Американец по-русски

— Ну куда ты бросаешь!.. — психует, выпадая на ногу, Илья и взмахивает раздраженно руками, пока катит после неудавшегося выброса риттбергера: — Я вообще куда-то вбок!... — Да это ты бросил сейчас, не пошел нормально, Илья... — Ты в тройной меня бросать должен, а не в одинарный! — У тебя рука где была! — Прекратите! — одергивает их Арутюнян, приблизившись к ним от борта. — Один бросил неправильно, другой не сгруппировался! Еще раз делаем. Илья, — он берет его руку, располагая на уровне живота, чтобы зафиксировать будущее положение на выбросе, — рука идет вот так. Никак иначе. Локоть никуда не уходит, Илья. На индивидуальных подкатках всегда так — Раф спокойно повторяет в тысячный раз, Илья бесится, опуская руки, а Петя терпит до последнего и не отвечает на эти всплески эмоций. Теперь, когда Илья взмахом руки показывает, что ему нужно время, Петя останавливается у борта и пьет из спортивной бутылки воду — шесть лет они катаются в паре под руководством Арутюняна и шесть лет при наборе формы после межсезонья происходит одно и то же. Пока Петя стоит у борта, Илья наматывает несколько кругов по льду и заходит в четверной лутц — козырь их пары. Пока остальные парники-мужчины едва выезжают квадтулупы и квадсальховы, они уже три года успешно исполняют параллельный квадлутц на соревнованиях и держатся в топе. Впрочем, проблемы возникают и с ним — перестроившийся давно организм омеги все равно не обладает той же выносливостью, что организм альфы. Лезвие конька опускается на поверхность льда, Илья спокойно выезжает твиззлами и снова идет наматывать круги, растирая пальцы рук меж собой. Арутюнян ловит его за локоть в тот момент, когда он проезжает мимо, и, заставив замедлиться, двигается вместе с ним. Они говорят о чем-то, и Илья активно жестикулирует, пока выговаривается на английском: все-таки привычка из детства и юности в Америке осталась. Сейчас ему двадцать — а он все такой же, как прежде, и Арутюнян, привыкший к этому, только тушит внутренний пожар и хлопает его меж лопаток успокаваиюще. Петру двадцать два — и он в разы спокойнее, разумнее. В конце концов, он не может быть иным — давным-давно ему пришлось закончить с любимым одиночным, переехать из России в Америку за новыми перспективами (в кабинете чиновники ему так и сказали: «Сборной не дадим, нас не устраивают результаты», хотя тогда Петя был шестым на Чемпионате , при дикой конкуренции), встать в пару с тонким-звонким Ильей, которого оставляет партнер, больше не находящий в себе сил терпеть его психи и бросать подрастающее, набирающее вес тело в выбросы и подкруты. Два года они притирались друг к другу — Илья кричал, бросался чехлами в подтрибунке, когда Петя в очередной раз ронял его с поддержки и хватал за бедра, и плакал навзрыд, когда срывал тогда еще тройной лутц. А потом все изменилось — Илья успокоился отчасти, стал вдумчивее, а затем они впервые поцеловались в Нью-Йорке. Но все-таки иногда его до сих пор прорывает, как и сейчас. Но Петя терпит, снисходительно улыбается, целует его в лоб после успокоения и снова идет с ним на прокаты. Впрочем, сегодня произвольную они срывают почти целиком — Илья сначала теряет каскад, запнувшись после четверного тулупа, затем падает с выброса риттбергера, путается в руках на вращении и финально жесточайше падает с четверного лутца, откатываясь в борт. После финальной позы, в которой Петя держит его на руках, Илья садится на лед и плачет, закрыв лицо руками, и Арутюнян молча смотрит на своего разбитого подопечного. Очень гнетет Илью грядущая Олимпиада в этом сезоне, потому что на прошлой он упал с четверного тулупа и из-за этого они с Петей оказались аж шестыми. А Петя не винит за прокат, опускается рядом на колено, берет его за руку в черной перчатке костюма, ласково целует в висок, отодвинув русые чуть влажные пряди, и помогает подняться, когда встает на ноги сам. Выдохнув, Петя гладит его большим пальцем по ладони, когда они едут вдоль борта, держась за руки, и похлопыванием приглашает зайти на выброс еще раз. Покачавший разочарованно головой, Илья все-таки соглашается — начинает набирать скорость и через двадцать секунд выезжает идеально чистый, докрученный и додержанный выброс риттбергер. После с улыбкой Петя обнимает его, бесшумно касается губами его макушки и буквально тянет к борту, за которым сидит Арутюнян. Сейчас Илью долго будут отчитывать за ошибки в прогоне, и он знает это, потому так неохотно движется к тренеру. — Я его неудачно бросил, — тут же берет на себя вину Петя, чтобы хотя бы оправдать выброс. С прыжками он, увы, ничего не может поделать, Илья сам вошел и прыгнул так, как прыгнул. Арутюнян благосклонно кивает — знает, что Петя лжет. Но это ложь во спасение. — Но четверные-то Илья прыгал сам. Я по заходу переживал за Петра, думал, сейчас не сделает, и ты сбоку там, — указывая ладонью в сторону, где поставлен каскад, говорит Раф, — свой кувырок сделал. Ну что такое, Илья? — Не в ногах... — Идите на каскад еще раз. Раф ограничивается лишь замечанием о каскаде, чтобы не бить в треснувшее и без его слов сердце своего питомца. Все-таки он не способен быть таким жестоким, как множество других тренеров. И когда Илья падает с четверного тулупа, а Петя чисто прыгает секвенцию из него и двух двойных акселей, тот за бортом всплескивает руками и подскакивает на месте. Но не говорит ничего, лишь указывает ладонью идти снова — и Илья, выпав после тулупа, в степ-аут, бросает неуверенный взгляд на Петю, который немного тормозит, давая догнать, и они впервые за эту тренировку делают секвенцию до конца вместе. Но собой Илья все равно разочарован ужасно, словно он опять на олимпийском льду и допускает там такую же ошибку, как прежде. Мысленно он предвкушает мгновение, когда упадет, когда его ладони почувствуют холод льда, когда поднимется и как в конце программы закроет лицо руками, опечаленный и ужаснувшийся собственной ошибкой. Как в прошлый раз. И теперь Илья слишком часто думает об этом, когда приближаются старты и когда его жизнь начинает концентрироваться на элементах и программах. Еще минут пятнадцать Арутюнян гоняет их от элемента к элементу — то отправляет на подкрут, то требует каскад, то указывает на место тодеса, то настоятельно рекомендует приземлить выброс флип из второй части программы. Произвольная из Ильи выжимает все соки уже несколько сезонов, в отличие от Пети, который бодро и живо идет от элемента к элементу и тянет на себе Илью, который не входит в очередную поддержку или срывает уровень парного вращения. И если короткую программу Илье катать легче — резвое испанское танго разгоняет по венам кровь и делает из него настоящего актера, то с произвольной начинаются проблемы — они катаются под обработку «Лунной Сонаты» и пятой симфонии, изображая расстающуюся пару, которая не может друг без друга. Да, фанаты уже приписали им другой образ — Шейн Холландер и Илья Розанов. И Илья с Петей даже пошутили однажды о том, что поставят показательный для услады глаз фанатов именно по этому сериалу, но легче катать тяжелую драму не стало. Под такую уничижающую музыку легче простого валиться с прыжков, терять уровень вращения или вываливаться на бедро из выброса, закусывая губу. — Готов? — мягко спрашивает у задумавшегося Ильи Петя, поглаживая его запястье большим пальцем. — Да, Петь, да. Давай. Илья оставляет его за спиной, чтобы встать в начальную позу, и закрывает лицо ладонями в темных перчатках. На самом деле, лучше не придумать — он успевает выдохнуть и вдохнуть за эти мгновения перед стартом, пока Петя пилит его русый затылок уверенным, тяжелым взглядом, протянув к нему правую руку как первый сигнал к примирению. Музыка начинает играть тихо, вкрадчиво, подбираясь ближе, заставляя Илью нервно выдохнуть перед тем, как открыть лицо свету. Петя обнимает его плечи, разворачивает к себе, и Илья абсолютно забывает все, что было до каскада, так уж хотел его сделать на этот раз — и у обоих получается чистейшая секвенция из четверного тулупа и двух двойных акселей. Идущий практически следом выброс риттбергер Илья удерживает на морально-волевых — едва чиркает лезвием свободной ноги об лед. И уже сейчас он чувствует усталость в ногах, пока Петя ведет его вдоль малого борта за обе руки. Подкрут привносит ясности в разум — и на хореографии Илья, по ощущениям, включается даже больше Пети, который всегда контролирует ситуацию и не позволяет себе погрузиться в образ чересчур сильно. Как минимум ради безопасности. Илья запрокидывает голову, когда Петя поднимает его в поддержку лассо, и чувствует мягкость, осторожность чужих ладоней из-за хвата кисть-в-кисть. Его бесшумно опускают на лед, снова берут за руки и ведут на следующий элемент, хотя Илья чувствует в себе норова для яркого проявления хотя бы собственного «я», не то что образа. На вращение они заходят по-разному — Илья заезжает спиралью, а Петя — корабликом на прямых ногах. Выполненное на четвертый уровень, оно ощущается очень энергозатратно, не говоря уж о том, что Илья слышит чужое тяжелое дыхание у себя за спиной, когда остается в воздухе, оторвав обе ноги ото льда и крепко сжав пальцы Пети в хвате. И они идут на четверной лутц. Он намеренно стоит в прокате именно так — разогнать кровь, почувствовать лед, хотя и риск срыва велик, причем очень. Также музыкально именно в эти мгновения идет самая сильная часть, поэтому обсуждений практически не было: под такое сорвать элемент стыдно. И сейчас они оба выезжают его, не пошатнувшись, и практически тотчас берутся за руки, чтобы сходу, на адреналине, идти в выброс флип. Илья слышит тонкий звук собственного зубца, отталкивающегося ото льда, и через мгновение приземляется, мягко разводя руки в стороны для равновесия. Он видит улыбку Пети, выбросившего его и дожидавшегося приземления чуть поодаль, и сам не сдерживается от короткой радости. Но долго не тешит себя — настраивается на сменяющуюся музыку, разгоняется, «отдаляясь» от Пети, и тот догоняет его, простирая перед собой руки, и за несколько секунд они заходят на вторую поддержку — Илью мягко поднимают за бедро, и он располагается в воздухе вертикально, словно свеча, головой вниз, видя перед собой лицо Пети, так легко его закинувшего себе на плечи и теперь удерживающего в таком опасном положении. Тотчас после выхода Илья опускается на колени, закрываясь локтями, пока Петя вблизи него делает бедуинской прыжок. Затем его поднимают за локти со льда, прижимают к себе, и Илья, отталкиваясь, выпрыгивает в оригинальную подпрыжку, но принимает таки следом протянутую руку — и они идут на последнюю поддержку. Илья легко взмывает надо льдом, чувствуя руки Пети на талии, и закрывает лицо ладонями снова, чувствуя иронию в том, что Арутюнян оставил столько проявлений его слабости в программе. Хотя артистичность есть артистичность. Впрочем, завершающий программу тодес получается лишь на второй уровень: Илья остается выше чужого колена, а Петя, чувствуя недостающую скорость, слишком рано расправляет его. И в знак окончания Илью подхватывают на руки, и он вновь закрывает лицо ладонями, прижимаясь к чужой груди щекой. — Другое дело! — довольно замечает Раф, но неодобрительно качает головой: — Но тодес, Петя... Рано ты его доставать начал, он бы достоял. Прыжковые — отлично. Выбросы как по учебнику. Очень хорошие выбросы... Илья, верь в себя чаще, ты хорошо ехал, Петя тебя к концу таки растормошил, я увидел образы ваши в первый раз за сегодня! Илья, согнувшись и сжав пальцами колени, немного едет вперед и старается отдышаться после проката, в то же время его пытаются сначала поймать за локоть, а затем уже легко приобнимают со спины. С улыбкой долгожданного удовольствия Петя дожидается, пока он расправится и подастся ближе, и только тогда коротко целует его в губы, прижавшись лоб в лоб. Илья прикрывает глаза, когда его целуют, и привычно кладет ладонь на чужую спину, теснясь.

***

Дверь темного автомобиля захлопывается за садящимся на пассажирское кресло Ильей. Убравший прежде в багажник свою спортивную сумку, теперь он молча перебирает в пальцах брелок на ключах от их квартиры. Несмотря на удавшийся прокат, он все равно выглядит разочарованным по итогам этого тренировочного дня. После льда с Рафом они молча просидели за обеденным столом за обедом, говорили только о технических моментах на хореографии и перед еще одним льдом лишь перекинулись парой фраз о подкруте, в котором Илья почувствовал себя неудобно на полу. В таком настроении Илью Петя старается не донимать, только смотрит через зеркало на его задумчивое лицо и заводит двигатель автомобиля. Он ждет его минут десять, зная, что тот говорит с Арутюняном, но не решается узнать — о чем именно. — Заедем поужинать куда-нибудь? — Не хочу, — машет головой Илья, и русые пряди падают на высокий лоб. По его неспокойному, трудно различаемому лицу все-таки Пете видно, как тревожит его их нынешняя форма. Иногда даже может показаться, что Петя совсем не переживает насчет их прыжков и выбросов, садится за руль чистым и безэмоциональным, по дороге движется мягко, без выяснения отношений. И Илья хочет зацепить его каким-нибудь замечанием насчет выброса, напомнить о том, кого винит в своих ошибках сегодня, но закусывает губу и отворачивается в окно. Но с места Петя не трогается, и шумящий едва слышно двигатель напрягает Илью — ему так и хочется сесть за руль самому, добраться до их многоквартирного дома с оранжевыми вставками и осесть за плейстейшеном. — Илья, меня волнует... Волнует то, что ты слишком закапываешь нашу пару после каждой ошибки. И ты еще пытался говорить с Рафом о четверном выбросе. Мы тройные-то... — Это разное! — Окей, — он кивает, но не соглашается. — И все-таки. Ни о каком четверном выбросе не может идти речи, пока я бросаю тебя в тройной и замираю в ожидании, приземлишь ты его или нет. Что говорить о четверном? Я тебя в него не вброшу. Тем более, все наши главные конкуренты травмированы, у нас... У нас высокий рейтинг, нас любят и судьи, и зрители, мы выступаем за такую сильную федерацию, и от нас требуется как минимум не ошибаться на привычных элементах. Шесть лет, Илья, мы рука об руку, и ты все равно не чувствуешь, как я тебя выкидываю, если нервничаешь или думаешь о той Олимпиаде. А это очень непродуктивно. Я очень хочу получить золотую медаль Олимпийских игр вместе с тобой. Знаешь, когда я нервничаю, я всегда обращаюсь к Богу. Отец, когда я еще тренировался в России и выступал за нее, научил меня обращаться к Богу, молиться... Сейчас, в Америке, я практически не молюсь, но когда вижу тебя в таком состоянии... Мне хочется снова начать делать это. И я бы предложил тебе... — Петя, нет, я никогда... Никогда не делал этого. Это непродуктивно. Меня всегда учили надеяться только на себя, а не на абстрактного... Не на абстрактное Божество. Как я буду идти на четверной — и молиться?! — Он бы вышел из автомобиля, если бы Петя не тронулся во время его реплики. — Нужно больше тренироваться! — Илья... Петя качает головой и морщит лоб. — Чтобы у тебя возобновились боли в спине? Чтобы мы отказались от четверного лутца по итогам подготовки и вышли с тройным на Чемпионат Америки? Чтобы не отобрались вообще? Мы — одна из гениальных пар штатов сейчас, осталось разобраться с твоей... Твоей тревогой. Тогда мы обойдем всех на десятки баллов. — Петя. Безэмоционально обернувшись, Петя осматривает его, а затем, не отпуская руля левой рукой, правой тянется за ремнем безопасности и перекидывает его через голову Ильи. Только затем он щелкает своим и молча продолжает ехать по территории ледовой арены. — Петя, я не буду молиться перед четверным. Как минимум не поймет папа. — Но ты попробуешь. Ради меня. И ради нашей пары, разумеется.

***

Это я, пойман в твою сеть.

Подойди ко мне поближе,

Умереть, дай мне умереть,

Дай мне выжить, дай мне выжить.

Полную темноту олимпийской арены разрезает точечный луч софитов — Петр отталкивается руками от борта, шагами достигает центра льда и закрывает глаза ладонями. Его костюм блестит под светом — темно-синий градиент переливается и демонстрирует смотрящим каждую мышцу. Да, в Америке никто не поймет текста — но все почувствуют душу. И обязательно будут смотреть в России. Он стоит в одиночестве лишь несколько секунд — затем распахивает лицо свету, умывается им и двигается к сокрытому темнотой короткому борту, рассекая по огромным расстояниям быстрыми, но плавными движениями.

Эта волна с моря на сушу.

Это война мягких игрушек.

Это на каждой из планет.

Боги выключили свет.

Собирающиеся в единый луч софиты тухнут, пряча Петра от глаз зрителей показательных на его второй Олимпиаде. Затихает весь зал.

Это я, слышишь, это я.

Видишь, это все, что от меня осталось.

Это я, не успел понять.

К сердцу привязать, чтобы не отвязалась.

В привычной версии делают небольшой мягкий проигрыш — и во время вновь зазвучавших строк свет озаряет всю арену и открывает чужим внимательным глазам Петра, держащего в поддержке кисть-в-кисть Илью. Его костюм соткан из противоречий — при темных штанах его грудь пополам рассечена полосой, отделяющей белую и черную стороны. Русые, зачесанные назад волосы развеваются в движении, когда его осторожно опускают на лед — и они двигаются вдоль бортов, взявшись за руки, заходя на выброс. Точно в музыку Петр бросает его в риттбергер — и Илья выезжает, победно вскинув руки.

Малости, самой малости

Ты у неба так просила.

Слабости, дай мне слабости,

Дай мне силы, дай мне силы!

В оригинальной подпрыжке Илья отворачивается от движущегося к нему Петра, пробегает до середины ледовой арены и останавливается, отчего крупицы льда разлетаются из-под лезвий его коньков. Он опускается на колено, закрывая лицо, и только догнавший его Петр садится позади, обнимает за плечи, раскачивает — и их руки движутся в хореографии идеально синхронно. А затем они поднимаются вместе, и Илью под руки поднимают наверх: он подтягивает к груди колени, чтобы без особых усилий Петр мог дать движение и сделать несколько оборотов на льду на месте. И затем Илья спрыгивает с рук, делает несколько шагов вперед — и оборачивается, протягивая руку.

И полетят черные искры,

Мы как любовники рецидивисты,

Скованы тишиной вокруг,

Боги выключили звук.

Ласково взявший его за запястье Петр легко набирает для них обоих скорость и от длинного борта выбрасывает его в тройной флип. Мягко, с запасом приземлившийся Илья после выезда опускается в кораблик — и уже из него Петр выводит его в тодес. После него Илью он поднимает на руки, делает оборот на льду и опускает — они становятся в вальсовую позицию и кружатся вдоль длинного борта аккуратными тройками. Под тихую, спокойную часть они делают несколько твиззлов и скоб поочередно и в окончание идут на прыжок. Заходят на него они поддержкой за бедро, и Илья очень старается перестроить голову сейчас, когда опускается обратно на лед и за несколько секунд ловит все нужные ощущения. У короткого борта они разделяются и едут в разные стороны, вдоль длинных, а при приближении к другому краю оба разворачиваются спиной и с глубоких внешних дуг прыгают тройной лутц навстречу друг другу. Илья, выехав, сжимает пальцы вскинутой ладони и сразу оказывается подхваченным на руки, чтобы закружиться в движении и откинуться назад. Уже после основных элементов они могут насладиться мгновением целиком — и Илья, когда наконец встает на лед снова, сначала делает короткое движение выезда и под усилием рук Петра перемещается на его спину. Его сцепленные голени и талию крепко держат, поэтому он простирает руки к трибунам и в окончании поддержки спускается на лед позади Петра, держась за его пояс. Они останавливаются, и Илья обнимает его со спины, прижимаясь щекой к лопатке, и сцепляет пальцы между собой на его торсе. В начале опустивший раскрытые в бессилии ладони Петр теперь накрывает своими чужие и лишь слегка оборачивает голову к Илье, закрывшему глаза. Когда музыка затихает, а трибуны взрываются, Петр, не разнимая его рук, делает оборот на льду и целует Илью в висок, улыбаясь. Прежде не любивший проявлений чувств на публике Илья сам обнимает его за шею и позволяет себя оторвать ото льда, чтобы покружить. Они смеются, когда слышат свист с трибун и видят взгляд Арутюняна из-за борта, и благодарят зрителей уже привычным прощанием после выступлений. — Olympic champions in pair skating Ilya Malinin and Petr Gumennik.