручкой, но промахивается — руки до сих пор дрожат. — И не смей нюхать отчеты! Я серьезно, Усуи! Он ловко уворачивается и скрывается за дверью подсобки. Слышно, как он там чем-то гремит, ищет. Мисаки остается одна. Растрепанная, в порванной рубашке, на столе, залитом потом, слезами и другими жидкостями. Бумаги валяются на полу в живописном беспорядке. Она закрывает лицо руками и вдруг, против воли, улыбается. Потом фыркает. Потом смеется — тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью. "Черт бы побрал этого Усуи. И его проклятый нюх. И его ревность. И его руки. И его... — она зажмуривается, — всё. И почему мне это чертовски нравится? Почему я хочу, чтобы он вернулся?" Из подсобки доносится его голос: — Аюдзава, у тебя есть предпочтения по марке салфеток? Или сойдет любой вариант? — Любой, идиот! — кричит она в ответ. — Просто неси уже! Она слышит его усмешку, и сердце пропускает удар. Самый счастливый удар в её жизни.